Maxim Sandovich

Посвящаю памяти убитыхъ австрійцами моихъ родителей — Талергофца Отца, почивающего въ Братской могилѣ на Талергофскомъ кладбищѣ, и Матери преслѣдованной и умученной на смерть мадьярами. Посвящаю и памяти мученика о. Максима Саидовича и многочнсленныхъ жертвъ Талергофа и другихъ «долинъ слезъ».

А в т о р ъ


О С О Б Ы    Д Р А М Ы:

О. МАКСИМЪ САНДОВИЧЪ
СЕМАНЪ СМЕРЕЧАНЪ — Газда.
ТРОФИМЪ БѢГАШЪ — Войтъ.
АННА — Жена Семана.
ЮРКО ШПАЧЕНЯКЪ — Парубок
ИВАНЪ — Парубок
СТЕФАНЪ — Парубок
ЕВКА — Дочка Семана и Анны
НАСТКА
ФРОИМЪ
ЖАНДАРМЪ
КСЬОНДЗЪ (Католицкій)
ЯКИМЪ (Придурковатій)
ЗАВѢДУЮЩІЙ ТЮРЬМЫ
ДЕТЕКТИВЪ

Парубки, Дѣвчата, Жѣнки, Газды и Жовнѣры. — Рѣчь дѣется на Лемковщинѣ передъ войною.



ОТЪ АВТОРА.

Есть въ жизни народовъ моменты историчный, що навѣки останутъ памятными въ мартирологіи народа. Лиха доля сдавенъ давна мачехою намъ въ Галицкой Руси була и есть. Особенно въ военное лихолѣтье казалось, що всѣ адскіи силы напосѣлись, щобы знишити все у насъ, отнята все, чѣмъ живе народъ, Тысячами гибнули наши передовыи люди по всякими закуткамъ тюремными. — Сколько людского горя, сколько кривдъ могли бы розсказати стѣны разрушенныхъ нынѣ Талергофскихъ бараковъ, Терезіенштадта и др. вертеповъ мукъ горя?

Нашимъ обовязкомъ и святымъ долгомь увѣковѣчити тѣ муки, страданія и «хожденіе по мукамъ» нашего народа. Нехай грядуіщи поколѣнія узнаютъ, якъ умѣли страдати батьки ихъ за лучшее будущее краю родного. Нехай и скептики, що привыкли видѣти въ русскихъ Галичанахъ все вплоть до «измѣнниковъ своему императору», читаютъ кровью запечатлѣнныи штрихи, въ якихъ немощнымъ словомъ авторы стараются привести на свѣтъ денный поодиночныи эпизоды тѣхъ мукъ и страданій, того пекла на землѣ, якіи послала нашему народу судьба несчастна.

Судъ надъ о. Максимомъ Сандовичемъ в 1915 году

До сего часу наша убогая литература, въ особенности драматична, мало дала образцовъ той мартирологіи. Дѣдались попытки, но авторы не задавали себѣ труда изобразити рельефно фактовъ мученничества, и больше фантазіею руководились въ начертанію образцовъ, фабулою вымышленною, даючи колоритъ своимъ произведеніямъ.

Авторъ трагедіи тутъ предлагаемой старается начеркнути въ формѣ дракмы-трагедіи историчный фактъ одного изъ многихъ эпизодовъ мученичества. Съ этой пѣлью нимъ була выбрана личность розстрѣлянного въ самомъ началѣ войны православного священника о. Максима Сандовича. Розумѣется, що въ драматичной переробцѣ эпизода мусится послуговатися и отчасти фантазіею. Но самъ фактъ передачи смерти о. Максима Саидовича переданъ авторомъ якъ можливо точно съ истиною. Та, хотя и побочныи эпизоды въ фабулѣ драмы приведены авторомъ съ его фантазіи, тѣмъ не меньше и они не грѣшатъ неточностію або неправдою. Въ выведенныхъ для повнѣйшого колорита личностяхъ драмы автору ходило о то, щобы по при конкретный фактъ мученичества о. Сандовича сгенерализовати мученичество множества страдальцевъ безыменно перешедшихъ въ исторію мартирологіи Галицкой Руси.

Для того же, щобы дати можливость якъ найширшой возможности постановки драмы на любительскихъ сценахъ нашихъ, авторъ постарався всѣ пѣсни оригинально составити подъ рифмъ повсемѣстно знакомыхъ нашимъ людямъ галицкихъ пѣсенъ, такъ що ни малѣйшей трудности не може бути въ переспѣвѣ ихъ всѣхъ на загально звѣстны мелодіи.

Тѣмъ способомъ автору ходило и иде о то, щобы взнеслыи картинки изъ горя пережитого нашимъ народомъ передавались на сценахъ нашихъ для увѣковѣченья ихъ, и для того такожъ, щобы поколѣнье наше тутъ выросше и невидѣвше родного краю ихъ родичей, могло узнати где-що изъ исторіи нашей и поняло, що край нашъ — се не типично представляемое село съ арендаремъ жидомъ и горькими пьянинами мужиками, но и хочь и убогая, горемъ прибитая, но и богатая патріотизмомъ частина Русской Земли, — потомки тѣхъ козаковъ, запорожцевъ, Богдановыи правнуки, що ними славилась и крѣпла Русская Земля.

И, если хочь въ части удастся автору добитися сего, щобы его драма вызывала такое именно чувство у зрителей, то сего достаточно для него. Се буде наградою за трудъ, якій онъ взявъ на себе составляючи сю драму.

А. А. Филипповскій






СЦЕНА І.

Комната скромно прибрана. Въ углу икона. Передъ иконою горитъ лампадка. За сценою чути спѣвъ, спочатку довольно громкій, а дальше стихае чѣмъ разъ больше въ мѣру того, якъ отдаляются спѣваки. Максимъ Сандовичъ сидитъ, то прохожуесь задуманный.


Пѣсня за Сценою:

Ой верше, мой верше,
Мой зеленый верше
Вже намъ такъ не буде,
Якъ намъ було перше.

Похилились дубы
Смереки зъ задумы
Где подѣлась доля
Где пропала воля
Зъ свободной груди?

Быстрыми струями
Темными борами,
Вьется жваво рѣчка
Хочь темненька ночка
Надъ Лемковъ верхами.

Плыве — не вертае
Камень розбивае.
Розобьемъ ще долю
Выйдемъ мы на волю
Вольными сынами.

(Пѣснь стихае)

о. Максимъ: Господи, якъ вѣрне слово пѣсни.. Було колись давно давно та минулось, такъ такъ, було и минулось счастье наше. Та чи вернется оно коли еще въ забуту краину, до верховъ зеленыхъ?

(Входятъ Семанъ и Трофимъ).


СЦЕНА 2.

Трофимъ: Задумались, отче? Щось вамъ невесело?

Сандовичъ: А хиба коли весело намъ було? Може, може колись, но не нынѣ, не нынѣ.

Трофимъ: Чомужъ бы нынѣ мало бути невесело? И нынѣ може такъ бути, но треба знати, якъ мастити дорогу, ха, ха-ха... Такъ такъ.. помастишь — поѣдешь..

Сандовичъ: Трофиме, Трофиме! Говорите, якъ будто не знаете, що у насъ творится. Народъ жде, надѣесь отъ насъ много, но духи темнѣ не даютъ поднестися намъ, не даютъ.. Зъ бѣды и горя на край свѣта вандруютъ дѣти верховъ нашихъ долю свою поправляти. Пустѣютъ земли наши и мало роботниковъ, щобы поддержали на дусѣ голодного лемка.

Трофимъ: Эхъ, що таке говорите. Сами собѣ шкодите та опосля жалуетесь, що бѣда кругомъ... А скажѣтъ такъ таки по правдѣ, чему бы вамъ не занехати всего того, що вы започали? Що тамъ якась «шизма», по що; на що кому она здалась?... Нашъ ксьондзъ неразъ таки говоритъ: ну й захотѣлось на якесь тамъ лихо тому Саидовичу «шизму» заводити. Сидѣвъ бы тихо, не бунтовалъ глупыхъ людисковъ, и ему було бы незле, панъ дѣдичъ бувъ бы радъ, панъ староста ласкавымъ окомъ глядѣвъ бы, а такъ що? Бѣдуе, гонятъ нимъ, тюрьмы нимъ вытираютъ.

Сандовичъ: Трофиме, на милость Божу, що вы говорите?

Трофимъ: А то говорю, що чуете.. Вотъ жѣнка у васъ хора, дитина хорѣе, вы кутка не маете для себе, по арештахъ васъ волочатъ, а вы все свое та свое.. Чому бы не залишити вамъ всю тую бунтацію?... Нашъ ксьондзъ знакомства мае тамъ высоко и все далось бы зробити такъ гладко, що гей-гей. Ну а вы бѣдуете и бѣдуете, и кондя не видно той бѣдѣ. Вже то и самъ вашъ батько неразъ мудре слово вамъ скаже, но вы никого не слухаете и лишь свое и все свое робите.

Сандовичъ: И можете вы таке, говорити, Трофиме? А чи не видите, чи не добачѵете, якъ въ поневѣркахъ нашъ народъ пропадае? И хиба вы сами не зазнали того, якъ ховзка и непевна ласка паньска?

Трофимъ: Такъ то оно такъ. Но человѣкъ мудрѣе. Попаришься и на холодне дуешь.

Сандовичъ: Нѣ, Трофиме, нѣ, друже. Нехай буде що хоче, но я не отцураюсь отъ того що голошу. Я и не бунтовщикъ, и не шизматикъ, якъ вамъ стараются недруги наши впоити.. Колись и вы, братику, прозрите и скажете, що правду мавъ Максимъ Сандовичъ.

Трофимъ: Може и такъ, може и нѣ.. не знадо, годѣ вамъ сказати.. Но я вамъ свое повторяю — часъ розумъ мати и нашому найяснѣйшому монарху зла не запричиняти. И безъ того ему сердечному столько крови псуютъ всяки ворохобники, послухайте мене и не пожалѣете, а якъ нѣ, то лихо буде зъ вами!..

Семанъ: А я то слухаю, та по правдѣ и не знаю, що сказати? Добре вы говорите, куме, Трофиме, добре, но и то звѣсно такожъ, що якъ кажутъ, кажде дѣло два концѣ мае.. Скажѣтъ же по правдѣ, що злого нашъ отецъ Максимъ робитъ? Где тутъ яка бунтація?

Трофимъ: Та нѣ, нѣ.. но видите якъ то та вся голота насъ напастуе. Я и не хотѣвъ бы, щобы въ нашому селѣ яке лихо скоилось.. Всетаки говорится: стереженного Богъ стереже, та и то правда, що стари люди насъ вчили, а вчили насъ такъ — чеши дѣдька зрѣдка ая ая.. Вы же видите, жандармъ напастуе, учителька якъ здурѣла дѣтей зъ школы проганяе, бо шизматиковъ вчити не буде, — говоритъ, а я войтъ за все мушу отповѣдати.. Лишь лазь та лазь: безнастанно вѣчно, бо въ староство паны призываютъ та одно лишь тамъ отъ нихъ чую: а що, вуйцье, довго еще будете держати у себе того москаля? Памятайте, щобы ни слѣду не було зъ шизмы. Ну и що я маю робити, ну що скажѣтъ.

Сандовичъ: А хиба я кого бунтую, Трофиме? Вы жъ добре видите, и кому якъ кому, но вамъ лучше всѣхъ видно, що ніякого я зла никому не роблю.. Учителька, говорите, злится? Та жъ добре сами знаете, що она така зажерта полячка всѣхъ дѣтей нашихъ хотѣла бы ополячити, ну и можемъ же мы на се спокойно глядѣти?.. А за свое стояти и постояти, та и чуже шанувати, се не провина и не бунтъ.

Семанъ: И я такъ скажу. Такъ оно и есть.. Вотъ послухайте. Якось тими днями що то клопоту я мавъ зъ моимъ Данилкомъ. Розумна, цѣкава дитина.. Приходитъ зо школы и начинае пописуватися звычайно якъ дитина що то въ школѣ навчила ихъ учителька. Слухаю, та лишь очи вытрѣщивъ, що то, чи се мой Данилко, чи не моя дитина? Спѣвае вамъ всяки краковяки то за Вислу, то за Кракувъ.. Аги на тебе, кажу, а се що за чудо? На якого менѣ лиха чути, що якась тамъ Висла плынье по нашей краинѣ? Та нехай она здорова плыве и Кракова не минае, а намъ що до ней?.. И подумайте. Встае мой Данилко и говоритъ: нѣ, тату, такъ говорити не можно. Наша учителька насъ учила, що тутъ польска земля, що мы лишь зъ ласки добрыхъ пановъ и справедливого цѣсаря тутъ живемо, — що мы то всѣ хамы, хлопы и наша бесѣда хамска и лишь польска мова панська.. Я лишь сплюнувъ и якъ не крикну, якъ не пригрожу ременемъ дитинѣ, а онъ въ плачъ, не буду, каже, не буду больше слухати нашои панѣ, най сама спѣвае, якъ хоче. Добре, говорю я, добре, сынку, теперь я знаю, що ты моя дитина. Звеселѣла дитина, но що оно винно, що душу ему выкрывити желаютъ?

Сандовичъ: Вотъ видите, Трофиме, чи не болитъ сердце, якъ такъ учатъ дѣтей нашихъ, щобы зъ батьковъ насмѣхались? Щожъ насъ жде въ будущому, коли насъ не стане и на наши мѣсця дѣти наши станутъ?.

(Чути звуки:
Похилились дубы и т. д.).

Чуете, Трофиме, чуете? Ну и чи не говоритъ пѣсня ся наша до всѣхъ насъ? Справдѣ похилились дубы и смереки въ горахъ нашихъ, похилились зъ задумы, чому пропала наша доля, куда улетѣло счастье наше, где его назадъ найти, щобы було весело свободно, якъ колись Богъ знае якъ давно було.

Трофимъ: Може и такъ, може и нѣ.. не знаю, годѣ вамъ сказати.. Но я вамъ таки свое повторяю — часъ розумъ мати. Послухайте мене и не пожалѣете, а якъ нѣ, то лихо буде съ вами.

(За весь часъ розмовы ихъ Фроимъ подслухуе у дверей скрывшись. Коди рояговоръ кончится, онъ входитъ въ комнату).

Сандовичъ: Воля Божа на все. Я зла никому не заподѣявъ и никому зла не хочу. Та напрасно мене упрекаете, що будто запричиняю зло монарху.. Чей для народа трудитися свободно по закону? И въ чомъ мой проступокъ, що вѣру отцѣвску нашу голошу брктамъ моимъ, пригадую имъ?

(Входитъ Фроимъ).


СЦЕНА 3.

фроимъ: О? И панъ вуйцье ту и Семану ту? А я то, панъ вуйцье, хожу и хожу, бо интересу маю, а оно ту.. Ну, ну... дзьень добры, дзьень добры, панье Сандовичъ, дзьень добры.

Сандовичъ: Кто жъ навчивъ васъ, Фроимъ, такъ мене звати?.. Якій то я панъ Сандовичъ? Невжежъ не знаете, що я священникъ, а священника не называютъ панъ?

Фроимъ: Ну и якъ ему назвати? Йегомооць, ксьендзъ, пробощъ, чи якого тамъ титулу? Вы жъ въ сьвьенты ойцьецъ не вѣрите, то якого вы ксьондзъ?

Семанъ: Го-го.. Фроимъ буде насъ вчити вѣры, вотъ чудасія.. Ну а ты, Фроиме, вѣришъ въ сьвьенты ойцьецъ?

Фроимъ: Ну що вы, Семане, що такого глупосьць говорите? Я же мойженовего вызнаье, якого менѣ интересъ до сьвенты ойцьецъ?

Семанъ: Згода, Фроимъ, згода. Но якъ такъ, то чого жъ ты до насъ пристаешь и насъ берешься вчити якъ и въ що вѣрити намъ? Чей мы свое знаемъ и чуже шкнуемъ, та не треба намъ, щобы жидъ учивъ насъ вѣры. Мы и не лѣземъ до тебе зъ твоимъ Мойсеемъ.

Фроимъ: Якогожъ вы то, Семанъ, горячого ай, ай, до сварки готового. Ну... я собѣ жидъ, ну и такъ собѣ ну...

Семанъ: А мы то собѣ свои русски люди.

Фроимъ: Католики ну, ну..

Семанъ: А ты якъ знаешь, католики чи не католики? Хиба ты розумѣешь щось въ томъ дѣлѣ?

Фроимъ: Ну а якъ? Не католики вы, шизматики? Того паскидно шизму, ай вай що вы говорите? Шизматики, ай, вай несчастье..

Сандовичъ: Фроимъ, не ваше дѣло вамъ мѣшатися до нашой вѣры. Оставьте насъ въ спокою. Вы жидъ — будьте собѣ жидомъ. Мы вамъ не мѣшаемъ, не лѣзьте и вы до насъ. До Судного Дня вашого не мѣшаемся, ни до кучокъ не лѣземъ, ни шабашъ вашъ не зневажаемъ. Та и не доросли вы до того, щобы насъ учити въ що вѣрувати намъ.

Фроимъ: Ну, панье Сандовичъ, ну вусъ-исъ-дусъ, не розумѣю? Я тільки того знаю и розумѣю, що нашого найяснѣйшого панъ не хоче знати ніякого шизму. А вы якогось лиху приблукали, до насъ и нового науки вчите и бунтуете. Ой ой кльопітъ великого може бути бѣда. То бунту, то здрады.

Трофимъ (злостно): Слухай, Фроимъ, чи я тутъ въ селѣ газда, чи ты? Чи я въ громадѣ начальникъ?

Фроимъ: Ну начальникъ. Якого начальникъ? Газда може бути и недоброго газда.. Ну, ну я ничего не говорю противъ васъ, бронь Боже, я тільки такъ собѣ.

Трофимъ: Яке тобѣ право до насъ? Приблукався чортъ тебе знае звідки до насъ въ громаду и сунешь свое рыло не до свого дѣла. Вара, зась тебѣ.

Фроимъ: Рыло, якого рылу? Якого чортъ ай ай... Я зъ доброго сердце такъ собѣ говорю, а вы уже и за чортъ и за рыло. Якого у мене рылу? Чи не такого якъ у васъ?... Я такъ собѣ для вашого добро. А вы злоститесь.. Най бы собѣ того панъ Сандовичъ ѣхало звідки оно ему пріѣхало и було бы святого спокій.

Сандовичъ: Фроимъ. Сякъ чи такъ, а въ моей хатѣ я хозяинъ. Якимъ же правомъ ты смѣешь такъ про мене говорити? Убирайся вонъ, я зъ тобою ніякого дѣла не мавъ, не маю и не хочу мати.

(Фроимъ оглядаеся и глядитъ удобного момента подкинута на землю банкнотъ Россійской сторублевки. Ему се удается неспостережено зробити. Тѣмчасомъ чути стукъ въ двери. Фроимъ уходитъ и жандармъ появляется).



СЦЕНА 4.

Жандармъ: Се ты попъ?

Сандовичъ: Я священникъ Максимъ Сандовичъ.

Жандармъ: Не священникъ, бо права такъ себе звати не маешь, а попъ, попъ московскій, шизматыцкій попъ. Чортъ бы то побравъ всѣхъ васъ здрадниковъ.

Сандовичъ: Прошу васъ, пане жандармъ, прилично себе вести. Есть у васъ яке дѣло до мене, то говорѣтъ, но не учѣтъ мене, якъ я маю себе звати, бо були мудрѣйши отъ васъ, що учили и научили мене, якъ и що я маю о собѣ говорити и якъ звати.

Жандармъ: И рубле московске брати навчили, попе?

Сандовичъ: Пане жандармъ, прошу залишити всяки дотепы ваши, бо они для мене неинтересны. А, если есть дѣло, то говорѣтъ безъ всякихъ некультурныхъ прикрасъ жандармскихъ.

Жандармъ (злобно): Мовчати, бо скую. Мовчати, повторяю, московске породье, бо ланцушками руки такъ стисну, що и бисурманьска Москва не поможе.

Сандовичъ: Слухайте, пане, я знаю такожь свое право. — Або говорѣтъ до дѣла и прилично або (вказуючи на двери) туда вамъ дорога.

Жандармъ: Сцірво московске.. Ну и до дѣла. Ты, попе, задумавъ тутъ бунтъ робити? Шизму задумавъ вводити? Не буде зъ того тѣста хлѣба, не буде.. По пальчикамъ шизматицкимъ якъ вдаримъ, то кости поломимъ, и отхочется вамъ, агенты — псявяра, шизмы проклятой.

Сандовичъ: А я въ послѣдній разъ выпрошую собѣ таке отъ васъ слухати. По людски выслухаю все, но хамского языка не розумѣю и розумѣти не хочу. Прошу за двери, разъ прилично вести себе не знаете, за двери, розумѣете, пане жандармъ?

Жандармъ: Га-не хочешь, пташку, розумѣти, не хочешь? А рублики брати знаешь? За рубли московскі бунты робити знаешь?

Сандовичъ: Вже то якесь несчастье съ тими рублями. Куда не повернешься, всюда лишь про нихъ говоръ.

Семанъ: А хиба, пане жандармъ, только за рубли Богу служится? Мы видимъ наглядно, якъ страшно бѣдуе о. Масимъ. Невжежъ такъ онъ бѣдувавъ бы, коли бы таке жниво було на рубли?

Жандармъ (поглядае на землю, якъ бы чого шукавъ. Вдругъ добачуе подкинутый бакнотъ сторублевый. Приступае, подноситъ его и тріумфально говоритъ):

Ага се що? Не рубли? Вотъ агенты московски, вотъ где правда ваша. Ворогу запродались. Ворогу нашой державы служите, наймиты запроданцы. Святыхъ удаете, кто бы вамъ повѣривъ?... Щожъ? Зойшлися тутъ межи себе грошми іудиными дѣлитися, такъ?... И вы, вуйцье, тутъ и вы въ той шайцѣ здрадницкой? Такъ? То дуже сумно. Я и не думавъ, що и вы въ такой компаніи найдетесь, тѣмъ и горьше для васъ.

Сандовичъ: Що? Якіи, где рубли? Що вы говорите?

Жандармъ (указуючи на найденный банкнотъ): Вотъ, вотъ. И добре, що наконецъ я найшовъ. Теперь не може бути ніякихъ выкрутасовъ. Доказъ есть, що вы здрадники за рубли лайдацку роботу робите. Ну, теперь буде котюзѣ по заслузѣ. Всѣмъ вамъ здрадникамъ достанется.

Семанъ: Та се певно той жидиско подкинувъ. Вотъ Искаріотъ, а вы насъ чѣпаетесь, якъ лихій при дорозѣ.

Жандармъ: Мовчи, запроданьче, бо зубы выбью гверомъ. Свой край запродавати ворогу га? Свого доброго милостивого монарха здраджувати? А прокляты нащадки Люцифера..

Сандовичъ: Люди, люди, вотъ вамъ и ясно, що тутъ творится, якъ напасти на насъ шукаютъ.

Жандармъ: Напасть, напасть?..? Га, не хочешь, пташку, розумѣти, не хочешь? То мы чемненько попросимъ. Подай ручки, попику, подай ихъ скувати, нехай зубами заскрегоче Москва, що мы умѣемъ ей агентовъ якъ слѣдъ шановати..

(Заковуе Саидовича и подае приказъ отъ староства на его арештъ).

Видишь, попе, тамъ въ арештѣ будешь выгойкувати шизматицке аллилуйя. Начнешь Господи помилуй, та будешь его мати. Мы такими станемъ тобѣ дяками, що будешь кричати: отверни, Господи, не подай, а возьми назадъ собѣ, Господи, бо не выдержу. (До Семана): А ты, старый цымбале, съ попомъ тримаешь, чортъ бы тебе взявъ.. Маршъ худобо, маршъ огидо, псявяро, быдло прокляте.. Щобы менѣ тутъ больше твого духа не було, бо убью, бебехи выпущу зъ черева твого хамского.. Щобы тутъ менѣ и слѣду не було по шизматицкой будѣ, розумѣешь? Ни слѣду, бо убью всѣхъ васъ якъ собакъ, всѣхъ и тебе и попа и всю вашу зграю.. Ни слѣду, а вотъ тую картку на дверяхъ той буды прибью, и стережѣтъ всѣ ею, бо буде зло, стережѣтъ якъ ока въ головѣ.

Сандовичъ: Милостивый Боже, и терпишь Ты таке поруганіе Твоей правды.

Жандармъ: Ты, попе, на три мѣсяцѣ подъ арештъ, а съ рубликами нове буде дѣло, а буда твоя буде закрыта на колодку, по причинѣ, якъ написано въ приказѣ «пысковои и ратичной, и копытковой заразы» на селѣ.. Памятайте вы всѣ, шизматицке породье, що никто не смѣе сходитися на ваши аллилуйный зборища, бо огнемъ васъ выдушу, дьшомъ выкурю..

Семанъ: Пане жандармъ, я васъ здается добре не розумѣю.. Яка зараза, яка, где копыткова, ратична, пыскова, где она, где у насъ на селѣ? Та, вѣра Божа, и не снилось нашимъ свинямъ, шануючи вашъ гоноръ, на заразу хорувати. Нема ей на селѣ, вѣра Божа, що нема. А хочь бы и була, то людей не чѣпается, бо ни ратиць, ни копытовъ не давъ Господь людямъ.

Жандармъ: Мовчати, сцірво, мовчати. Нема чи нема, а тутъ на папери есть, то такъ и муситъ быти. Панъ комиссаръ каже, що муситъ бути, то муситъ. И свинѣ и коровы мусятъ слухати комиссарского приказу, бо на то онъ и начальникъ надъ...

Семанъ (перерываючи жандарма): Не надъ свиньми же, пане жандармъ, а надъ людьми, я думавъ, онъ власть.

Жандармъ: Мовчи, хаме. Есть зараза и конецъ.

Сандовичъ: Надармо, брате, надармо тебѣ зъ панами споръ начинати. Хочь и нема ніякой заразы, слава Богу, панамъ она въ голову засѣла, щожъ робити?... А позвольте спытати васъ, пане жандармъ, чи та хороба православна, чи и Римъ захопила?

Жандармъ: Нѣ, попе, нѣ. Римъ святый. Его не чѣпаесь ніяке лихо, — се лишь у шизматиковъ зараза.

Семанъ. А я признаюсь вамъ, пане жандармъ, я и не знавъ сего, що паны изъ староства таку власть маютъ шизматицку хоробу въ безроги вганяти. Ну и ясно теперь и цѣкаво знати, що и межи скотомъ есть Шизматики и нешизматики. Вотъ чудо.. Та лишь бѣда, що свинка якъ свинка. Така вамъ вперта свиня, що хочъ вы ею цѣлуйте, где хочете и якъ хбчете, якъ вамъ заупрямится свиняче рыло, шануючи вашъ гоноръ, то ничого не порадите. Скажи ей, що панъ жандармъ просятъ, щобы ратицѣ ей пооблазили, а она вамъ злодюга хвостикомъ повертитъ сюда-туда, якъ бы такъ и хотѣла сказати: а до чорта, най пану жандарму перше ратицѣ пооблазятъ, та чи тамъ рыло спухне, а я то уже за паномъ, якъ за начальникомъ постараюсь по свинячи зробити.. Гей, гей бѣда, бѣда, пане жандармъ, зъ тими свиньями и ихъ начальствомъ.

Жандармъ: Гей, хаме. Ротъ на колодку, якъ не хочешь знати, якъ раки зимуютъ.

Семанъ: Вѣра Божа, пане, страхъ вперта штука — свиня-то. Не знаю, чи васъ послухае. А може, може якъ гречненько попросите сами, то и картки не треба буде вамъ лѣпити, бо всеравно она вамъ читати не вмѣе та еще паньского письма ни въ ротъ не возьме.. Пойдете, паноньку, попробуете сами и якъ вдастся вамъ свиню намовити послухати старостинского вити надъ нашими свиньми, щобы васъ слухали, бо нерѣдко приказу, то вѣра Божа, мы готовы всѣ якъ одинъ васъ поста столько маемъ клопоту зъ ними, що ай-ай..

Жандармъ: Хаме, сцірво, мовчи! (Бье его прикладомъ).

Сандовичъ: И се культура, се край христіанскій, се XX столѣтье храмъ ровнати зъ хлѣвомъ и заразою.


(Чути опять пѣсню:

Плыве — не вертае
Камень резбивае;
Розобьемъ ще долю
Выйдемъ ще на волю,
Руси бѣдни дѣти!

Жандармъ (люто): Га, демонстрація? Противъ властей? То ты, попе, навчивъ ихъ того.. Голота, хамы.. Скую всѣхъ васъ, скую, що приснятся вамъ чорты гайдамаки предки ваши... Скую голоту.

Сандовичъ: Скуете? И правду скуете? Не думаю, не вѣрю. Живого народа не скуете. Не стане на се вамъ желѣза и путъ не стане. Замало у васъ силы и тюремъ не стане.

(Жандармъ берется уводити Саидовича, но у порога встрѣчается зъ гурткомъ молодыхъ парубковъ и дѣвчатъ, що вертаютъ спѣваючи).



СЦЕНА 5.

Дѣвчата (зъ переполохомъ): Гей, а се що? Нашого отца Максима въ желѣзо закували? За що? Гей, пане, за що?

Жандармъ (переляканный): Не ваше дѣло. То здрадникъ, то шизматикъ, и всѣмъ вамъ такъ буде. (До Сандовича). Гайда, попе.

Юрко: Ану, за дѣло, хлопцѣ, за дѣло. Що панокъ дрантигузъ буде надъ нами збиткуватися? Нашого отца Максима кувати, за що, чи розбишакъ онъ, чи що? (Кидаются и розброюютъ жандарма). Не дамо вамъ нашого отца Максима, каты, людоѣды. Не дамо ни за що..

Сандовичъ: Успокойтеся, орлы. верховъ нашихъ несчастныхъ, успокойтесь, соколы ясни. Законъ—закономъ. У сего пана есть приказъ мене привести въ арештъ и я иду туда. Чей люди не звѣри, чей христіане тамъ? Отдайте жандарму его збрую, нехай не думае, що горскіи орлы потрафлятъ круками бути, що задзьобаютъ свою жертву.. Смотрѣтъ, побѣлѣвъ, онъ, трясется отъ злобы и страху, бо знае нашъ панокъ, що его жде за разброенье, а еще хвилю тому назадъ онъ себе вѣвъ такъ дико, такъ мерзенно... Отдайте ему его, нехай свою службу сповнитъ..

Стефанъ: Нѣ, Якъ идемъ — то всѣ идемъ зъ вами и за вами. Одинъ за всѣхъ и всѣ за одного. А сему злодюзѣ не отдамо ничого, и тамъ только зложимъ все его оружіе, где всѣхъ насъ нехай судятъ, чи не судятъ. Тремти же, панку, тремти, кострубатый яструбе, а мы тобѣ въ дорогу заспѣваемъ, щобы не скучно було идти зъ нами.


П ѣ с н ь:

Нашъ панъ жандармъ бѣлый зъ переляку
Нашъ панъ жандармъ бѣлый зъ переляку
Згубивъ гвера зъ плеча
Згубивъ гвера зъ плеча
Взявъ гиляку.

Гилякою мухъ герой вганяе
Гилякою мухъ герой вганяе
Въ книжку всѣхъ мухъ пише
Въ книжку всѣхъ мухъ пише
Заганяе.

Обсѣла його мухъ честна громада
Обсѣла його мухъ честна гомада
А онъ встревожився
А онъ встревожився
Що се здрада.

Взяли паны въ мѣстѣ раду мати
Взяли паны въ мѣстѣ раду мати
Якъ бы то тѣхъ мухъ имъ
Якъ бы то тѣхъ мухъ имъ
Покарати.

Поставили мухъ паны до ряду
Поставили мухъ паны до ряду
Познай, жандармище
Познай, жандармище
Кто бивъ въ заду.

Мухи всѣ однаки, горе, горе
Мухи всѣ однаки, горе, горе
Нема — повтѣкали
Нема — повтѣкали
Въ тихи горы.

Вылупили паны зъ страху очи
Вылупили паны зъ страху очи
Гонцѣвъ розослали
Гонцѣвъ розослали
Ще зповночи.

Якъ обсѣли мухи голодранцѣвъ
Якъ обсѣли мухи голодранцѣвъ
Зъ нихъ ничъ не остало
Зъ нихъ ничъ не остало
Навѣть капцѣвъ.



АКТЪ II.

СЦЕНА 6.

(На выгонѣ у села близко Церкви. Иванъ ходитъ сумный).
Иванъ спѣвае:

Свѣтитъ сонце, свѣтитъ ясно
Намъ въ бѣдни хатины
Лишь для мене сиротины
Чи засвѣтитъ счастно?
Выйди мила на леваду
Выйди най погляну
Серцю легче якъ лишь взгляну
Ты одна въ розраду.

Не знаю що таке зо мною? Ніякъ не всилѣ отъ Евки думками оторватися.. Та хочь бы сказала сякъ чи такъ, а то мовчитъ, та лишь больше ятритъ рану въ зболѣлому серцю.. Гей, гей кажутъ паны, що мужикъ не вмѣе кохати.. Не вмѣе? Подивились бы на мене.. Я голову трачу. И въ день и въ ночи все лишь про Евку думаю.. А може може, се перешкода, що сирота я бездомный? Такъ щожъ? Хиба жъ свѣтъ не для сироты сотворенный, лишь для богатыхъ? Чѣмъ же я, чѣмъ провинився, що не давъ менѣ Богъ лучшу долю?.. Та яку не давъ, а якусь давъ, хочь погану, хочь несчастну, а давъ.. Евко, Евочко, ты певно думаешь, що не найдешь счастья зо мною? Та чого такъ думаешь, серце? Чому? — пытаю. Щожъ больше до счастья потреба якъ щирости и неложнои любви?.. Богатства може? А хиба жъ въ богатствѣ счастье? Богатства нема у мене, но я богатый, незмѣрно богатый я щирою любовію до тебе. Якъ море, эхъ що тамъ море? Якъ всѣ моря разомъ взята, якъ великій океанъ моя любовь до тебе, ягодочко моя сердечна, счастье ты мое.. Гей, гей, якъ бы ты знала про се, Евочко люба моя.

(Евка подходитъ, но остановляется и подслухуе его).

(Иванъ продолжае спѣвати):

Не змѣрити людямъ моря
Долонью, рукою
Не зглубити серця горя
Намъ людямъ порою.
У любви свои законы
Якъ законъ для моря.
Що тамъ серцю перепоны
Коли рвется зъ горя.

(Подъ конецъ пѣсни Евка входитъ).


СЦЕНА 7.

Иванъ: О, Евочка, голубка. Се ты?

Евка: Та вижу я, що ты, Иване, чогось горюешь... Чого жъ то такій сумъ напавъ на тебе? Не скажешь, нѣ?

Иванъ: Сказавъ бы, та боюся. Боюсь, щобы опосля еще больше не горювати,

Евка: Нѣ, Иване, не бойся. Горевати парубку стыдно, неприлично. Досыть горя буде на старости лѣтъ.

Иванъ: Евочко, мила моя, ну не змовчу, я, нѣ, нѣ, не могу мовчати.. Та начну я, чи знаешь отъ чого? Ну згадай.

Евка: Якій бо ты недобрый. Сказавъ бы просто, а то згадуй, що задумавъ. Хиба жъ я могу знати твои думки?

Иванъ: Мои думки?... Такъ вотъ послухай. Задамъ тобѣ три загадки и ты вгадай ихъ. Якъ вгадаешь — добре, а не вгадаешь, то.. що буде?

Евка: Щожъ буде? Буде то, що невгадаю (смѣется).

Иванъ: Нѣ, нѣ, не такъ буде. Я придумавъ друге. Не вгадаешь, то за кару личко твое поцѣлую, — вотъ що буде. Якъ закладъ, то закладъ.

Евка: А якъ я вгадаю?

Иванъ: То такожь безъ поцѣлуя не обойдется, бо й надгородити слѣдуе.. Отгадаешь, то еще крѣпше поцѣлую.

Евка: Якъ такъ, то все одно, вгадувати або нѣ (Рада).

Иванъ (втѣшный до себе): И дуракъ же я, дуракъ. (Голосно): Боже, а я думавъ, що ты мною гордишь, знати мене не хочешь.

Евка: Чого жъ бо ты таке думавъ? Нездара, нездара, всѣ вы однаки.. Намъ дѣвчатамъ передъ вами сповѣдатися, га?

Иванъ (весело): Згода, Евочка, згода... Яу, вотъ и загадка.. Згадуй. Перше, що твердше отъ желѣза? Друге, що солодше отъ меду? А третье: що яснѣйше отъ сонця?

Евка (задумуючись): Що твердше отъ желѣза? Або я знаю... Може якій камѣнь твердшій.

Иванъ (цѣлуе): Нѣ, Не вгадала. Вотъ и платишь кару.. Ну, що жъ солодше отъ меду?

Евка: Не знаю, може цукоръ?

Иванъ: Зновь не вгадала, — вотъ кара (цѣлуе). Ну, дальше, що яснѣйше отъ сонця?

Евка: Тяжка загадка.. (смѣется). Вижу, що не минута менѣ кары.. Щожъ може бути яснѣйше отъ сонця? Безъ сонця тьма, ночь, житья нема.

Иванъ: Такъ вотъ не вгадала ни одну загадку. Закладъ то я выгравъ (Обнимае Евку и цѣлуе, она будто боронится). Послухай же, бо грѣшно було бы, якъ бы ты не знала всей той премудрости... Не камѣнь твердшій отъ желѣза, а любовь, щира любовь надъ все твердша. Желѣзо ржавина знищитъ, переѣстъ и слѣда зъ него не стане. А любовь щиру ни ржа не знищитъ, ни огонь не стопитъ. Любви нема конця, бо вже такъ Господь судивъ, щобъ вѣчною она була, не згасала... Що солодше отъ меду?.. Усточка твои, личко твое, мила моя, миленька Евочка. Меду попробуешь, съѣси: и пересытишься, а отъ усточокъ твоихъ не пересытишься, щобымъ такъ здоровъ бувъ, правду кажу. (Смѣется радъ).. Що отъ сонця яснѣйше? А щожъ якъ не ты, голубко? Ты сонце мое, ты свѣтъ мой. Сонце свѣтитъ и заходитъ. И якъ не свѣтитъ оно, для мене безъ тебе тьма, ничого не вижу.

Евка: Вотъ тобѣ и маешь. Наговоривъ и наговоривъ. Та така то загадка? Та чи оно все правда?

Иванъ: Щобымъ здоровъ бувъ, що правду кажу. А не вѣришь, то вотъ тобѣ (горячо цѣлуе).

Евка: Та пожди но, Иванчику, пожди. Прихопився, та йще оскому достанешь, пыпоть приросте до языка (смѣется счастлива).

Иванъ: Жартуй, люба, жартуй сколько и якъ хочешь.. Но я оскомы не боюсь и пыпоть, якъ наросте, зъ языка содру, та еще крѣпше тебе стану любити. Лишь скажи, серце, щиру правду, чи любишь ты мене?.. Бо я.. згину безъ тебе, свѣта не бачу, долю и себе проклену безъ тебе, счастье мое.

Евка: И ты пытаешь еще, Иванчику? Хиба не знавъ того? Хиба мавъ сумнѣвы, що не люблю я тебе?.. Теперь явно се скажу тобѣ, що старалась я скрывати, но дальше не могу, трудно скрывати... Люблю тебе, соколе мой, щиро люблю.

Иванъ (счастливый): Доле моя, доле. Теперь, доле, я не сирота больше, нѣ, нѣ. Нашлось серце, що полюбило мене сиротину.


(Обнявшись спѣваютъ):

Иванъ и Евка (разомъ:

Якъ два сердя покохались
Святый ихъ зговоръ.
Своимъ счастьемъ обмѣнялись
Свѣтъ для нихъ просторъ.

Евка:

Якъ два сердця зъединила
Небесна зоря
Благодать ихъ осѣнила
И счастлива пора.

Иванъ:

Якъ два сердя однимъ стали
Нема въ свѣтѣ силъ
Щобъ любовь ихъ всколебали
Щобъ кто розлучивъ.

Иванъ: Такъ, Евочко, мы вже до себе належимъ.. Богъ менѣ свѣдокъ, клянусь тобѣ серце, на память отца и матеньки, що вѣкъ тебе я полюбивъ и, кромѣ тебе нема у мене никого въ свѣтѣ блисше тебе..

Евка: Иванчику, голубчику, а щожъ зъ батенькомъ буде, чи дозволитъ онъ намъ побратися?

Иванъ: Я счастливь, що ты готова, а зъ батькомъ якось поладимъ.. Якъ не сами, то найдутся добри люди, що намъ допомогутъ. Не журись, серце, свѣтъ не безъ добрыхъ людей. А и батенько и матѣнька твои добри люди, добра для тебе желаютъ.

(За сценою чути хоръ парубковъ и дѣвчатъ. По хвили они входятъ на сцену и застаютъ якъ Евка клопочется, що ихъ застали на щирой розмовѣ). 



СЦЕНА 8.

ХОРЪ ПАРУБКОВЪ и ДѢВЧАТЪ.

ПАРУБКИ;
Гей тамъ на горѣ ставочокъ
Гей тамъ на горѣ ставочокъ
А въ томъ ставочку
Веселенько воду плеще
Серебристый щупачокъ.

ДѢВЧАТА:
Гей ты, щупаче — гультаю
Гей ты, щупаче — гультаю
Чомъ ты вганяешь
Красну рыбку полохаешь
Красну рыбку вѣ ей раю.

ПАРУБКИ;
Гей тамъ въ ставочку, щупакъ панъ
Гей тамъ въ ставочку, щупакъ панъ
А въ нашихъ долахъ
Нашу Евку Семанову
Вкравъ собѣ щупакъ Иванъ.

ДѢВЧАТА:
Гей ты, Иване, щупаче,
Гей ты, Иване, щупаче,
Не остри зубовъ
Щобъ не збило тобѣ клубовъ
Товариство дѣвоче.

ПАРУБКИ;
А я Лемкани не боюсь
А я Лемкани не боюсь
Вкраду я дѣвку
Въ злото вберу ей маковку
И зъ ней славно оженюсь.


Иванъ: Жартъ жартомъ, хлопцѣ-дѣвчата, но якъ вамъ не стыдно таке спѣвати? Чи жъ я то до Евки залицявся? (улыбается значучо до Евки).

Юрко: Диви, диви, якій святый зъ него. Слухай, Иване, передъ нами не вкрыешь ничого. Та святѣ горшковъ не лѣплятъ, чи не такъ, Евко?

Иванъ: Та будто такъ.

Стефанъ: Ничого, ничого не вкрыешъ передъ нами. Якъ довго Юрко у насъ парубоцкимъ війтомъ и Настка дѣвочимъ війтомъ, то хочь би ты, Иване самъ не знавъ того, що мы знаемъ, — все намъ муситъ бути звѣстно.. Ну, Панове громада, яка згода межи нами? Юрку панъ вуйцье, кончайте же громадску нашу раду, най мы раднѣ знаемъ, на чому дѣло стало.

Юрко: Рада наша громадска парубоцка рѣшила вотъ таке, що нема ніякой перешкоды и я по праву, по закону, проголошую нашъ присудъ: а жена Ева да убоится своего мужа Ивана.

Иванъ: Пане вуйцье, а мы же не пыталися еще батьковъ нашихъ, що скажутъ. Рада, рада душа до неба, та грѣхи не пускаютъ.

Юрко: Грѣхи, брате, грѣхи.. Мы ихъ отпускаемъ (смѣхъ) а батьки? Якось то мы полагодимъ.. А теперь такъ щось трошки завстыдати кого попало. (Спѣвае):

Вчера была Евка паняночка
Вчера была Евка паняночка
Днеська вже потреба
Днеська вже потреба
Барвиночка.
Другіи спѣваютъ:
Вчера бувъ Иванъ для насъ гультаемъ
Вчера бувъ Иванъ для насъ гультаемъ
А днесь подъ нагаемъ
А днесь подъ нагаемъ
Онъ дѣвочимъ.
Стефанъ:
Скачи, враже, въ танецъ, якъ панъ скаже
Скачи, враже, въ танецъ, якъ панъ скаже
Бо Евка прикаже
Бо Евка прикаже
Кулаченькомъ.
Настка:
Неборакъ несчастный я вродився
Неборакъ несчастный я вродився
Дуракомъ ставъ большимъ
Дуракомъ ставъ большимъ
Якъ влюбився.

(Всѣ весело забавляются).

Юрко (важно): А я нашимъ старосвѣтскимъ звычаемъ, ну и розумѣется властію моею парубоцко — війтівскою благословляю васъ, дѣти мои дробненькіи. (смѣются всѣ).

Настка: Ну и батенька же пославъ намъ Богъ, Гей, гей самому еще молоко на губахъ не высохло, ха-ха-ха, а передъ нами чванится..

Юрко (будто строго): Смаркачи, мовчати, якъ батько говоритъ.

(Незамѣтно входятъ Сандовичъ и Семанъ и радо приглядаются веселой забавѣ).

Юрко (продовжае): Такъ оно якъ. Я васъ благословляю на счастье, на здоровье.. Весѣлья мае славне бути, насъ всѣхъ просити, якъ ся належитъ гостити, якъ Богъ приказавъ одно другого любити, много разъ крестити, и насъ старыхъ до старости любити.

Всѣ: Згода, згода.



СЦЕНА 9.

Семанъ (вмѣшуется въ розговоръ): А кого же то ты, Юрку, такъ славно благословишь? Сватомъ ставъ? Ну и кого высватавъ, чи можно спытати?

Юрко (змѣшайный): Та то, дядечку, оно такъ того, такъ собѣ того..

Настка: Овва. Нашъ панъ-вуйцье языка забувъ такъ скоро...

Юрко: Забувъ-не-забувъ, а такъ таки зацокнувся, та чи одно зъ людьми не бувае, правда, дядечку?.. Знаете, дядечку, щось въ горлѣ впоперекъ таки стало, тьфу, огида якась горло. Ни сюда ни туда, ни взадъ, ни впередъ.

Сандовичъ: Ничого, Юрку, на горло нарѣкати. Колись хлопецъ-порубочокъ, то смѣло говори, якъ пристало. Зацокнешься — я поможу и якось розлабудаемъ.

Юрко: Правда, щира правда, чого жъ тутъ страхатися? Ну, Юрку, до дѣла. Вотъ видите, дядечку, мы то славне паруцтво

(Настка вмѣшуесь зъ словами: и дѣвоцтво)

ну нехай тамъ и дѣвоцтво давно уже запримѣтили, що нашъ Иванище, задивився въ чужу хату, въ чуже городище. Ни то ѣсти, нито спати, ни спѣвати, ни гуляти. Що за лихо, що до бѣса? Такъ думаемъ, такъ гадаемъ. А его, якъ вовка все до лѣса, такъ кудась тягне.

Семанъ: Що ты таке городишь, та и до складу, яснѣйше бы и коротко сказавъ. 

Сандовичъ: Пождѣтъ, Семане, дайте выговоритися та щось онъ скаже.

Юрко: Ну и щожъ сказати, якъ докончити? Сказано начало, охъ лихо бъ его взяло духу не стало конецъ доказати и вамъ на вусъ замотати. А дѣло оно просто простенько, троха такъ того, трохи мудреньке, и не горьке а солоденьке.

Семанъ: Та може и такъ троха любеньке?

Юрко: Здоровы були дядьку, що выручили. Видно, що мудра голова. Рекли вы слово пророче ажъ мене.за сердце взяло, за сердце скобоче. Такъ, дядечку, такъ. Любо-любенько, солодко-солоденько и такъ, то честно и такъ гарненько,— эхъ. А кому? Хочете знати ?

Семанъ: И договорись тутъ зъ нимъ.

Юрка: Якъ такъ то такъ. Скажѣмъ же, Панове, громада, всѣ вразъ. Лишь за мною потягайте, якъ не зможу, продовжайте, и ясно стане. (Спѣвае):

Вчера була Ева паняночка
Вчера була Ева паняночка
Днеська вже вѣночка
Вѣнка зъ барвѣночка
Въ батька проситъ.

Семанъ (здивованный): Що моя Евка? Слухай, Евко, що я чую. То правда? А я где то? Що? Я не батько тобѣ? И я ничого не знаю..

Евка (понуривши голову): Няню, я сама не знаю, що сказати, якъ повѣсти. (Плаче).

Семанъ: Не знаешь? А кто мае знати? Я?

Юрко: Я, я, я, я все мушу знати. Впередъ я, війтъ парубоцкій, мушу знати, щобы и вамъ, дядьку передати, и свою надгороду за добру нагоду отъ васъ взяти. Бо якъ панъ-вуйцье — то панъ вуйцье. А що вже скоилось, то пропало. Яже, — такъ якось оно иде, — Богъ сочета, батько да не розлучаетъ..

Семанъ: Бодай то ты, хлопче, трѣсъ, вотъ и плете якъ веретено.

Юрко: Правда, дядьку, правда. Веретено, якъ добре, то и прядѣжь добра.. Послухайте, дядьку, щось еще доскажу.


С п ѣ в а е:

Вчера бувъ Иванъ пустоцвѣтомъ
Вчера бувъ Иванъ нашъ пустоцвѣтомъ
Днесь не нудитъ свѣтомъ
Ставъ вже чоловѣкомъ
Якъ пристало.

Семанъ: Що? Иванъ? Евка?

Сандовичъ: Семане и щожъ тутъ злого? Слава Богу.

Семанъ: Оно и такъ и не такъ. Щожъ бо се, а я то що? Для порады? Не батько я своей дитинѣ? И я то ничого не знаю, а они гунцвутюги всѣ знаютъ. Щось то чи не свѣтъ горѣ ногами перевертается. Що за притча?... Ну вы то мудрагелѣ, а мое то благословеніе уже ни на що не здалось? А мамине, дочко, такожъ ни до чого? Гей дочко.

Юрко: Я и за себе и за Ивана и за Евку глаголати стану. Не свѣтъ вгору стае ногами, та и не страшьте насъ, дядьку, марами. И вы батько дитинѣ, та и склалось таке, не отнынѣ и бувае таке, що якъ оно тамъ говорится, ну.. любовь свой законъ мае. У васъ, у старыхъ законъ одно каже, а у насъ молодыхъ сердце все розвяже, — вотъ якъ оно.

Семанъ: Ну ты, небоже, и на старосту таки вродився. Чогожъ же самъ пустоцвѣтомъ лазишь?

Юрко: Въ несчастну годину привела на свѣтъ моя мати дитину. Та не прійшла моя недѣля, а якъ прійде, попрошу васъ на весѣля.

Семанъ: Щожъ почну я съ ними робити?

Юрко: Вотъ и батько. Що робити? Що? Благословити и конецъ Богу слава.

Семанъ: Ну и видали вы, отче, таку штуку? Щожъ скажете?

Сандовичъ: Я давно сказавъ свое. Богъ такъ хоче и не зле оно.

Семанъ (будто грозно): Ну, Иване, Евко, счастье ваше, що на добру трафили годину.. а то не знаю, що було бы. Нехай же такъ буде, якъ Богъ судивъ, нехай тамъ.. Присылай, сватовъ и та якось поладимъ.

Юрко: Що мудре слово — то мудре. Я то вѣчно таке говорю, дядечку, що мудре слово вартнѣйше золота. Но и факторный зъ мене добрый, дядечку, правда? Хочь до лиха факторный для другихъ а для себе, — лихо мое горе.

(Семанъ радо говоритъ зъ Сандовнчемъ. Собираются уходити. Молодежь забавляется весело. Вдругъ дается чути голосъ трубы и барабана. Всѣ наляканѣ).

Всѣ: (зъ переляку); Господи, а се що?

(Вбѣгае придурковатый Якимъ).


СЦЕНА 10.

Якимъ: Людоньки — несчастье. Якась кобилизація чи яке тамъ лихо, йой, йой, падоньку нашъ несчастливый.

Всѣ: Яка канализація? Що таке що?

Сандовичъ: Мобилизація, певно, мобилизація.

Якимъ: Такъ, такъ — лизація, а я, а я лизація..

Сандовичъ: Святъ Боже (крестится).

(Всѣ переляканы. По хвили находитъ жандармъ и Старшина громадска). 



СЦЕНА 11.

Жандармы: О, вы тутъ псявяра? Не довго вамъ збытки выробляти недовго, окончилось ваше. (Вынимае указъ о мобилизаціи). Вотъ вамъ и приказъ найяснѣйшого монарха о мобилизаціи. Пане вуйте, щобы на всѣхъ видныхъ мѣсцяхъ сей приказъ бувъ розвѣшенный. Памятайте, що головою ручаетесь за выконанье сего приказу. А вы, ворохобники, чули и знаете, що значитъ приказъ сей? Война началась. И знайте, що въ сю минуту всѣ маете розойтися зъ сего мѣсця. А по приказу пана старосты и военной команды всѣ якъ одинъ маете явитися до 24 годинъ въ староствѣ для бранки.. Пойдемъ воювати проклятого ворога, и зметемъ его, щобы духа живого не стало зъ него.. Такъ маршъ до дому, и до 24 годинъ кто въ рекруты, кто въ резерву, всѣ на войну маршъ, маршъ.. Зрозумѣли? Наконецъ то перестане то дрантье збиратися на бунты по горамъ. Засмакуете пороху, кульки надъ головою, будутъ свистати, такъ такъ сего вамъ треба.. И ты, попику, стужився за тюрьмою. Отсидѣвъ 3 мѣсяцѣ и зновь ты зъ ними мавъ тутъ раду?

(Плачъ, зойкъ..).

И не все еще. Знайте, що сейчасъ все на военному положенью въ цѣлому краю. За найменьшу провину арештъ и передъ военный судъ, а тамъ... куля въ лобъ або стрычокъ на шею..

Всѣ (въ страху): Ахъ Боже!

Жандармы: А ты, попе, здрадникъ державы, здрадивъ найяснѣйшого пана. Сейчасъ въ тюрьму собирайся. Вуйцье, до годины щобъ було все готово отвезти васъ здрадники. Знайте, вуйцье, и то, що и вы арештовани и больше вы не войтъ, вы таксамо здрадникъ — всѣ вы однакови.

Трофимъ: Я здрадникъ такожъ? Теперь ясно менѣ, якъ въ Божій день, що у насъ каждый здрадникъ, кто лишь не хоче отъ свого отцуратися. Ха, ха, ха я здрадникъ, я не войтъ больше, я арестантъ, и преступникъ.. Щожъ нехай буде по твоему, пане. Но здается, вамъ и тюремъ не стане, коли схочете всѣхъ здрадниковъ половити, бо, коли и я здрадникъ и такъ опасный вамъ, то всѣ наши села здрадники.

Жандармъ: Мовчати. Скончилось твое право, хлопе, мудю. Нынѣ панъ Фроимъ заступникъ войта въ селѣ. Не вмѣвъ ты шанувати свое мѣсце, то самъ собѣ виненъ.. Не треба було рубли рахувати и съ попомъ дѣлитися ними, вотъ що.

Трофимъ: Гей, гей, милый Боже, тожъ то вамъ тіи рубли страшнѣ. И ходите и рубли вы видите, и спите и рубли дикими привидами стаютъ вамъ въ снѣ. Ха, ха, ха, я рублями дѣлився.. Бодай вы всѣ столько ихъ видѣли и мали, що я ихъ мавъ, то пощезали бы якъ голоднѣ мыши.

Жандармъ: Не маю часу зъ тобою тутъ говорити. Схочешь — будешь балакати тамъ, где будутъ або и не будутъ про се пытати.

Трофимъ: О та скорше не будутъ пытати, я знаю, бо спытались бы и вся ложь вышла бы на верхъ. А такъ? Наглому брату кулька въ лобъ, чи мотузъ на горло, и радуйся, цѣсаре, радуйтеся, паны, що здрадниками меньше на свѣтѣ. Такъ, такъ вся сила ваша — се мотузъ, кули и наше горе.. Васъ самъ чортъ не перемогъ бы.. Та про мене, — щожъ? Хочете и мого тѣла? вдавѣтся нимъ. Нехай въ горлахъ вашихъ наши кривды костками вамъ станутъ. Якъ вмирати, то вмирати. И Христа на крестъ пропинали таки же якъ вы кровопійцѣ...

Сандовичъ: И ты, брате, здрадникъ, и я здрадникъ. Кого коли мы здрадили? Чей я больше въ арештахъ и тюрьмахъ насидѣвся, чѣмъ на волѣ побувавъ.

Жандармъ: Ни слова больше. И ты, и жѣнка твоя москалька арештованы и маете бути доставлены до суду военного. А сейчасъ пойдемъ ревизію у тебе робити. Може и рублики найдемо. Вдадутся, здадутся хочь рублики они. А може и планы найдемо? Такъ такъ досыть зъ вами, здрадники. Досыть нашой гуманности зъ вами. Вы невартѣ того. Слава Богу отъ теперь пощады зъ вами не буде, нѣ, нѣ, не буде. Всѣхъ якъ собакъ вывѣшаемъ, якъ скаженныхъ псовъ повыбиваемъ и пострѣляемъ. Черезъ васъ мы въ войну влѣзли.

(Надходитъ важнымъ крокомъ жидъ Фроимъ).


СЦЕНА 12.

Жандармъ (продовжае): Вотъ вамъ и мой помочникъ, панъ Фроимъ, которого мусите слухати якъ мене самого.

Всѣ: Фроимъ заступникъ?

Жандармъ: Що? дивно вамъ? Се одна нація, що вѣрною була и есть нашому старенькому монархови.

Фроимъ (знимае ярмолку): Ньехъ ему жіе длугі лята наш пан найясньейшы.. Ну хамы, ну, ну, чому не кричите ньехъ ему жіе?

(Шепче жандарму до уха).

Жандармъ: И Семанъ Смеречакъ арештованный и Трофимъ Бѣгашъ и Юрко Шпаченякъ, памятаете, якъ то вы бунтовались противъ власти, памятаете, га?

Семанъ: За що, пане, где провина?

Жандармъ: Мовчи, дурню старый. Нынѣ мое тутъ право.

Семанъ: Ваше право? А мы безъ права?

Фроимъ: Ну, ну, панье вахмистшу, ну, що того мургу пльеці? Гой ферфлюхти гой. Якого праву для здрадніки? Буде праву тамъ на гачокъ.

Семанъ: А ты, парху заволока, яке право маешь до насъ?

Фроимъ: Ну, панье вахмістшу, вы чуете якъ того гой бунтуе на владзы?

Жандармъ: Правда, правда, пане Фроимъ. А ты, мудю, хамо мовчи. (Бье прикладомъ Семана. Молодежь хоче кинутися на жандарма и жида. Сандовичъ вздержуе).

Семанъ (зъ болю): Бодай бы тобѣ лихо було за нашу кривду... А вы, дѣти, уходѣтъ подальше отъ тѣхъ схаженныхъ собакъ..

Фроимъ: Ну.. що воно такого того хлопъ мурга? Бунтація? Панье вахмістшу, то все москалье, тфу, тфу, то все шлагъ золлъ зі треффенъ, цумъ рапортъ, гойе, на стрычкы..

Сандовичъ: Фроимъ, Фроимъ. Нечиста сила черезъ тебе говоритъ. Но до часу терпитъ Господь.

Фроимъ: Ага. Герстъ ді? До часу? Ай вай нашого цесарж до часу только? Чого ты московского попу по свѣтѣ ходишь? Ну чого? Тобѣ давно часъ кацурисъ бути. До часу, до часу. О якого мудрого паничъ.

Жандармъ: Що будемъ мы тутъ начинати? Буде судъ и тамъ конецъ зробимъ здрадникамъ.

Фроимъ: Я першого стрычокъ накину на того попъ и буду дусити, щобы очи вылазили.

Семанъ: И щобы вылѣзли тобѣ, нехристе, наверхъ.

Жандармъ: А теперь всѣ маршъ. Ты попе, ты Семане, ты Трофиме и Юрку, со мною а другихъ я выловлю якъ щуровъ въ клѣтку.

Юрко: Поки самъ не впадешь.

Фроимъ: Що псяюхо, що говоришь? Я въ писокъ заѣду, ну, ну..

Юрко: Заѣдешь, но не выѣдешь, бо якъ я люну тебе въ твои храпы, то весь кагалъ тобѣ приснится, паршива грыво.

Фроимъ: Я поможемъ, поможемъ того рубльохапы ловити. Ахъ вай якъ я не любю того московске рубльохапы.. Ух.. ух.. Я патріотнік, ну, ну ньехъ жіе нашъ панъ цысаржъ. Ну, ну, ньехъ ему жіе.. А вы паскіднікі, чому не кричите, ньехъ жіе? О паскіднікі, гойі, ферфлюхте ферретер...

Семанъ: Такихъ патріотниковъ, якъ ты, мы знаемъ. Лукавыхъ мерзенныхъ Іудовъ мы бридимся, вотъ паршивче и наше тобѣ слово.

Юрко: Чѣмъ мѣряти тебе мы знаемъ добре, букомъ злодѣя такого, букомъ..

Фроимъ: Ну панье вахмістшу, сего паскідникъ до арешты, на стрычке таки заразъ.

Юрко: А тебе чорте на сподъ пекла.

(Жандармъ бье Юрка — онъ падае).

Сандовичъ: Люди — вы христіане. Во имя Христа оставьте, росходѣтся, бо боюсь, боюсь розлива крови. Война свои законы мае, успокойтесь. Богъ видитъ правду. А того жида оставьте. Онъ за свое еще получитъ, не мине его кара Господня).

(За сценою чути голоса).

Пѣніе за сценою рекрутовъ.

Бье барабанъ, бье барабанъ,
Трубка жалобно вые
Стукомъ кайданъ
Въ горя майданъ
Русска земля ся вкрые.

Грохотъ гуде, грохотъ гуде
Не громъ яльгчку ломитъ
Борьба иде, борьба гряде
Смерть въ полю всѣхъ коситъ.

Счи пѣскомъ, очи пѣскомъ
Дернью присыпляетъ тѣло
Щобы тайкомъ трупа кускомъ
Звѣрье не рвало, ѣло.

Вже кули свистъ, вже кули свистъ
Въ уха намъ долѣтае
Якъ въ осень листъ, якъ въ осень листъ
Куля вмерцѣвъ зметае.

Пращайте намъ, простѣтъ все намъ
Няню, нене родненькі
Бо горе намъ и горе вамъ
На вѣкъ то вашъ старенькій.

Жандармъ: А псяюхи верещатъ рекруты зъ другихъ селъ. А я тутъ часъ дармо трачу зъ здрадниками.. Маршъ всѣ вразъ. А до завтра щобъ всѣ були готови, бо за найменьшій непослухъ куля въ лобъ. А вы, пане Фроимъ, свое дѣло старайтесь робити (моргае значучо до Фроима), а я пока тѣхъ здрадниковъ закованныхъ доставлю туда, где ждутъ ихъ зъ мотузками на ихъ здрадницкі шеѣ.

(Куе Сандовича, Семана, Трофима, Юрка и хоче уводити. Збѣгаются жѣнки зъ плачомъ).


СЦЕНА 13.

Семаниха (кидается до мужа): Боже, а се що? Семане, Семане, куда ведутъ тебе? Що случилось? (бѣжитъ въ сторону жандарма). Не дамъ, не дамъ, вороже лютый, не дамъ его въ ваши шпоны. Ой Боже, Боже за що столько поневѣрку, за що столько муки?

Жандармъ (строго): Маршъ, бабо, бо пробью якъ пса.

(Другіи жѣнки кидаются зъ крикомъ): За що ихъ на смерть, за що, гадюки, звѣрюки дикі?

Жандармъ (кричитъ): Вступѣтся всѣ, бо зле буде. А здрадникамъ смерть, имъ ничого другого не належится.. Зъ дороги менѣ сейчасъ въ послѣдне говорю, вамъ, зъ дороги маршъ.

Семанъ: Дай же хочь попращатися, пане. (До Семанихи: указуючи на Ивана): а се зять нашъ зарученный, щобысь знала, якъ мене не стане.

Жандармъ: Нема часу, здрадники, на любощи.. Ге, ге на любовь зобралось? Позно, позно, старый дурню, треба було перше мати розумъ, а не теперь.. Зъ дороги маршъ.

Семаниха: Семаночку мой, Иванчику зятику.. Охъ горе, лихо...

Жѣнки (грозно): Нѣ. Живцемъ не выпустимъ, не выпустимъ, хиба по нашимъ трупамъ перейдете.

Фроимъ: Ну а се що такого? Бабского бунтъ? И бабы розуму набрали?.. Ну, гои, не чуете, що панъ жандармъ каже? Ну робѣтъ ему дорога, ну що то бунту?

(Жѣнки кидаются на Фроима, бьютъ чѣмъ попало).

Фроимъ (верещитъ): Ай вай, бунтъ, бабского бунтъ. Панье вахмістшу, бунтъ. Бабы бьютъ, хлопы, бьютъ, каждого бье и моцно бье, що то такого?.. Ну, ну паскудні бабы чого мені бити? Отчепѣтся, на кацурес вамъ..

(Жандармъ иде ему на выручку:.

Сандовичъ: Сестры мои, голубки. Оставьте ихъ, не начинайте бійку. Пропало все. Мы закованѣ, насъ не выратуете и сами можете пострадати. Оставьте ихъ, у нихъ камень на серде. Не помогутъ ваши слезы, у нихъ нема сердя.

Фроимъ: Не поможе, не поможе, лишь стрычки вамъ поможе.. Ну, панье вахмістшу, ну форвертсъ зъ того ферретер..

Жѣнки: Не выпустимъ, не выпустимъ, щобысте насъ всѣхъ тутъ вырѣзали, выбили, не выпустимъ.

Фроимъ: Ну що то е не выпустимъ? Мы якъ подпустимъ, то вы, дурнѣ гойки, ну, ну..

Жандармъ: Въ послѣдне напоминаю васъ вступитися а то зле буде, говорю вамъ, зле буде

(Знимае гвера).

Семаниха: Хиба по трупамъ перейдешь, шктрупамъ нашимъ, проклятый Каине.

Жѣнки: Иродъ, Иродъ збиткуесь надъ людьми невинными.

Фроимъ: Панье вахмістшу, то бунтъ ай вай бунтъ.

Семаниха (кидается на Фроима и ударяе разъ по разъ кулакомъ зъ дѣлой силы). За нею другіи жѣнки накидаются):

Гаде, нехристе, приблудо будешь збиткуватися надъ нами? Розорвемъ въ кусочки твое мерзке тѣло. На шматье порвемъ васъ, лютѣ звѣри..

(Фроимъ кричитъ. Жандармъ накидается и проколюе Семаниху).

(Семаниха падае ранена. Суматоха, крикъ, плачъ, зойкъ).

Семанъ (съ роспукою): Убили, на смерть убили, кровь не повинну проляли.. Звѣрюки, діаволы въ людскомъ тѣлѣ. Бодай же вы всѣ погибли, бодай щезли зъ лидя земли, щобъ слѣда зъ васъ не остало.

Иванъ: А нехристе, лзюдоѣде. Богъ бы скаравъ васъ..

Фроимъ: Ну и чи треба було такого бунтъ зачинати? Ай, ай.. Ну, ньехъ жіе ему нашъ панъ цісаржъ, ньехъ жіе, вівайтъ.. Ну, кричѣтъ, голота.. (Никто не звертае уваги. Фроимъ бье въ лице Ивана): на тобѣ, паскіднікъ, на..

Иванъ: Проклятѣ будьте всѣ, нахай земля подъ вами розступится. На тобѣ, жандарме, мои руки. Куй, бо твой цѣсарь давъ тобѣ право насъ катувати. Куй и мои руки, бери и мене. Повисимъ — то повисимъ всѣ вразъ. Упивайтесь нашою кровію, поки не зальетесь нею на вѣки. Повисимъ — то повисимъ и знати будемъ, що рукъ вашихъ подлыхъ лизати не годились якъ псы. Не сплямили и не сплямимъ свого роду мы дѣти верховъ зеленыхъ нашихъ. Бери, бери, псе лютый, вяжи руки. На, куй, веселися, що одну больше звѣздку тобѣ причѣплятъ на ковнѣръ твой кровью обагренный.

Семанъ: Иваничку, дитино моя, зятику любый! (Плаче) Евочко доню, ты его, онъ достойный и тебе. Чи свадьбу увидимъ вашу, Богъ Одинъ то знае. Но я радъ, я радъ за васъ, дѣточки любі. Матѣнка кровію праведною най благословить васъ.

(Жѣнки, що накинулися на ранену Семаниху, плачутъ и помагаютъ ей поднестися. (Жандармъ куе Ивана).

Анночко, подруго моя, и тебе невинну жертву гонятъ со свѣта. Анночко, встань, поднимися, заговори до мене. Благослови дѣтокъ своихъ несчастныхъ. Бѣдна, несчастна жертва.. (Хоче приступити до ней, но жандармъ не допускае).

Жандармъ: Твое право въ арештѣ, а та твоя стара шкапа получила свое. Нехай здыхае, коли захотѣлось ей бунтоватися.

Семаниха (тяжко): Ну, Семане, соколе мой ясный, пропала я. Скосивъ ворогъ лютый. Умираю. Може и лучше такъ, бо що я безъ тебе робила бы? Горювала, свои дни оплаковала бы. Семаночку пращай. Пращайте, добрі люди. Пращай, донечко, голубко золота, ягодочка мила. Не дочекалась я мати твоя, тебе благословити на посадоньку святому. Пращай, зятику, хочь и незвѣнчанный, но зарученный. Пращайте всѣ. А вы, каты, любуйтесь, любуйтесь кровію и муками нашими. Не сейчасъ може, а познѣйше, коли угодно Богу буде, мы встрѣтимся, встрѣтимся на томъ свѣтѣ. И тамъ васъ, каты, пытати будутъ за що вы насъ гонили, за що катували? О будутъ пытатися васъ. Пращайте всѣ.

(Умирае. Евка кидается до тѣла матери и падае омлѣла. Ею уводятъ).

Сандовичъ: Умерла, умерла мучениця перша жертва нашихъ горъ. Вѣчный покой тобѣ, сестра наша и память отъ рода въ родъ. Нехай свѣтъ знае, що на земляхъ нашихъ и дочки нашого народа своею кровію жертвуютъ за волю и свободу народа.

Жандармъ: Ну а теперь часъ въ дорогу. Будете вы тамъ роздумовати, якъ вамъ часу стане, надъ мученичествомъ вашимъ, здрадники. Маршъ въ дорогу.

(Готовится ихъ уводити. Оставшіи начинаютъ спѣвати):

Завитало горе лихо
Въ нашу сѣру днину
Вяне мати, вяне тихо
Въ тяженьку годину.

Нема правды, ей не знали
Дѣды споконвѣку
Русску землю зневажали
Вороги безъ лѣку.

Не окончились дѣдовъ муки
Не засохли раны
На смерть гонятъ ихъ правнуковъ
Безъ сердецъ тираны.

Лютуй, лютуй, дикій враже,
Смѣйся та не дуже
Наша правда не поляже
Воскресне, недруже.

Семанъ: Такъ, дѣтоньки, такъ. Не поляже, даромъ не пропаде кровь наша и муки.

Фроимъ (хитро заглядае): Ну, идутъ идутъ здрадники? Ай, Ай всѣ идутъ за нами. Ну, Фроимъ, втѣкай, бѣда буде.

Сандовичъ: Втѣкай, втѣкай, небоже, но отъ гнѣву Божого не втѣчешь, не втѣчешь.

Жандармъ: Мовчати, бо пробью, такъ сейчасъ всѣхъ васъ поубиваю, здрадники..

(Продовжаютъ спѣвати):

Правда наша не поляже
Не вмре, не загине
Дѣтямъ, внукамъ все розскаже
Що дѣялось нынѣ.

Трофимъ: Идѣмъ, идѣмъ скорше, бо пити вамъ хочется крови нашой.. Но лишь смотрѣтъ добре, щобъ кровь наша вамъ отруею не стала. Ха-ха-ха..

(Уходятъ).


А К Т Ъ ІІІ.

СЦЕНА 14.

(Тюрьма. Комната Завѣдующаго зъ одной стороны. Зъ другой келія и въ ней Сандовичъ. Около тюрьмы тюремный ярдъ. Надъ ранкомъ коло 5-ой годины).

Завѣдующій (ходитъ нервозно по комнатѣ): Вотъ и наконецъ дождався я чого хотѣвъ. Команда военна приказуе менѣ скоренько покончити зъ тѣмъ попомъ. Такъ, то не зле. Крайній часъ отправити его на другій свѣтъ, бо чого дальше возитися зъ нимъ? Голотѣ смерть, на гакъ, на стрычокъ зъ ними, куля въ лобъ. Такъ, такъ. И въ нашомъ интересѣ якъ найскорьше поубивати тую голоту, бунтаровъ, нехай страхъ пойде по проклятымъ гнѣздамъ бунтовщиковъ въ горахъ, що нема и не буде, не смѣе бути, поблажки у насъ зъ ними.. Хамы, голота, — захотѣлось имъ бунтовъ, хе-хе.. Думалине выслѣдимъ ихъ. Ха-ха-ха.. Э, хамске отродье, не такъ то легко, нѣ. Слѣдити мы умѣемъ, умѣемъ, все выслѣдимъ, все и... смерть, смерть вамъ хамы.. Дуже мудро команда заряджуе покончити сейчасъ, бо пощо часъ тратити даромъ? Судъ? Пощо? Якій? Въ командѣ военной признали опаснымъ ворогомъ сего попа, то що тамъ якій еще другій судъ? Нѣ, нѣ.. Таки скоро, за годину выведемъ тебе, попе, подъ стѣнку и поцѣлуй кульки.

(Входитъ Фроимъ).


СЦЕНА 15.

Фроимъ: Ну панье начельнік, ньема еще затвардзенье, ньема ему?

Завѣдующій: Хотѣвъ сказати подтвердженье? Та якого

Фроимъ: Ну, та суду мало бути, чи не такъ? подтвердженья потреба, пощо?

Завѣдующій: Судъ? Ха-ха, судъ? Що тамъ судъ, ядій судъ? Я такъ только нарочно дуривъ ихъ, будто судъ буде, и на судѣ мы ихъ маемъ доставити. Но суда ніякого не буде. У мене рѣшенье готово, кулька въ лобъ и конецъ.

Фроимъ: О, азой, кульке въ лобъ? Файнъ, файнъ. Ну и кепелэ нивроку у панъ начельнік, кепелэ.. Ну, ну и що дальше?

Завѣд.: Щожъ дальше? Буде скоро дальше и конецъ.

Фроимъ: Коли конецъ, кому конецъ, чи всѣмъ имъ конецъ?

Завѣд.: Не журися, Фроимъ, все я придумавъ, все.

Фроимъ: Ай, ай, якъ мудро все, якъ радъ я.. Ну, ну мы патріотнікі, и панъ начельнік датріотнік и я патріотнік.. Ньех ему жіе нашего мілощівого найясньейшого пан, наше маменье ойчізна, нашого вспульного справы, а тѣмъ паскіднікам паскідного шмьерць. Давно давно того треба було зробити, но.. панъ начельнік, хі, хі, хі (подсмѣшкуется) такъ трошки того.. ну, ну, боягузу. Но чого тутъ боятися, ну чого?

Завѣд. (въ сторону): Скотина, все-таки, гадюка..

Фроимъ: Ну вус іс дус? Якого гадюки, кто гадюки, чому гадюки? Пане начельнік, я нье моге слухати такого паскідне слово.. Ой вай, за доброго порады-гадюки, ну, вус, іс дус?

Завѣд.: Ничого, Фроимъ, ничого. Я такъ собѣ, но, но про тебе я думаю.

Фрооимъ: Ага. Ну, такъ то що другого. А я уже думало, що панъ начельнік, ну, ну нівроку вижу мудрого кепелэѣ. Ну а може бы мы такъ трошку попатшили на того розбішакі що они тамъ роблятъ, чи смакуе имъ сидѣти?

Завѣд.: Нѣ. Пощо смотрѣти? Они подъ стражею. Не вырвутся намъ, нѣ. Моя рѣчь ихъ припильнувати добре та впрочемъ скоро и непотреба буде пильнувати, бо конецъ той голотѣ близкій.

Фроимъ: Барзъ файнъ, барзъ файнъ. Ну, ну скоро уже, скоро?

Завѣд.: Скоро. На рано о шестой годинѣ розстрѣлъ того попа бунтовщика назначенный. Ну щожъ, Фроимъ? Правда, що добре такъ?

Фроимъ: Що мудрого, то мудрого постановлінье.. А, а.. и тѣхъ голота такожъ рано на стрычке?

Завѣд.: Перше зъ попомъ покончимъ, а такъ и за другу го лоту возьмемся.

Фроимъ: Ай, вай, та чого ждати? Чи не льепше всѣхъ ихъ такъ ну наразъ?

Завѣд.: Ну, Фроимъ, оставмо тое, оставь то вже ты намъ. На нынѣ досыть одного попа вотъ що.. Но.. но есть дуже важне дѣло и оно до тебе относится. Я маю щось важного тобѣ передати, такъ, такъ тобѣ, Фроиме.

Фроимъ: Ну, ну..

Завѣд.: Ты, небоже, переборщивъ, такъ, такъ. Щось нечисто и дуже нечисто зъ тобою. Майся на осторожности.

Фроимъ: Ай, вай, що нечистого, якого нечистого? У мене все, все чистого, все чистого..

Завѣд.: Я, Фроимъ, говорю правду и по-пріятельски. Ты все-таки намъ много прислужився, що выловили мы тую банду... но..

Фроимъ: Ну, ну и що такого но? Я за нашого вспульне справы ничего не пожалѣю. Все, все дамъ за наше ойчізна, за нашого монарху. Все дамъ, все и родзоного татенье дамъ.

Завѣд.: А свое житье дашь?

Фроимъ: Ай, вай, вус іс дус, мое жицье дати? На що кому мого жицье? Якого праву кому до мого жицье? Нащо я маю дати мое жицье? Чи менѣ кто пожичивъ мого жицье? Я я хочу жити, я не хочу шмьерць. Я сі бое за шмьерць; Ай, вай, що то панъ начельнікъ жартуе зъ такого непотрѣбне паскудного жартъ?

Завѣд. Нѣ, Фроимъ, я не жартую и говорю то, що стало звѣстно. На тебе есть приказъ взяти сейчасъ тебе подъ арестъ бо выслѣджено, що ты въ зносинахъ зъ ворогомъ и ему продавъ ты военны тайны, а знаешь, що за тое нема жарту. Боюсь я, що...

Фроимъ (переляканный): Ну, що, що? Якого тайны? Коли, якого тайны? Я, вѣрный слуга для найяснѣйши панъ.. я душы дамъ за наше вспульне справы.

Завѣд.: А я боюсь, боюсь таки, що тѣла твого захотятъ, Фроимъ, тѣла, бо пощо, нащо кому твоя душа? Душа у тета и такъ..

Фроимъ (перебивае): Ой чиста, такого чиста якъ злото.

Завѣд.: Про се не будемъ говорити. Лучше скажу вотъ що. Ты много, много помогъ намъ, Фроимъ.

Фроимъ: Ну?...

Завѣд.: И може то поможе тобѣ. Но що зле зъ тобою, то зле. Та бѣда, що якъ прійде до чого, то..

Фроимъ-: Ай, вай, до чого прійде, нащо оно мае прійти до чого? Гевалтъ що то такого? То розбою на гладкого дорогу.

Завѣд. (продовжае): Якъ прійде до того, що твоимъ тѣломъ захотятъ побавитися, то знай.. трудно буде менѣ тебе выручати, ой трудно.. Такъ, оно правда, що вымастивъ ты дорогу тѣмъ здрадникамъ и я радъ, що кулькою въ лобъ заѣдемъ тому попу и то скоро заѣдемъ, за годину не дальше.. Я радъ, що петлю замотаемъ той голотѣ, всѣхъ ихъ выдусимъ, щобъ слѣду не стало, такъ, такъ.. Но.. но боюсь я, щобы и тобѣ не попався мотузокъ на горло, охъ, боюсь, бо щось дуже горячо уже коло тебе. Боюсь, щобъ не треба було и тобѣ вымащувати дорогу на саме дно до діавольского батька, о боюсь (По хвили): Та впрочѣмъ.. эхъ що тамъ? Теперь жниво смерти. 

Фроимъ: Ай, вай, ай, вай, що шмьерц? Менѣ щмьерц? Я не хочу, нѣ, я не хочу шмьерць, нащо она менѣ, нѣ, нѣ, я боюсь за шмьерць. Ай, ай, пане начельнік, я вже вмирац, я вже не жію.

(На данный знакъ входитъ детективъ и уводитъ Фроима, якій зъ крикомъ рвется и протестуе, що онъ невинны).



СЦЕНА 16.

Завѣд.: Эхъ часы, часы настали.. Ну жъ и каналія всетаки паршива жидокъ той. Якъ и чѣмъ выручати, помагати ему?

(Изъ тюремной келіи чути голосъ пѣсни. Сандовичъ спѣвае. Завѣдующій злостный. По уконченю пѣсни входитъ онъ въ келію Саидовича).



СЦЕНА 17.

(Въ Келіи Сандовича).

Пѣснь Узника.

Помарнѣла наша доля
У темнотѣ гине людъ
Чорна хмара злой неволи
Задавляе нашу грудь.
Попустѣли наши нивы,
Западаются стрѣхи,
Ходимъ блудимъ несчастливи
Поподъ тыномъ Русины.
А вжежъ прецѣнь а вже часъ
Лучшей доли и для насъ.
А вжежъ прецѣнь слушній часъ
Лучшой доли и для насъ.
Помарнѣло наше счастье
Вѣкъ неволи здусивъ грудь,
Упиваесь русской кровью
Кто не хоче — кто-нибудь.
Сотни лѣтъ нашой неволи
Сотни лѣтъ зла и тревогъ
Намъ даютъ право до воли,
Бо на небѣ есть ще Богъ.
Вѣрь же, Русе, вѣрь же разъ
Що прійде намъ слущный часъ
Вѣрь же, Русе, вѣрь же разъ,
Що прійде намъ слушный часъ
Що прійде намъ воли часъ.
Дни проходятъ, дни за днями
На Карпатахъ все тьма.
Прометеемъ мѣжь скалами 
Русь роспята издавна.
Чей враговъ сердя здрогнутся
На терзаній видъ и мукъ?
Чей пора и имъ проснуться,
Що натянутъ судьбы лукъ?
Встань же, Русе, встань всѣ вразъ,
Чей прійшовъ вже крайній часъ?
Встань, народе, встань вже разъ,
Бо тревога кличе насъ.


СЦЕНА 18.

(Входитъ Завѣдующій).

Завѣд.: Гей, попе, що за пѣсня? Кто позволивъ спѣвати?

Сандовичъ: Може се противъ вашихъ правилъ тюремныхъ, то простѣтъ. Но менѣ легче на душѣ, якъ спѣваю.

Завѣд.: Стае легче.?.. Гм.. Ну, ну въ послѣдній разъ спѣваете. Если бы не то, то знавъ бы я якъ загородити уста вамъ.. Послѣдній разъ, чуете? Готовьтесь, бо черезъ годину розстрѣлъ вашъ назначенный. Черезъ годину, розумѣете??

Сандовичъ: Черезъ годину розстрѣлъ? За що? Менѣ розстрѣлъ безъ суда, безъ вины? Га.. кровью и муками хочете любоватися? Черезъ годину розстрѣлъ назначенный.. Боже, где правда? Та нехай буде воля Твоя, Боже, разъ треба выпити чашу до дна.. А щожъ зъ судомъ, Начальникъ, вы жъ насъ мали отставити на судъ, — сами же вчера говорили.

Завѣд.: Эхъ, що тамъ якіись суды? Зъ здрадниками нема чого церемонитися и часъ тратити. Нема потребы на судъ. Вина и такъ ясна всѣхъ васъ. Розстрѣлъ, мотузъ на шедо, вотъ що вамъ належится.. Захотѣлось суда, ха, ха, ха.. Нема нема. Готовься, попе, на смерть, бо скоро вже станешь передъ порогомъ того, якъ то онъ зовется, ага Петра, ключаря отъ неба, — ха, ха ха.. Та чи онъ здрадника впуститъ, ха, ха, ха.. Пожалься ему, старому, якъ хочешь, що мы тебе не везли на судъ, ха, ха ха..

Сандовичъ: Смѣешься, пане? Богъ всѣхъ насъ судити буде, и не вамъ, пане, начальникъ, насмѣхатися. Его правда высше вашей. И я не боюсь вашей смерти, бо Милостивъ Онъ и видитъ, що жертвами невинными мы сходимъ зъ сего свѣта.

Завѣд.: Досыть, досыть твоихъ проповѣдей, попе. Будешь ними пописуватися тамъ, тамъ. А сейчасъ слухай, що скажу. (Смотритъ на часы карманны). Сейчасъ година — до пятой. Ровно въ шестой годинѣ прійдутъ по тебе и.. на подворю подъ стѣнкою розстрѣлъ твой приказанный. 

Сандовичъ: Боже Праведный;. Жертва я неповинная, Ты, Боже Великій, знаешь.. Но я готовь.. Щожъ зъ моими соузниками? Чей отпустите ихъ, не схочете ихъ кровію свои руки кровавити?

Завѣд.: О, згадавъ за нихъ? Не журись, не журись, мы и за нихъ подбаемъ, не забудемъ про нихъ. Перше ты, попе, а для нихъ приготовимъ мотузъ, и подтягнемъ вгору такъ, такъ вгору. И будь спокойный будемъ добре глядѣти, щобъ не оборвався мотузокъ, щобъ добре за шею его заложити.. Перше ты, а такъ и ихъ одного за другимъ, такъ, такъ..

Сандовичъ: Боже, такъ спокойно говоритъ о смерти!.. Щожъ зъ моею женою? Позволь же въ послѣднюю мою годину зъ нею повидаться, попращатися зъ нею, приголубите въ послѣдне сына-сиротинку. Се жъ послѣдняя моя хвиля на земли.

Завѣд.: Эхъ, що тамъ пращанье? Нема, нема часу выслухувати зойковъ, плачовъ. Непотреба той музыки. Побачитесь всѣ скоро тамъ, та будете робити що схочете на другомъ свѣтѣ. Ха, ха, ха.. А тутъ мое право и я не позволю.

Санд.: Попращатися даже не позволяютъ.. Чогожъ, чого такі каменный сердя у людей? Чого?.. Но, да буде воля Твоя, о Господи Правды.. Я спокойный.. Упивайтесь кровію.. На смерть готовь я, готовь.

Завѣд.: Спокойны? Готовъ? Тѣмъ лучше.. (Я васъ оставлю и вы готовьтесь до смерти.. Ну и., лихомъ мене не поминайте, ха, ха ха... (Завѣдующій уходитъ).



СЦЕНА 19.

Сандовичъ: На смерть готовъ. Ну и щожъ таке смерть? Переходъ же зъ одной жизни въ другу. Вотъ и все.. И не жаль мнѣ жизни, бо що она була у мене? Одинъ безконечный рядъ мукъ.. Жаль только сыночка-сироту безталанного. На чужѣ руки пойде сиротятко... И жена бѣдна несчастна вдали отъ своихъ родныхъ блукатися буде по чужимъ дворамъ.. Своибо, то есть мои, не познаша мене... Не розумѣютъ моей души, свои самый близкіи, сами родныи.. Не судилось иначе, Боже, Твоя да будетъ воля.. Бѣдный, бѣдный несчастный нашъ край. Ни просвѣты, ни помочи ніякой. Збиткуются, поневѣряютъ нашу землю, народъ нашъ губятъ.. Помилуй и спаси насъ, Господи..

(Чути голосъ збожеволѣлого Семана).


СЦЕНА 20.

Семанъ (изъ своей келіи): Га, га, га.. Вотъ и весѣля, Семане, весѣля.. Нарядятъ тебе, Семане, пышно, и стройно павуромъ насупишься. Ха, ха, ха.. Такъ и мае бути. Ты княгинюдочку выдаешь, Семане, и ты князь. Ха ха ха.. Семанъ — князь. Семанъ зимной кристальной напьется водички изъ горной нашои кернички и го го го силы прибуде. И голова перестане болѣти и якъ ланцухами объ землю Семанъ гримне, то ажь верхи наши зеленѣ почуютъ, горы задрожатъ. Ха ха ха.. Семанъ князь, Семанъ князь, знайте — дочку одиначку выдае. И якъ голосомъ завые, то то въ горахъ наши вовки и медведи зъ переляку здивуются, где то столько силы взялося у Семана. Дураки вовки, а хиба имъ не знати, що Семанъ князь, дочку отдае? Весѣлья — то весѣлья, тато доню отщае. Евко, Евочко, чуешь, чуешь, якъ тебе твой батько на посагъ садити вбирается? Не нынѣ еще, дочко, не нынѣ и не завтра. У мене часу досыть еще, донечко моя, голубочко.. Та бо и Ивана — князя дома нема еще, княгинюшко моя. Пойшовъ за музыками, а славна музыка буде. Въ нашихъ горахъ еще такой музыки не було, не памятае никто. Що тамъ цымбалы? Друмъ та друмъ, дзінь та дзінь. У насъ то якъ заграе музыка, канона, го-го, то лоскотъ по горамъ пойде, ажъ кровця потече струйками, густенькими густыми. И станутъ гости гуляти та и якъ гуляти? Кто безъ ногъ, кто безъ рукъ, а кто и безъ головы.. То то смѣха буде, ха, ха, ха.. безъ головы, ха-ха-ха.. А Семанъ батько съ стрычкомъ на шеѣ. Привяжутъ его до потолка и ноги бамъ, бамъ, бамъ, бамъ.. Ха-ха-ха., буде смѣхъ, буде смѣхъ.

Сандовичъ: Семане, Семане, братику, та що то вы такое плетете? Семане, родный мой, що зъ вами?

Семанъ: Ага, вотъ и Максимъ, нашъ отецъ Максимъ. На весѣлья загостили? Просимъ, просимъ въ хату, приходѣтъ, будь ласка. Чимъ хата богата — рада. Вѣнчати хочете? Здоровеньки вѣнчайте, та лишь перше отвяжѣтъ мене батька, петлю розрѣжьте, бо давитъ, такъ сильно горло дуситъ, що промовити не можу. Вотъ такъ, такъ. Теперь легче. Теперь дѣти, подъ благословенье, вотъ такъ. Овъ, Иване, а гдежь голова твоя, княже? Забувъ голову на чистому поли, на войнѣ оставивъ? Дуракъ же ты, дуракъ. Та якъ на весѣлья безъ головы являтись? Бѣжи-жъ чѣмъ скорьше, бѣжи, найди голову и назадъ приправь ею на свое мѣстце, бо якъ, ну якъ, молодому безъ головы бути? И ногъ не маешь? А гдежъ ноги дѣлись? Отбивъ въ кровавомъ танци? Пойди, приправь, ноги, розумѣешь? Не можешь самъ? Юрко поможе. Онъ же сватавъ тебе, онъ побратимъ и парубоцкій війтъ. Лишь отвяжи Юрка, бо зависъ. Видишь, якъ вѣтеръ нимъ колыше?

Сандовичъ: Збожеволѣвъ Семанъ.. Боже, що се пекло на земли? Семане, Семане Богъ зъ тобою, Семане брате (плаче).

Семанъ: Такъ, отче, такъ Максиме, се я, се Семанъ. Болитъ въ головѣ, на куски розлѣтаесь. Счастьемъ перепився и голова трѣщитъ.. А памятаете, отче, якъ то Трофимъ вамъ радивъ нашему монарху найяснѣйшему ничего не робити прикрого? Вотъ и видите, якій онъ для насъ ласкавый. Вамъ кульочку гладоньку въ серденько, а менѣ мотузочокъ на шію, ха ха ха.. И баламкайся, Семане, гойдайся отъ вѣтру. По-що, нащо тобѣ журитися хлѣбомъ насущнымъ?... И кульочка свисне фью.. фью..., грудь вамъ поцѣлуе, за серденько стисне и вы вольнымъ птахомъ полетите, отче, понадъ верхи наши зеленѣ. И где кровця капне въ сердци перебитого, тамъ выросте нове серце. Ихъ много, много выросте, бо много кровцѣ капати буде изъ зболѣлого кровавого серця..

Сандовичъ: Семане, братику, ты пророкомъ говоришь.

Семанъ: Га га.. я пророкъ, Семанъ пророкъ.. Ну нехай и пророкомъ буду, а пока спочну, бо голова болитъ, вѣтеръ моимъ тѣломъ колыше.

Сандовичъ: Розсудка лишився. Перша жертва нашихъ горъ.. Щожъ? Може и такъ лучше буде, кто знае? Може на нашихъ костяхъ жниво взойде. Выпьемъ чашу до дна, хочь горька она.. Жити — умирати? Два слова короткі, но якъ ріжні они. Живъ — не нажився, а вмерти? Трохи злобы и по тобѣ.. А що я, живъ еще? Не знаю якъ себе назвати, живымъ чи мертвымъ? Нѣ, я живый еще, живъ еще, смерте, я протестую, я не совсѣмъ еще твой. Якъ куля серце пришибне, уста занѣмѣютъ, тогдѣ, смерте, я твой.

(Входить римскій ксьондзъ).


СЦЕНА 21.

Сандовичъ: А ксьондзъ, римскій ксьондзъ, до мене до шизматика?

Ксьондзъ: Въ предсмертный часъ може розраду смогу вамъ дати на путь далекій до неба приготовити? Признаюсь вамъ, що на васъ я смотрѣлъ якъ на ненавистного шизматика. Но геройство ваше переконуе мене о чомъ другомъ.. Вы жертвуете собою, вы мученикъ. И, если кто, то вы достойны чести у людей и награды у Бога, — вы, отче, вы! Хочь я противникъ вашъ по вѣрѣ, по національности, но мушу преклонитися передъ мученичествомъ вашимъ.

Сандовичъ: Спасибо, ксьондзъ, спасибо за добре слово. Но чому, не обижайтесь, чому не прислали мене мого по моей мѣрѣ сповѣдника? Я жъ православный.

Ксьондзъ: Нема, нема. Команда военна мене призначила, и я являюсь.

Сандовичъ: Добре, ксьондзъ, добре. Посидьте зо мною хвилину. Чей не будемъ на видъ смерти спора начинати и не будете мене навертати зъ шизмы, якъ вы то звыкли насъ звати..

Ксьондзъ: Нѣ, отче. Мой сумный обовязокъ по братски, по-христіански зъ вами заговорити. Вы.. (не може отъ слезъ вздержатися).

Сандовичъ: Чого, ксьондзъ, плачете? Чого? Що вмираю? А чи не помремъ мы всѣ? Кто скорше, кто познѣйше.. Не плачьте.. Я вижу, добрый вы чоловѣкъ и перше всего христіанинъ.. И тому легко менѣ при васъ и зъ вами.. Еще часъ, два и стану я передъ Богомъ.. Не плачьте..

Ксьондзъ: Вы святый чоловѣкъ, вы мученикъ.

Сандовичъ: Не говорѣтъ такъ, нѣ, не говорѣтъ. Кто бо святый зъ насъ на землѣ? А вотъ и слухайте, зъ Богомъ моимъ и нашимъ я хочу сейчасъ говорити, а вы слухайте: (молитвенно). Боже великій, я грѣшникъ. Согрѣшихъ, беззаконовахъ, якъ песку въ морю прегрѣшеній у мене. Но Ты прости мене и помилуй раба Твоего по велицѣй Твоей милости.. Ты сказавъ, що блаженъ, кто душу свою за ближніи свои отдастъ.. Вотъ и отдаю я за ближнія, за родну землю, за народъ мой... Близко я Тебе въ сей послѣдній часъ и не лицемѣрю, о Господи. Ты сердцевѣдецъ и ничого укрыти предъ Тобою, Святый. Помилуй и спаси раба Твоего. Спаси и помилуй, умилостивись надъ страдальнымъ и вѣрнымъ Тобѣ, о Боже, народомъ моимъ пригнобленнымъ, замученнымъ, въ неволѣ погибающимъ. Я живъ еще, и по немощамъ человѣческимъ колеблюсь я якъ трава предъ лицемъ огня. Поддержи мене, Душе Истины. Я живъ еще и находятъ на мене сомнѣнія, — вскрѣпи мене, Утѣшителю Душе.. Я живъ еще и земная близкіи мене. Потѣшь мене, утѣшь моихъ несчастныхъ жену и дитину.. Радосте моя вѣчная. На Тя уповамъ да не погибну. Пошли имъ благословеніе Твое, а мене, мене грѣшного, пріими въ объятія Твои Отчія. Муками жертвъ нашихъ несчисленныхъ жертвъ, помилуй землю нашу, народъ нашъ. Да благословится Твое Имя пресвяте у насъ, да пріидетъ Твоя Правда и да озаритъ благодатью истины лукавствіе посягающихъ на насъ. Да слуха Правды Твоей убоятся, да царство Правды воцарится въ бѣдномъ пониженномъ, горемъ, неволею прибитомъ народѣ. Отче, молю Тя, Отче святый, благаю Тя, пріими слезы и горе мое, да будутъ они откупленіемъ за грѣхи вольныя и невольныя всѣхъ насъ.

(Омлѣвае и засыпляе на якійсь часъ. Ксьондзъ цѣлуе его въ чоло и руку).

Ксьондзъ: Праведникъ, праведникъ.

Сандовичъ (пробуждаесь по часѣ): Я исповѣдався передъ Богомъ, чи такъ?

Ксьондзъ: Такъ. Днесь въ царствіи Божомъ будете, отче праведнику, та помолѣтся и за мене грѣшного, бо вѣрю, що много можетъ молитва праведного.

Сандовичъ: А теперь я самъ на самъ остану. Простѣтъ и прощайте, та зломъ не поминайте.

(Ксьондзъ уходитъ, просячи благословенія у Сандовичъ).


СЦЕНА 22.

Сандовичъ: Есть еще люди, есть, слава Богу.

(Читае Правило. По довшомъ часѣ входвдъ Стражъ и дае знати, що наступивъ часъ казни).

Такъ скоро?... Иду, иду, не дайте хвалинку еще докончити Правило, бо готовлюсь я на жертву кровную.. Отче нашъ, Иже еси на небесѣхъ, да святится Имя Твое, да пріидетъ царствіе Твое и т. д. Я готовъ, готовъ. Ведѣтъ. Подруго, прощай. Сыночку, благословляю тебе, рости на славу русскому народу. Люби народъ твой, служи ему честію и правдою. Чти мать голубку и отца свого несчастного лихомъ не поминай. Вѣру православну люби, сыне мой, бо въ ней правда наша. Не судилось менѣ, тебе бачити въ послѣдній разъ и мать твою заборонили привести на послѣднее пращаніе. Такъ я пращаюсь съ вами безъ васъ и Богъ да принесе мои послѣднія слова Самъ до васъ.. Народе мой прости и прощай. Батьку, не-не, вся родня, всѣ пращайте и простѣтъ. Я готовъ, готовъ, ведѣтъ, най сповнится жертва.

Завѣдующій: Последняя ваша воля яка?

Сандовичъ: Подайте кусокъ краски — кусокъ крейды. — Вотъ назначу я нею значокъ тутъ на сердцю. (Подаютъ ему крейду). Вотъ тутъ цѣляйте въ само сердце, що такъ возлюбило Бога и народъ. Такъ вотъ тутъ, тутъ значокъ, а осторожно щѣляйте, щобы куля креста моего нагрудного не задраснула, — всежъ вы христіане.. Позвольте въ рясѣ съ крестомъ священникомъ помирати. Пращай свѣте лукавый.. Отче, въ руцѣ Твои предаю духъ мой.

(Выводятъ его на розстрѣлъ. По хвили чути якъ наряжаютъ винтовки и коли все готово до выстрѣлу, Сандовичъ голосно и ясно произносить слова: «Да живетъ Русь и Православ....» Тутъ и перерывае его голосъ выстрѣлъ. Изъ тюремныхъ же оконъ чути проникающій, страшный крикъ жены Саидовича: Батюшка мой, сонечко ясне, убили, убили тебе неповинного!).

MaximSandovichEnd

[BACK]