jokes


Молочное газдовство.
Прекрасная корова у васъ, хозяинъ! — говоритъ лѣсникъ,
— А сколько она даетъ вамъ молока?
— Та даколи дасть и пять литеръ въ день.
— А сколько идетъ у васъ на продажу?
Въ добрый день такъ и всѣ осемь литеръ продаме.

jokesbullet

Пріятельское утѣшеніе.
— Я така несчастна! — плачетъ Анна.
— Почему? — просится ей пріятельница.
— Потому, что я начинаю убѣждатися въ томъ, что мой мужъ женился на мнѣ только изъ-за моего приданаго.
— Не плачь! Памятай, что въ самомъ подлѣйшемъ всегда есть своя добрая сторона.
— Интересно, якую добрую сторону ты можешь найти въ данномъ случай?
— То, что твой мужъ, оказуется, не такій уже глупый, якимъ онъ высмотряетъ.

jokesbullet

Страшная угроза.
Когда въ Пекинѣ однажды арестовали представителя совѣтской власти, изъ Москвы была дана телеграмма китайскому правительству съ требованіемъ тотчасъ-же выпустити на свободу арестованнаго. Въ противномъ случаѣ Кремль угрожалъ арестомъ ректору Китайскаго Университета въ Москве.
Зачудованныя китайскія власти скоро телеграфировали:
— Кто является ректоромъ Китайскаго Университета?
— Карлъ Радекъ, — послѣдевалъ ответъ.

jokesbullet

Привольная жизнь.
Въ Москвѣ встрѣчаются москвичъ и пришовшій изъ провинцій. Посдѣдній освѣдомляется о житьѣ-бытьѣ своего знакомаго и чуетъ такій отвѣтъ:
— Ничего, жіеме якъ Ильичъ
Провинціалъ знаетъ. что Ленинъ умеръ и бальзамированное его тѣло въ мавзолеѣ, зачудовано спрошуется:
— Якъ такъ?
— Та такъ, чуетъ отвѣтъ, ни не кормять, ни не погребають.

jokesbullet

Пока не поздно!
Якій-то гражданинъ кинулся съ моста въ воду, но его спасли проходящіе. Неудачникъ самоубійца заявилъ еднако, что его не потребно было спасати, ибо онъ и такъ утопится.
Дѣло происходило въ Москве.
— 3ачемъ топитися? — спрошувалися его прохожіе. — Вѣдь началася другая пятилѣтка и Сталинь обѣщалъ, что по законченіи ей, мы всѣ будеме богаты и счастливы.
Довольно съ мене тихъ обѣщаній, сказалъ бѣднячиско. — Послѣ первой пятилетки невозможно было достати ни молока, ни хлѣба, ни яецъ, ни мяса. Теперь я боюся, иослѣ второй пятилѣтки исчезнетъ и вода. Прото я долженъ скорше затопитися, пока еще есть достаточно воды.

jokesbullet

Православный и Уніатъ.
Скажите мнѣ Иване, чому то уніатскіе бискупы и «превелебные» не отдаваютъ намъ нашихъ церквей?
— Ибо они чекаютъ, чтобы тоты церкви погнили.
— А почему уніатскіе «превелебные» уже не женятся?
— Бо маютъ «родачки» и «кухарки»
— А якъ дакто изъ нихь не маетъ?
Но, то онъ себѣ дуже легко найдетъ.

jokesbullet

Педрило и Придворный.
Одинъ разъ перечился Педрило съ дорослымъ, но малоумнымъ придворнымъ. Послѣдный наконецъ утратилъ терпѣніе и уже не будучи въ себе закричалъ:
— Мовчи, Педрило! Ибо иначе я сховаю тебе до кишени.
— Не думаешь ли ты, что лучше бы мене сховати въ свою голову; тамъ дуже много пустоты, — холоднокровно отвѣтилъ Педрило.

jokesbullet

Кума Анна и кума Марія.
Буду васъ барзъ просити, кумо Маріо, чтобы вы были таки добры и сказали мнѣ, что якая разница есть между бандурками и уніатами?
Запамятайте себи, кумо Анно и дѣтямъ своимъ повѣдайте, что скору изъ бандурокъ мы лупиме и ѣме бандурки, а уніатскіи целибатники лупятъ изъ насъ скору и пожирають нашу восточную вѣру и обрядъ.

jokesbullet

На Маковицѣ.
Православный: — Слава Іисусу Христу!
Уніатскій священникъ: — Слава и на вѣки! Я чулъ Петре, что и ты уже присталъ до тихъ кривославниковъ?
Православный: — А что то лемъ такіи кривославники?
Уніат. священ.: — То, сыну, такіи люди, что кривою дорогою идутъ до познанія Бога.
Православный: — О, то я уже теперь розумію! Тогди значится, что до тихъ кривославниковъ и вы, пане превелебный принадлежите, ибо вы вѣрите въ Бога кривою дорогою, черезъ Римъ, а мы русскіи селяне — православны, бо у насъ Головою Церкви Самъ Христосъ, Богъ небесный, до Котораго мы и молимся.

jokesbullet

Американскій репортеръ въ Совѣтской Россіи.
Пришелъ американскій репортеръ до Совѣтской Россіи и попросилъ якого то тамъ урядника, чтобы онъ далъ ему докладъ объ экономичной ситуаціи въ державѣ. Урядникъ поспѣшилъ, однако ніякого докладу не написалъ, лише озаглавилъ его словомъ «ДОКЛАДЪ». Удивленный американецъ спросился, что чему онъ не написалъ ему докладъ, а подаетъ ему чистый паперь? Но урядникъ въ той же самый часъ пояснилъ ему, что словомъ. «Докладъ», изчерпуется весь докладъ, ибо зачеркнувши букву: «Д», увидимъ цѣлую нашу бѣду съ «ОКЛАДАМИ». Когда же зачеркнеме букву «О», то припомянеме себѣ той богатый «КЛАДЪ», якимъ была Россія, а если еще зачеркнеме букву: «К», то припомянеме себѣ, что въ Россіи вмѣсгѣ былъ и «ЛАДЪ». Не любилося тое большевикамъ, то они зачеркнули и букву: «Л», а построили такимъ способомъ для Россіи «АДЪ» (пекло).

jokesbullet

И другая голова.
Одного разу въ церкви священникъ говорилъ проповѣдь, въ которой онъ приравнювалъ члены человѣческаго тѣла до Церкви. Уста, говорилъ, служатъ для проповѣдыванія Слова Божаго, сердце—то любовь, соединяющая насъ въ Христѣ, ноги—ходити въ Бозѣ, руки работати для олижнихъ, а такъ вмѣстѣ все тѣло — Церковь. Начальникомъ тихъ всѣхъ членовъ тѣла есть голова, которая управляетъ каждымъ изъ нихъ. Такъ само головою Церкви есть Христосъ, Которому мы покланяемся.
— Скажите, дорогіи братья сестры, что якъ бы вы отнеслись до того, когда бы на тѣлѣ выросла еще другая голова?
— То была бы кара Божія, отвѣтили вѣрники.
— Тогда же знайте, что въ римо-уніатской Церкви — кромѣ Головы Іисуса Христа, есть еще и другая голова—римскій папежъ.

jokesbullet

Зналъ своихъ дуже добре.
Чтобы притягнути маленько слушателей до церкви, сказалъ разъ протестантскій пасторъ, что будетъ говорити на другую недѣлю про лжецовъ-цыгановъ своей парохіи. До того пусть каждый прочитаетъ себѣ 17-тую главу изъ Евангелія св. Марка дома, ибо иначе не поразумѣетъ проповѣди. На другую недѣлю церковь была полна заинтересованныхъ, про кого то пасторъ будетъ говорити. Пасторъ зачалъ: — Пока я зачну проповѣдь, то запрошуся напередъ: кто читалъ 17-ю главу Марка най изволитъ ласкаво поднести руку. Всѣ поднели. — Кто не читалъ? — спросился пасторъ для аккуратности. Никто не поднесъ руки. — То прошу, отворити библію! — Всѣ отворили, но остолбѣли. Увидѣли, что Евангеліе Св. Марка маетъ лише 16 главъ, а тутъ всѣ читали 17-тую?! Тогда пасторъ сказалъ: То есть якъ разъ тая тема, которую я сказалъ прошлой недѣли, про лжецовъ нашей парохіи. Думаю, что не ображу никого, ибо всѣ принадлежатъ до той классы. Дорогіи, дорогій, где мы зайдеме, якъ такъ будеме одинъ другаго обцыганювати? Тое помогло, но пастора прогнали.

jokesseparator

Martir
Ja, bratcy, za svoji russkija ubiždenija vsju žizň stradal. Dovoľno mňi boloto na holovu lili pora i rot otkryti.
Bylo mňi ješče liše četyre roki, a ňaňko mňi i hovorit:
Ne budet iz tebe tolku, Jurku. Bitanga ty velikij.
Ja jemu i hovorju po russki, značit, našu pohovorku russkuju:
— Ot kabana pes ne roditsja.
Bili mene minut pjat—i po chrebtu i niže chrebta. Joj!
A potom v školi. Škola na sto procentov maďarskaja. Učatsja vsjakije mad’arony v nej i učiteľ tože strašnýj maďaron — čistyj Huňadi Janoš. I slučajno vyšlo tak, čto ja na uroki nečajanno skazal russkoje slovo. Čto bvlo, čto bylo! Učeiteľ mňi hovorit: Počemu ty mňi na ulici ne klaňaješsja? Ta znaješ, bitanga, kto ja?
— Osel, hovorju ja. . .
I za jedno toje russkoje slovo vyhnali mene iz školy. Potom ňaňo mnoho zaplatil za russkoje slovo.
A v gimnazii prikľučilsja takij slučaj:
Bylo mňi lit semnadcat i byl ja uže v pjatom klassi. Usy i pročeje pribavilosja uže. Ja hotovilsja v bohoslovy i duže mňi choťilosja vozvratiti na puť istiny choť odnu zabludšuju ovečku. Jak-to na ulici poznakomili mene s takoj ovečkoj, ňimeckoj porody, ona i hovorit — choču po vašemu naučitisja. Kerem! Pochodil ja s neju misjac—sovsim d’ivočka rasevila, daže prioďilasja. Vmisto ohnestriľnaho oružija — pociluj čistoj ľubvi. Chodil ja k nej v “Hala bar” i daval uroki russkaho jazyka, inohda siďil ja v jej domi do bilaho rana. Duže sposobna byla ovečka. Odnaždv vychožu na rozsviti i v švejcarskoj vižu čelovičok paľto (overkovt) ne možet od'iti, pjaneňkij. Ja jemu ot čistaho serdca pomohu ruku v rukáv zasunuti, a on hovorit:
— A ty jak sjuda popal, bitanga?
Inspektor okazalsja gimnazičeskij. Maďaron strašnyj.
— Ja, hovorju, tut odnu zabludšuju ovečku na puť istiny v russkom duchi perevožu. . .
A on daže i ne pointeresovalsja ďilom, tak i vyhnal mene iz gimnazii. Za moskofilstvo, razumijetsja.
Tut prišla vojna, vzjali mene za vojaka. Jak-to večerom posiďil s tovariščami v korčmi, vypili my nemnoho paleňi. Idu sebi domoj i spivaju: “Jak u nas na Verchoviňi ďivočki jak višni. . .“ Russkuju pisňu. Chlop—policija. Ty, hovorjat v pjanom viďi, bitanga, spivaješ, nočnúju tišinu narušajes. Ja srazu spokojno:
— Ja vam ne smerdačij rusin, ne majete prava. . .
Policija opjat hrubymi dviženijami mene privodit v čuvstvo i opjat pro russkuju pišnu. . . Ja. konečno, ne vyderžal i posadili mene na šesť na chlib i vodu. Izza russkoj-to pišni!
Posli perevorota ja udaril po politiki: podkarpatskije rusiny, ostavte hlubokij son! Čto možet byti lipše dľa rabočoho čelovika čim 7 časovyj rabočij deň i oplata v kruhloj cifri bez vsjakaho bjurokratizma? Každyj karpatoross dolžen byti členom social-demokratičeskoj partii. Ubiždennyj, konečno. Zapisalsja ja v partiju, dostal biletik—po russki. A čerez polhoda ja agitiruju po russki, a mene ruhajut po češski: po čemu, mol, ja ne zajavľaju, čto na Pidkarpattju žije ukrainskij národ? Da jak-že ja možu hovoriti takoje, koli u mene horlo russkoje? Vyruhalsja ja po russki i ne to čto partbilet zabrali, no ješče i v sud podali. Tak na russkoje slovo zaplatil 200 kč. pokuty.
Perešel ja k agraram. Našemu zemleďiľcu potrebná žemľa i chlib. Každyj karpatoross dolžen byti členom agrarnoj parti. Ubiždennyj, konečno. Snačala ničeho, kormili obiščanijami. Potom perešli na kukuruzu. Potom . . . potom vyšia ”Žemľa i Vola” i tut prišla bida. Potrebno agitirovati dľa programmy 1923 hoda i dľa programmy 1934 hoda, russkim ľuďam i ukraincam. Skažeš russkim pro kukuruzu—nevozmožno hovoriti o kukuruzi ukraincam, bo skažut moskofiľstvo i pročeje. A čert jej znajet, jak taja kukuruza po ukrainski. Znaju, čto fotograf, to mordochvat, avtomobil — samoperd, a kukuruza — čert jej znajet, može byti, čto zubohryz ili horloder, vse možet byti.
Tak i vyehodit, čto stradaju ot russkich ubiždenij. Suščij martir!

jokesbullet

“Striženo—Košeno.“
Muž i žena stojali na berehu riki. Smotrili na luh, hdi ležalo skošennoje sino. Žena i hovorit: Smotrij, skoľko sina nastriženo!“ — “Sluchaj, stara, otpovidajet muž, — sino striženo byti ne možet, sino možet byti košeno.“ Žensčiny často narod piperečnyj. “Ňit, hovorit, sino striženo.“ “ Vot durna baba, hovorit muž, ci može nožnicami jeho strihli?” — “I—i nožnicami. . . Striženo!" — “Ta povidaju-že tebi, čto kočeno!” Sporili-sporili. dokazuval muž dokazuval, čto sino ne strihut, a košjat—ničeho ne vychodilo. Žena stojala na svojem: striženo! Muž vyšol iz terpenija, schvatil on ženu v hnivi i šmaril v riku. Žena plavati ne znala, topilasja, a vse iz vody ruku vystavľala i pokazuvala dvoma paľcami—čik-čik, striženo, jak-by nožnicami. Tak i zatopilasja pri svojej piperečnosti.

jokesbullet

Jevrejsko-Židovskoje Vojsko.
Jak izvistno, čto v Palestyni araby bjut jevrejev, proľalosja uže dovoľno jevrejskoj krovi, tak čto taja nesčastnuja trevoha ochvatila cilyj jevrejskij rod vo vsem miri.
Načalosja sobiranije žertv na ranenych i sirôt po ubitých jevrejach, a hde v kotorych deržavach, to jevreji načali organizuvati bojevyje polki, kotoryje dolžni byli idti v Palestínu pomohati biti arabov.
Kohda sčastlivo dobralasja jevrejskaja armija do Palestiny i načala prihotovľatisja do boju, to slučilosja slidnjušče prikľučenije:
Potrebno bvlo pereehoditi čerez most na riki. I tak perechodila napered kavalerija, pošli artilerija, a tak išel pichotnyj polk. Tut srazu razdalsja holos komandy: — Haľt!
Pervyje rjadv piehotnaho polka načali otstupati v bezporjadki.
— Čto stalosja? sprašujutsja hde-kotoryje voiny, ne znajuči v čem ďilo. Ta—jak pojdeme, kohda sobaka (pes) na mosti stoit! — byl otvit komandanta.

jokesbullet

Mužik i Panič.
V jednom seli na Prjaševskoj Rusi žil sebi čelovik, kotoraho nazývali Ukolnikovym. Byl on ma'leňkaho rostu, horbatyj, holovatyj, na jedno oko slipyj, na jednu nohu chromyj, volosja na holovi červene, a lice jeho bylo obsypanoje borodavkami.
Ukolnikov byl čelovik neprijatnaho vida, no za toje Hospoď Boh obdaril jeho ostroumijem i chitrostiju. Znajuči tii sposobnosti Ukôlnikova, to seľane jeho prosto bojalisja i ne začipľali.
Odnoho razu prišel v selo jakij-to panič, kotoryj chotil zajti do seľskoho starosty (richtara), a ne znal hde on žijet?
Vstričajet on na svoje nesčastja, okolo stavu, Ukolnikova.
— Hej ty, chlop, idi no sjuda!
— Tebi do mene takaja doroha, jak i mňi do tebe.
— Jak ja vižu, to ty duže mudryj.
— Ta znaješ, čto s mudrym lučše stratiti, jak s durnym snajti.
— Pravdu kažeš, a čije to pole.
— Čij stav, toho i pole.
— A čto za mlin tam trjasetsja ?
— Kto zasyplet, toho i meletsja.
— Tvoj otec budet ot tebe razumňijšij ?
— Jakij otec, takij syn.
— A ci hlubokaja v stavi voda?
— A budet do samaho dna!
— I čelovik utopitisja možet,?
— Naviď panič—i čert ne pomožet!
Vidit panič, čto ne vyjdet s Ukolnikovym na odnu dorohu, to maleňko zatichnul, a posli opjat sprašujet:
— A skaži mňi čeloviče dobryj. . .
— Ci dobryj to ne znaješ, ibo ješče ne jil.
— Ta začekaj, bo ja ješče ne skončil.
— Nu i končaj že, ibo konec — Bohu chvala.
— Skaži mňi, hde tut jesť starosta ?
— U nas svaďby ňit, bo teper' petrov post.
— Nu, ty ne razumiješ mene. . . može byti, čto ty hluchij?
— Hluchij ne hluchij, a ot rodu takij!
— Mňi potrebno znati, čto kto u vas v seli samyj staršij?
— Nu tak by ty i srazu sprosilsja! Potrebno tebi perejti až na samyj konec sela, tam žijet ženčšina Kudkudačina, ne duže maleňka i ne duže velika, staršoj ot nej v seli ňit; ona taka staraja, čto prosto ot vitru padajet.
— Ja ne pro toje sprašuju. Ty mňi skaži, čto kto u vas v seli vysšij ot vsich.
— Vysšij ot vsich ? Tak by ty i srazu zaprosilsja. Makrina, kovaľova žena, v nas najvysša ! Ona jak prijdet v cerkov i stanet meždu ľudmi, to na ciluju cerkov jej vidno. Takaja vam, čertova baba, vysokaja.
— A na jakoho čorta mňi tvoji baby ! Ty mňi skaži, čto koho vy najboľše bojitesja ?
— Ja ne razberu, čto tebi potrebno. Koho bojimesja. Po pravďi skazati, čto najboľše my bojimesja našeho lisnika sobak, bo duže zlyje sobaki.
— A ty nerazbericho, jak uže mňi s toboju hovoriti ! Ty mňi skaži, kto vami upravľajet, kto vaše selo trimajet v rukach !
— Ta kto jeho trimajet ? Neželi jeho potrebno trimati ? Stojit samoje, dom pri domi. plot pri ploti i stojit.
— Ty navirno hluchij ili že durak. Ci mnoho tut v seli takich durakov ?
— Burakov ? Ta burakov u mene seho roku mnoho zrodilosja, žena dvi ďižki schovala, a ostaľnyje v horod zavez, v cukrovňu.
— Proč mňi s očej, a to v mordu zajdu.
— Zajdite, buďte laskavy, čim dom bohat, to tim i rad, a čto žena svárila, to i sjime razom.
Tut uže viďil panič, čto nijak ne dohovoritsja s Ukolnikovym, — i pľunul i pošel sam hľadati seľskaho starosty.

jokesbullet

Narodnyje pohovorki.
Blachodarju vas za zakusku, čto sjil kurku i husku.
Blachodarju za chlib, za soľ, za kašu, a tože i za milosť vašu.
Jižte dobry ľude, hodujtesja ! Jak by vy znali, čto skoľko to vse koštujet !
Porohi ne vorohi, — vsehda chlib svjatyj.
Stoľko smaku, jak v pečenom raku.

[BACK]