Господь Привелъ — Софія Прорвичъ, Sofia Prorvich
КАКЪ огромное, сѣрое чудовище, съ красными глазами, плавно подлетѣлъ пассажирскій поѣздъ къ станціи Р-во и тяжело, шумно дыша, круто остановился на десять минутъ. Отъѣзжающіе и прибывающіе пассажиры въ суетливой тревогѣ толкаясь, спѣшили скорѣе попасть въ двери вагоновъ, какъ будто въ этомъ была вся цѣль и благополучіе ихъ жизни.Съ такой же тревогой на нервномъ лицѣ стояла у самыхъ ступеней вагона третьяго класса молодая женщина, съ ребенкомъ на одной рукѣ и съ узломъ — въ другой и нетерпѣливо ждала, пока старый еврей съ трудомъ вытаскивалъ, застрявшій въ узкой двери вагона большой мѣшокъ съ гнилыми грушами, оставляя по ступенямъ мокрую, скользкую полосу.

Въ полутемномъ вагонѣ запыхавшаяся женщина поспѣшила занятъ мѣсто, положивъ на скамью свой узелъ, а за нимъ, какъ за баррикадой, посадила своего ребенка, 4-хъ лѣтнюю толстенькую дѣвочку и, торопливо поправляя съѣхавшій съ головы сѣрый шарфъ, безпомощно оглядѣлась. На противоположной скамьѣ сидѣли молодые мущины и женщины и беззаботно грызли леденцы, весело развлекая себя флиртомъ, какъ это часто бываетъ между случайными знакомыми.

— “Ахъ, Боже мой! -успѣю ли я сбѣгать на станцію за корзиной?” — тревожно спросила ихъ мать дѣвочки. — "Ради Бога, прошу васъ, мадамъ, посмотрите за моимъ ребенкомъ, а я полечу за своею вещью; а ты, Лидусенька, сиди смирно, не сходи съ мѣста, пока я не приду.. Вотъ и куколка твоя и конфетка... Хорошо, дѣтка?”

Лидусенька, улыбаясь, мотнула головкой и занялась куклой.

— “Хорошо, я посмотрю,” — услужливо отвѣтила “мадамъ,” — “только не зѣвайте, а то опоздаете!”

— “Ой, не успѣетъ эта дама! я васъ увѣряю, что не успѣетъ со своими вещами на поѣздъ, и дѣвочка останется вамъ, Анна Ивановна,” — шутилъ молодой человѣкъ, — “а зачѣмъ поручились? Вотъ и будете няньчиться теперь!..”

— “Ну, такъ что же?” — вызывающе отвѣтила его спутница: — “я заберу ее къ себѣ, и когда вы женитесь на мнѣ, то у насъ уже будетъ такая милая дочка; посмотрите, какъ она ангельски улыбается! такіе у нея васильковые глазки, просто прелесть!”

Станціонный колоколъ царапнулъ по нервамъ скучающихъ и дремлющихъ пассажировъ; поѣздъ тронулся, все шибче разгонясь, чтобы дальше унести свою добычу.

— “Что это?., поѣздъ отходитъ?., а дамы нѣтъ!.. Боже мой, что же будетъ съ этимъ ребенкомъ? а тѣмъ болѣе — ночью?” — ужаснулась Анна Ивановна.

— “А что? я же говорилъ вамъ, что такъ будетъ!.. Въ другой разъ не поручайтесь за живой товаръ, не извѣстно кому; очень можетъ быть, что она нарочно оставила ребенка.. Да, чего на свѣтѣ не бываетъ!” — заключилъ свою рѣчь довольный собой молодой человѣкъ.

Анна Ивановна укоризненно съ ногъ до головы смѣрила своего собесѣдника и задорно проговорила:

— “Ахъ, оставьте пожалуйста разводить тутъ свои бобы совсѣмъ не ко времени! а лучше идите скорѣй и поищите главнаго кондуктора, у нихъ тамъ есть свое служебное отдѣленіе, и скажите ему о ребенкѣ, скажите, что необходимо дать депешу матери.”

— “Вотъ странное требованіе! — иронически улыбаясь, лѣниво возразилъ молодой человѣкъ — изъ-за того, что какая то разиня-мать забываетъ о своемъ ребенкѣ, я долженъ проходить, на полномъ ходу, впотьмахъ изъ вагона въ вагонъ, по шаткимъ ступенямъ-площадкамъ и рисковать своею жизнью... Хорошее, можно сказать, пріятное дѣло!”

Анна Ивановна вспыхнула: — “Теперь я васъ совсѣмъ не понимаю. Вы все время на всѣ лады толковали мнѣ, что религия падаетъ, вѣра оскудѣваетъ, что, какъ вы выражаетесь, “попы” не умѣютъ проповѣдовать евангельскихъ истинъ, что вѣра доказывается добрымъ дѣломъ, и т. д., и вдругъ, когда представился случай на дѣлѣ доказать свою любовь къ ближнему, какъ напримѣръ — помочь вотъ этому брошенному ребенку, то вы первый отряхаете руки, отвиливаете и всю вину сваливаете на “поповъ”. Но что можетъ сдѣлать “попъ” вотъ съ такимъ субъектомъ, какъ вы, который ни аза въ глаза не понимаетъ, что значитъ проповѣдывать евангельскія истины, суется не въ свое дѣло со своими (гдѣ то схваченными на лету) мнѣніями и смѣетъ судить священниковъ, — лицо компетентное въ вопросахъ религіи, а въ тоже время не хочетъ самъ въ добромъ дѣлѣ палецъ о палецъ ударить и чуть не кричитъ: моя хата съ краю, я ничего не знаю. Если по вашему попы не умѣютъ проповѣдывать евангельскихъ истинъ, то во всякомъ случаѣ не заноситъ въ душу, какъ вы, того мусору — кощунства, отъ котораго тяжело дышать!”..

Поѣздъ огромной птицей, дыша искристымъ огнемъ, подлетѣлъ уже къ другой станціи и остановился какъ вкопанный, и разговоръ оборвался.

“Станція К—чи! поѣздъ стоитъ двѣ минуты,” — монотонно протянулъ кондукторъ, быстро проходя тотъ вагонъ, гдѣ склонивъ свою головку на узелъ, спала дѣвочка Лидуся, прижавшись розовой щечкой къ рядомъ лежавшей на узлѣ куколкѣ.

— “Кондукторъ! подождите! прошу васъ!” — крикнула ему вдогонку Анна Ивановна.

— “Что нужно?” — тономъ начальника спросилъ кондукторъ.

— “Да вотъ здѣсь случилось несчастье: мать, усадивъ эту дѣвочку, ушла за вещами и какъ видно не успѣла, какъ поѣздъ отошелъ; нужно принять мѣры..дать депешу” — чуть не со слезами разсказывала Анна Ивановна.

— “Что же вы не заявляли, когда поѣздъ стоялъ такъ долго на полустанкѣ? А здѣсь я не успѣю, мнѣ некогда; заявите главному” — отвѣтилъ дѣловито кондукторъ.

— “Гдѣ же было искать васъ по всѣмъ вагонамъ?” желая оправдать себя, отозвался молодой человѣкъ, тревожимый неспокойной совѣстью.

— “Далеко не нужно было искать: въ этомъ же вагонѣ и служебное отдѣленіе,” — равнодушно проговорилъ кондукторъ и прошелъ далѣе.

— “Вотъ! Благодаря вашему звѣрскому эгоизму ребенокъ пропадаетъ!” — сказала Анна Ивановна. — “Стыдились-бы! а не глупо подсмѣиваться.. Жизнью своей боялся рисковать!” И, окончательно отвернувшись отъ своего спутника, она подошла къ проснувшейся Лидусѣ. Та подняла свою горящую головку и тихо сказала: “мама, дай мнѣ воды.”

— “Сейчасъ, моя дѣточка, вотъ зажгу свѣчу.. будетъ свѣтло, и я напою тебя чайкомъ съ булочкой”. Анна Ивановна, наливъ изъ чайника чаю въ стаканъ, поднесла его къ сухимъ розовымъ губкамъ дѣвочки. Отпивъ нѣсколько глотковъ, Лидуся замѣтила, что передъ ней не ея мама, повела вокругъ испуганными глазками, блеснувшими слезой.

— “Я хочу къ мамѣ,” — боязливо запросилась Лидуся. — “Мамочка!... Мама., гдѣ мама?.. я пойду къ мамѣ,” — съ какимъ то сиротливо-тихимъ плачемъ она соскользнула на полъ и отъ качки вагона пошатнулась и, протягивая ручки, вцѣпилась за платье Анна Ивановны.

— “Мама!.. я хочу къ мамѣ.. гдѣ мама?” — сквозь рыданія твердила одно и тоже одинокая маленькая пассажирка, вдругъ попавшая въ цѣпкія лапы судьбы-мачехи..

Что-то тяжелое, жгучее больно повернулось въ груди Анны Ивановны, подкатилось къ глоткѣ и она, вся задрожавъ, схватила дѣвочку на руки и крѣпко прижала къ груди.

— “Не плачь дѣточка, не плачь! Мама скоро придетъ: она пошла купить булочку, конету для тебя” и что-то шепнувъ ей на ушко, понесла ее въ конецъ вагона, потомъ — въ другой, уговаривая ее, какъ мать.

Въ это время съ верхней спальной скамьи послышался протяжный вздохъ и со словами: “Господи спаси и помилуй!” — легко спустилась еще не старая женщина-монахиня; на ея матово-блѣдномъ лицѣ и въ темно-карихъ глазахъ читалась затаенная святыней тихая печаль, а на полуоткрытыхъ устахъ какъ навсегда раецвѣли привѣтъ и ласка; она расправила на себѣ аккуратное монашеское платье, одѣла вмѣсто черной косынки апостольникъ и, пребирая своими тонкими, музыкальными пальцами четки, тихонько присѣла рядомъ съ Анной Ивановной, на рукахъ которой, склонивъ усталую головку на ея плечо, все еще всхлипывала Лидуся, повторяя: “я хочу къ мамѣ.”

— “Ай, Лидуся, стыдно такъ капризничать, дѣтка; выпей лучше молочка съ булочкой и куколкѣ своей дай покушать, а я постелю тебѣ постельку и ты съ ней будешь спать, да? А мама придетъ и скажетъ: “вотъ какая милая, послушная моя Лидусенька,” — и Анна Ивановна уложила дѣвочку на постель почти уже спящую и, взглянувъ на свои часы испуганно проговорила:

— “Ахъ, Боже мой! скоро уже десять часовъ, а я должна на слѣдующей станціи сойти съ поѣзда, а что же будетъ съ этимъ ребенкомъ?.. нельзя же его такъ бросить! Вѣдь это не вещь какая, а дитя.”

— “Да, я все слышала и видѣла и скорбѣла душой, что не могла оказать помощи,” — въ спокойномъ раздумьи пѣвуче проговорила монахиня, — “и мнѣ кажется, что на слѣдующей станціи будетъ извѣстіе отъ матери ребенка и, дастъ Господь, все устроится.”

— “Но если не будетъ?” — волновалась добрая Анна Ивановна, — ”я сама-мать и мнѣ такъ больно за нее!”

Монахиня, склонивъ голову, быстрѣе зашуршала четками и пристально глянула въ лицо Анны и какъ бы провѣряя искренность ея рѣчи, просто, спокойно отвѣтила:

— “Тогда я возьму эту дѣвочку подъ свою опеку; привезу ее въ нашъ монастырь, гдѣ у насъ есть небольшой пріютъ для бѣдныхъ дѣтей, и буду ей матерью, пока не отыщутся ея родители, — и, перебирая въ пальцахъ четки, продолжала: — только я бы хотѣла обмѣняться съ вами адресами; мы тогда будемъ сообща розыскивать ея родителей.. Хотите?”

— “Слава Богу! еще есть на свѣтѣ добрые люди!” — горячо воскликнула Анна Ивановна и быстро написала въ записной книжкѣ монахинѣ свой адресъ, взамѣнъ получивъ другой: “Городъ Т—къ. Женскій монастырь. Для матери казначеи Анастасіи...”

Ничто такъ не сближаетъ людей какъ раздѣленное горе: Анна Ивановна, искренно сочувствуя бѣдной дѣвочкѣ, уже любила ее какъ родную и, уходя изъ вагона, поцѣловала личико и ручку Лидуси, перекрестила ее, обняла спокойную и грустно-задумчивую мать Анастасію и, сказавъ: “пишите скорѣе,” вышла изъ вагона.

Поѣздъ опять улетѣлъ, исчезъ, какъ бы провалившись въ невѣдомую бездну черной ночи, отмѣчая свой путь искристой полосой дыма.

Лидуся спокойно спала, охраняемая своимъ ангеломъ-хранителемъ и доброй матерью Анастасіей, какъ бы чувствовавшей, что этотъ ребенокъ прочно займетъ себѣ мѣсто въ ея одинокой душѣ.

На другой день Лидуся проснулась за монастырской каменной стѣной и суетный міръ со своими страстями какъ бы отторгнулся отъ нея, когда тяжелые ворота обители закрылись за ней.

Оставимъ, пока что, въ сторонѣ эти двѣ, слившіяся въ одну гармонiю, незамѣтныя жизни, а перенесемся со мной, любезные мои читатели, на ту cтанцію, съ которой маленькая Лидуся такъ неожиданно начала свое самостоятельное путешествіе, съ того момента, когда ея мать, съ тревогой оставивъ ее въ вагонѣ, поспѣшила за остальными вещами и не найдя на мѣстѣ своей корзины, въ испугѣ заглянула подъ скамью, заглянула во всѣ углы буфета, взволнованно спрашивая у всѣхъ: “гдѣ моя корзина?.. Сторожъ!.. носильщикъ!.. кто взялъ мою корзину?” И на платформѣ подбѣжавъ къ начальнику станціи, въ красной шапкѣ, въ отчаяніи крикнула:

— “Г-нъ начальникъ! у меня украли вещи.. все мое состояніе; ради Бога прикажите задержать.. обыскать въ поѣздѣ!” И вдругъ съ дикимъ крикомъ, безъ чувствъ упала къ ногамъ начальника станціи, протянувъ руки по направленію уходящаго съ ея Лидусей поѣзда, который какъ хищный коршунъ со своей добычей, легко, плавно улетѣлъ, оставляя за собой, какъ насмѣшку, только туманную полосу дыма..

Несчастная мать очнулась уже въ пріемномъ покоѣ, на больничной кровати и проболѣвъ больше мѣсяца, въ нервной горячкѣ, въ себя не пришла; по цѣлымъ часамъ сидя на одномъ мѣстѣ, она, запавшими глазами, въ глубокой задумчивости все смотрѣла въ одну точку, ни разу не вспомнивъ о своей дочери Лидусѣ и на распросы сидѣлки и доктора о ней самой, сердито отвѣчала:

— “Ахъ, оставьте меня въ покоѣ!.. Уберите эти вещи, я не могу ихъ видѣть, это что-то страшное!” — А потомъ худыми руками сжимала свою голову, двигала брови, напрасно стараясь что-то вспомнить, но желанная мысль не оживала, и докторъ не могъ отыскать причины такому сильному нервному потрясенію.

Однажды сидѣлка, встряхнувъ платье больной, выронила изъ ея кармана письмо, адресованное на имя Маріи Ивановновной Проневской, въ которомъ докторъ нашелъ и адресъ: “священнику о. Борису Проневскому.” Сейчасъ же по найденному адресу была отправлена телеграмма, а чрезъ два дня о. Борисъ печальный вошелъ въ комнату больной своей жены Маріи Ивановны, матери Лидуси; она его узнала, но поздоровалась съ нимъ такъ, какъ будто вчера только разсталась съ нимъ.

О. Борисъ, предупрежденный докторомъ, тревожимый предчувствіемъ, не обратилъ вниманія на холодность жены и поспѣшилъ спросить:

— "Машенька, а гдѣ же Лидуся? Спитъ вѣрно?”

Упорный съ укоризной взглядъ тоскующей матери огнемъ залилъ сердце о. Бориса и онъ, до боли сжимая исхудалыя руки жены, хрипло вскрикнулъ:

— "Маша! Гдѣ Лидуся?.. Говори сейчасъ же, гдѣ дочь моя?.. Слышишь?”

Этотъ, изъ глубины души вырвавшійся, скорбно-злобный вопросъ развѣялъ вспыхнувшушю было искру сознательной памяти:

— “Ахъ, отстань отъ меня!.. Выбрось эти вещи вонь.. Зачѣмъ онѣ мнѣ?..Я ихъ видѣть не могу,” — указывая на узелъ о. Бориса, проговорила Марія Ивановна и, сжимая руками свою голову, старалась вспомнить что-то очень для нее важное.

О, какой тяжелый вздохъ высоко поднялъ грудь о. Бориса! Прижимая къ ней голову страдалицы своей жены, онъ поднялъ сухіе глаза къ образу Спасителя; они горѣли упрекомъ:

— “Непосильный крестъ возложилъ Ты на меня. Господи!.. Не донесу его я безъ Твоей помощи... не донесу!”

Колѣни о. Бориса подогнулись и голова его упала на колѣни матушки, но она не двинулась и все думала, копаясь въ мозгу и усиленно отыскивая нужную ей забытую мысль.

Сидѣлка, прижавъ носовой платокъ къ глазамъ, выбѣжала къ коридоръ, а докторъ, зажмуривъ глаза, дотронулся до плеча о. Бориса:

— “Батюшка, успокойтесь. Нельзя же такъ малодушничать.Присядьте вотъ здѣсь и разскажите подобрно, откуда и куда ваша матушка путешествуетъ? Можетъ быть своимъ разсказомъ вы сами прольете хоть каплю свѣта на эту печальную загадку.”

— “Да, да, правда,” — спохватился о. Борисъ, — “я, видите-ли, перевелся въ другую епархію, отправился туда раньше самъ; устроился немного и вызвалъ письмомъ свою матушку; ей не первый разъ самой путешествовать; она, какъ видно, и направилась ко мнѣ съ 4-хъ лѣтней дочерью,” — съ трудомъ говорилъ о. Борисъ. “Но гдѣ же она?.. дочь моя?.. какъ узнать?.. у кого спросить.. Охъ, Господи!.. Не могла же она провалиться сквозь землю не замѣченной!” — ломалъ руки о. Борисъ.

— “Эхъ, батюшка!” — покачавъ головой, отвѣтилъ докторъ, — “да на большихъ станціяхъ такая бываетъ безтолочь и каждый, занятый только собой, ничего не замѣчаетъ, кромѣ своихъ интересовъ. Былъ-ли съ вашей женой ребенокъ на станціи, тоже никто не обратилъ вниманія на эту обыденную подробность; а сама же ваша матушка, какъ видите, не можетъ дать разъясненія этой загадки, пока не поправится. Вотъ поэтому никто и не разыскивалъ ребенка; а время не стоитъ, больше мѣсяца прошло ужъ. Вотъ какія невѣроятныя бываютъ сплетенія обстоятельствъ!” — со вздохомъ заключилъ свою неутѣшительную рѣчь докторъ.

О. Борисъ съѣздилъ и туда, гдѣ жилъ раньше, но и тамъ не добился толку. Они говорили, что прощались съ матушкой и панночкой Лидусенькой, а другіе увѣряли, что матушка “вельми” (весьма) плакала, какъ отъѣзжала, а панночки Лидуси не видѣли..

Позднимъ осеннимъ вечеромъ опять стоялъ поѣздъ на станціи Р—во, опять суетливая толпа пассажировъ врывалась въ двери вагоновъ и никѣмъ, ничѣмъ, кромѣ себя, не интересуясь, проходила возлѣ о. Бориса, который, заботливо оберегая отъ толчковъ слабую послѣ болѣзни свою матушку Марію Ив. съ бою захватилъ скамью въ третьемъ классѣ. Сначала она, видя много вещей вокругъ себя, возмутилась было, требуя убрать ихъ; но о. Борисъ, одной рукой прижимая ея слабую голову къ своей груди, другой кое-какъ разостлалъ на скамьѣ свою теплую рясу, вынулъ изъ узелка подушечку — ясикъ и осторожно склонилъ на него эту, родную ему, голову. Она, утомленная, скоро уснула. А о. Борисъ, примостившись на кончикѣ скамьи, все думалъ и думалъ, перебирая въ умѣ всевозможныя предположенія о случившемся съ нимъ горѣ и ему и въ голову не пришло, что нужда, заставивъ его жену изъ экономіи не взять носильщика, сдѣлавъ свое дѣло, какъ бы подсмѣивалась надъ своей жертвой, хорошо спрятавъ концы въ воду.

Три ночи проведя безъ сна, измученный усиленными думами о. Борисъ изнемогъ и, склонивъ свою отяжелѣвшую голову къ стѣнкѣ, забылся, не то задремалъ. И представилось ему: какъ будто бы отъ порога его дома протянулся темный, безконечно длинный корридоръ, весь въ ямахъ и камняхъ, и въ концѣ его далеко, далеко въ бѣлоснѣжномъ сіяніи, надъ однимъ изъ большихъ камней, какъ бы просвѣчиваясь насквозь, вырисовывалась божественная фигура Христа, съ приподнятой пречистой рукой.

О. Борисъ задрожалъ, рванулся къ Спасителю и съ трудомъ, то спотыкаясь на камни, то проваливаясь въ ямы, измученный, израненный, но радостный все бѣжалъ и бѣжалъ къ протянутой пречистой рукѣ и съ каждымъ, побѣждающимъ препятствіе, шагомъ надежда заполняла его душу и все ближе, яснѣе казалась ему протянутая, какъ бы готовая поддержать его, рука Спасителя..

— “Зачѣмъ мнѣ эти вещи?.. Унесите ихъ вонъ!.. Я не могу ихъ видѣть!” — кричала Марія Ивановна на вошедшаго съ вещами въ вагонъ удивленнаго пассажира и разбудила о. Бориса. Онъ, заслонивъ собою вещи отъ нея, извинялся предъ пассажиромъ:

— “Простите.. моя жена больна.. Дайте я вамъ помогу. Вотъ сюда положите, здѣсь свободно...”

Безпросвѣтная, жутко-тихая жизнь о. Бориса и на новомъ мѣстѣ шла своимъ чередомъ и матушка его по прежнему оставалась безучастна ко всему; ея жизнь, какъ будто заколдованная, остановилась; а на вопросы о. Бориса она отвѣчала механически, односложно.

— “Машенька, что съ тобою сталось?” — умоляюще обращался онъ неразъ къ своей бѣдной женѣ. — “Неужели ты забыла нашу дѣвочку Лидусю? Вспомни, голубка, какъ ты любила ее купать вонъ въ той ванночкѣ.. Сколько было тогда смѣху, шутокъ, когда Лидусенька такъ весело плескалась... Вотъ уже больше года, какъ въ воду кануло дитя!.. Ни полиція, ни объявленіе — ничто не помогло разыскать ее. Будь у меня средства, я нашелъ бы свое дитя, а безъ денегъ —ходу нѣтъ.”

А Машенька, взглянувъ на о. Бориса какимъ-то бездоннымъ въ себя ушедшимъ взглядомъ, начинала суетиться и, завидѣвъ какую нибудь вещь, съ досадой швыряла ее отъ себя, говоря:

— “Ахъ, оставь ты меня въ покоѣ!.. Выбрось эти вещи вонъ! Я не могу ихъ видѣть!” — и опять сжимала руками свою голову, морщила лобъ, скрипѣла зубами, усиленно стараясь что то вспомнить и каждый разъ, послѣ такого напряженія она нѣсколько дней лежала въ постели ослабѣвшая. О. Борись, щадя ее здоровье, пересталъ раскрашивать ее, но не могъ понять причины такого страха и ненависти къ вещамъ, напоминающимъ дорогу, и задавалъ себѣ вопросъ: не можетъ быть, чтобы ее потрясла такъ покража, хотя бы самыхъ цѣнныхъ вещей; не въ этой ли ненависти разгадка тайны, окутавшей гибель нашей дочери Люсеньки?

Вопросъ оставался безъ отвѣта. Бѣдность, связавшая о. Бориса по рукамъ и ногамъ, притупила его энергію, пришибла соображеніе и на совѣтъ доктора помѣстить больную жену въ лечебницу, тяжко вздыхая, съ горечью проговорилъ:

— “Вы смѣетесь надо мной докторъ! Зная, что у меня нѣтъ за душой ни гроша, предлагаете такія невыполнимые совѣты, и успокаиваете меня, что хотя эта болѣзнь и затяжная, но излѣчимая, что нужно выждать время,” — устало возразишь о. Борись. — “Но когда же это будетъ?.. Вы посмотрите на меня докторъ. За это время я уже сталъ слѣдымъ, слабымъ старикомъ, въ 36 лѣтъ!.. Ни энергіи, ни силы нѣтъ уже у меня, чтобы хоть молиться.. Я нищій и готовъ упасть въ омутъ безвѣрія.”

— “Охъ, Господи! вразуми, поддержи меня грѣшного.... Крестъ мой тяжелъ, не донесу я его, не донесу безъ Твоей помощи,” — шепталъ о. Борись, стоя на молитвѣ. — И вдругъ вспомнился ему его сонь, не то видѣніе.. Отчетливо вырисовывалась въ его духовныхъ очахъ божественная фигура Христа. Надежда озаряла его утомленную душу и онъ бодрѣе подымалъ свою сѣдѣющую голову..

Жизнь о. Бориса все плыла и плыла. Годы мелькали предъ нимъ, какъ сорванные осеннимъ вѣтромъ, отжившіе листья. Жилъ онъ какъ-то механически, хозяйствомъ не интересовался, привыкъ къ своему горю и помирился со своей судьбою...

Была теплая весна. Въ заросшемъ лопухомъ и крапивой садикѣ о. Бориса цвѣли одичалыя розы, на лугу бѣлѣли одуванчики, а на широкой липѣ чирикали воробьи. Марія Ивановна въ послѣднее время замѣтно перемѣнилась: вещей больше не боялась, а часто сидѣла на крылечкѣ и съ удивленіемъ смотрѣла на свои худыя руки. За двѣнадцать лѣтъ она не постарѣла, но стала какая-то вся прозрачная, какъ бы неземная, въ своемъ любимомъ бѣломъ, гладкомъ платьѣ. Молодые глаза ея посвѣтлѣли и, казалось, готовы были отразить какую-то новую, свѣтлую мысль; то вдругъ безъ причины тревожилась и все порывалась куда-то бѣжать, и измученная запиралась въ своей комнатѣ.

О. Борисъ встревожился и, присѣвъ къ столу въ почти пустой зальцѣ, спѣшно строчилъ письмо къ знакомому доктору, приглашая его пріѣхать къ больной и только тогда поднялъ свою голову, когда въ комнату вошли двое молодыхъ людей и почтительно подошли подъ благословеніе.

— “Простите, батюшка, что мы васъ безпокоимъ по дѣлу; мы пріѣхали къ вамъ изъ города.”

— “Чѣмъ могу служить вамъ?” — спросилъ о. Борисъ, приглашая молодыхъ людей присѣсть.

Юная, скромная дѣвушка, въ костюмѣ сестры милосердія, вопросительно взглянула своими васильковыми прекрасными глазами на молодого человѣка, приглашая его отвѣчать на вопросъ батюшки.

— “Я состою врачомъ въ городской больницѣ, батюшка, а это, — указывая поклономъ на дѣвушку — наша сестра милосердія. Мы вмѣстѣ служимъ и теперь намѣрены связать себя брачными узами,” — съ улыбкой взглядывая на свою невѣсту юную, стыдливо опустившую синіе, ясные глаза, говорилъ молодой врачъ, — “а потому просимъ васъ, батюшка, повѣнчать насъ въ своей церкви, гдѣ нѣтъ этой городской суеты и празднаго любопытства, а больше религіознаго чувства,” — какъ бы стараясь задобрить батюшку, продолжалъ врачъ.

— “Хорошо, я согласенъ исполнить вашу просьбу, если вы имѣете всѣ нужные, въ данномъ случаѣ документы,” — грустно проговорилъ о. Борисъ и, тщательно провѣривъ бумаги жениха, онъ обратился къ невѣстѣ:

— “А-ваши документы позвольте, сударыня?”

Дѣвушка еще больше сконфузилась; доставъ изъ саквояжа, какъ видно давно уже сложенную вчетверо бумагу, подавая ее о. Борису, растерянно проговорила:

— “У меня другихъ документовъ нѣтъ, кромѣ этой бумажки.. Я своихъ родителей не знаю, т. е. я немножко только помню маму, а папу не помню. И я не знаю, живы ли они. Не знаю, какой я губерніи, уѣзда, даже своей фамиліи хорошо не знаю,” — и вдругъ она замолчала, устремляя влажные глаза въ открытое окно, чтобы дать время отхлынуть горячимъ слезамъ и улечься всплывшимъ грустнымъ воспоминаніямъ.

— “Васъ родители оставили?" — участливо спросилъ о. Борисъ, разворачивая медленно поданную ему дѣвушкой бумагу.

— “О, нѣтъ!” — поспѣшила отвѣтить дѣвушка. — “Но это былъ случай.. Я хорошо помню, какъ мама моя посадила меня маленькую въ такой тѣсный, темный уголочекъ.. дала мнѣ куколку, конфетку.. Я такъ все это хорошо помню, что кажется и сейчасъ слышу ея взволнованный голосъ, какъ она говорила: “Лидусенька, сиди смирно, не сходи съ мѣста, я сейчасъ приду...” Потомъ... она ушла... и не вернулась,”— съ усиліемъ сдерживая слезы, отрывисто говорила дѣвушка. “Да вотъ въ этой бумагѣ, батюшка, все подробно написала, передъ своей смертью, мать Анастасія, у которой я воспитывалась, а какъ я попала къ ней въ монастырь, — я этого совсѣмъ не помню...”

И назойливыя воспоминанія роемъ налетѣли на дѣвушку, и она довѣрчиво продолжала все разсказывать: — “Вотъ и этотъ саквояжъ я хорошо помню, что онъ принадлежалъ моей мамѣ, потому что я помню ту радость, когда она вынула изъ него игрушку мнѣ бѣленькую... Въ немъ сохранилось и письмо вотъ это, адресованное на имя Маріи Ивановны Праневской, съ подписью — “Твой Борись”... “Можетъ быть эти личности и есть мои родители, а гдѣ они.. я не знаю и до сихъ поръ, а разыскать ихъ я не умѣю...”

Все время копаясь въ своемъ старинномъ вмѣстительномъ саквояжѣ, чтобы еще найти что-нибудь для большего опредѣленія своей личности, вѣское, могущее ей дать право на бракъ съ любимымъ человѣкомъ, она такъ увлеклась мыслью о предстоящей счастливой перемѣнѣ своей жизни, что и не замѣтила, какъ о. Борисъ, рѣзко отодвинувъ отъ себя данную ему дѣвушкой бумагу, схватился широко обѣими руками за край стола, вопрошающимъ взглядомъ пронизывалъ насквозь юную дѣвушку и казалось осязалъ каждую черточку ея кроткаго личика загорѣвшимся неизмѣримой радостью сердцемъ и какъ спросонья говорилъ:

— “Неужели?.. Господи!... это Лидуся, дитя мое?.. Господь привелъ Самъ ее.. Самъ!..”

А Марія Ивановна, крѣпко держась за ручку двери своей комнаты, слышала все, отъ слова до слова, что разсказывала дѣвушка.

“Голосъ... ея голосокъ!” Какъ шорохъ улетающаго на зарѣ сна, пронеслась сознательная мысль матери, скорѣе инстинктомъ узнавшей свое родное дитя. Проведя дрожащей прозрачной рукой по глазамъ, она быстро подошла къ дѣвушкѣ и — первый разъ за свою долгую болѣзнь, радостно улыбнулась.

— “Лидусенька! гдѣ ты была такъ долго?” — просто, укоризненно спросила она, какъ будто бы только вчера съ ней разсталась и эти двѣнадцать долгихъ лѣтъ для нея канули въ одинъ мигъ въ лету, не оставивъ въ душѣ ея ни шороха, ни тѣни воспоминанія о тяжеломъ прошломъ..

Съ безграничной любовью она одной рукой обняла пораженную неожиданностью свою дочь, а другой все гладила ее по головѣ, по лицу, повторяя, — “гдѣ же ты была, моя крошка, такъ долго?..”

— “Мама, это ты?.. Мамочка моя родная! Я узнала тебя... Ты моя, моя мамочка!.. Не оставляй уже меня!”.. Прижимаясь къ груди матери, она протянула свою полудѣтскую руку о. Борису:

— “Какъ же это я сразу не узнала тебя, папочка мой?... Какой ты старенькій, сѣдой сталъ, голубчикъ папочка!.. Сколько я пережила, передумала всего, и какъ все это чудесно случилось.. Самъ Господь привелъ меня къ вамъ!”

LordLeads33End

[BACK]