Мірская захребетница — Л. Жоховъ, L. Zhokhov

«Тетка Орина, примай захребетницу. Твой чередъ на недѣлю...» Сказалъ сельскій староста глухой деревушки, затерянной въ сѣверныхъ лѣсахъ, входя въ избу съ маленькой дѣвочкой лѣтъ 7—8.

«А штобъ пусто было тебѣ съ ей!» — крикнула баба, возившаяся у печки.

«Завтра сочельникъ, а тутъ на опять эта паршивка! да рази мой чередъ отъ ты мотри, старый хрѣнъ, не путаешь ли? давно ли недѣлю съ ей валандалась!» — накинулась баба на старосту, гремя ухватомъ въ печкѣ.

Но староста, сѣдобородый мужикъ, въ дубленомъ полушубкѣ очевидно уже привыкшій къ подобного рода встрѣчамъ, только бородой потряхивалъ, сбрасывая съ нея ледяные сосульки, налипшіе отъ дыханія на морозѣ. А затѣмъ помолчавъ спросилъ:

«А Федотъ отъ куды пошелъ?»

И Арина, очевидно сорвавшая свое сердце, отвѣтила:

«На рѣчкѣ колоду черного дуба съ Пашкой выворачиваетъ, вторые сутки возжаются; баринъ, вишь, обѣщалъ хорошо заплатить коли привезутъ».

«Тэ-эк-съ, ну, значитъ, ладно. Ты, Машка, оставайся тута; а затѣмъ прощенья просимъ!» — подумавъ, сказалъ староста и вышелъ изъ избы, оставивъ дѣвочку. Дѣвочка тоже, очевидно, привыкшая къ такимъ встрѣчамъ, смирно продолжала стоять у порога. Она была одѣта въ рваный до нельзя овчинный полушубочекъ и въ старые не по ногѣ большіе валенки, изъ дыръ которыхъ торчала заложенная въ нихъ солома. Головка же ея была укутана обрывкомъ отъ темного ветхого платка. Худенькое миловидное личико дѣвочки слегка разрумяненное отъ мороза выражало робкое ожиданіе и синіе большіе глаза съ безпокойствомъ слѣдили за теткой Ариной, продолжавшей ворчать и возиться у печки.

Дѣвочка Маша была круглая сирота мірская; ей было только три года родители ее умерли въ холерный годъ, родственниковъ она никакихъ не имѣла, имущества же кромѣ избы, надѣльной земли и обыкновенного крестьянского хозяйства никакого не оказалось.

Надѣлъ отца пошелъ въ слѣдующемъ году въ разверстку между членами общества за избу же и за живой и мертвый инвентарь; ее цѣлыхъ два года по условію съ обществомъ взялся содержать одинъ однодеревенецъ. А такъ какъ къ къ своему и общества несчастью она въ эти годы не умерла, то на третій годъ общество рѣшило содержать ее міромъ по очереди по недѣлѣ у каждого домохозяина.

Тяжела бываетъ доля такихъ сиротъ мірскихъ захребетниковъ, какъ ихъ звутъ; кромѣ попрековъ, тычковъ, колотушекъ, да послѣднихъ кусковъ ничего не видитъ ребенокъ, переходя въ сопровожденіи старосты каждую недѣлю изъ избы въ избу. Изрѣдка лишь кто-нибудь броситъ старую обноску вмѣсто ласки вотъ и все... И растетъ ребенокъ несогрѣтый ничьимъ привѣтомъ и только одно солнышко ласкаетъ и цѣлуетъ его личико своими лучами, когда въ ясные теплые дни, забывъ свою недолю, играетъ такое дитя, гдѣ-нибудь подальше отъ взрослыхъ зимой съ ледышками, а лѣтомъ съ камешками, листочками и прутиками.

Что столбомъ то на дорогѣ стала, садись въ уголъ!» — крикнула Машѣ Арина, проходя мимо и по пути слегка ударила ее въ спину. Маша вздрогнула и забравшись въ темный уголокъ присѣла на лавку, перебирая худенькими ручками полу своего рваного тулупчика.

Прошло немного времени, Арина стала ворчать на то, что мужики долго не идутъ полдничать, а затѣмъ крикнула Машѣ:

«Ну, ты, ворона, бѣжи за мужиками скажи, молъ, что обѣдъ готовъ, не ждать же ихъ до вечера; убираться мнѣ надоть».

«А гдѣ тетенька они?» — робко спросила Маша.

«У ворона! не слыхала объясняла я, гдѣ они: въ рѣчкѣ повыше моста, колоду выворачиваютъ. Живо поворачивайся, сопливая!»

Маша сорвалась съ лавки и побѣжала изъ избы.

Солнце ярко свѣтило на снѣгу, изъ всѣхъ почти трубъ въ избахъ валилъ дымъ прямыми струйками въ небо.

Маша побѣжала по укатанной снѣжной дорогѣ подъ горку къ небольшой рѣчушкѣ не замерзавшей даже зимой.

Подбѣжавъ къ мостику она оглянулась. Отъ воды въ рѣчкѣ поднимался легкій паръ, невдалекѣ виднѣлся густой лѣсъ весь занесенный снѣгомъ въ которомъ и терялась эта рѣчка. Скоро она замѣтила совсѣмъ близко отъ дороги двоихъ мужиковъ что-то копавшихъ у берега. Маша двинулась къ нимъ, увязая въ снѣгу, но скоро все таки добрела до работавшихъ, которые въ это время съ большимъ трудомъ, при помощи веревокъ и кольевъ вытащили изъ воды толстый и черный аршина въ 2 обрубокъ дерева.

«Дяденька Федотъ, тетенька Орина наказывала поспѣшить на обѣдъ». Тонкимъ голосомъ запыхавшись сказала Маша.

«А ты што захребетница, али опять къ намъ опредѣлили?» — спросилъ оборачиваясь къ ней здоровый мужикъ съ окладистой рыжеватой бородой.

«Опредѣлили»... — смущенно прошептала девочка словно сознавая свою вину.

«Ишь ты, захребетница, одно съ тобой беспокойство; хошь померла бы. Такъ нѣтъ, другіе вона ребята, кому и не нужно, помираютъ, а она ничаво живетъ», — сказалъ съ досадой въ голосѣ Федотъ и затѣмъ, обернувшись къ молодому здоровому парню, добавилъ:

«Идемъ што ли Пашка, а то матка ругать больно будетъ» — и не оглядываясь на дѣвочку оба быстро зашагали по снегу въ деревню.

Маша осталась одна; ей хотѣлось съ минутку отдышаться. Она знала, что съ обѣдомъ ее ждать не будутъ, а все равно какъ всегда послѣ, сунутъ корку хлѣба, да сольютъ остатковъ въ плошку, вотъ и все.

Съ любопытствомъ она посмотрѣла на вытащенный изъ рѣчки черный обрубокъ дерева, потомъ взглянула на мѣсто, откуда его вытащили из воды. Тамъ была небольшая яма, мутная отъ взбудораженного со дна песка. Но вотъ на ее глазахъ быстрые струйки мелкой рѣченки стали проносить дальше эту муть. Показались камешки, открылось дно и вдруг Маша замѣтила, что-то словно блеснуло среди ила и песка. Она шагнула ближе и присмотрѣлась. На днѣ блестѣла словно бѣлая цѣпочка. Было совсѣмъ не глубоко и Маша, присѣвъ на корточки и запустивъ рученку въ холодную воду, ухватила и потянула эту цѣпочку. А черезъ минуту она держала въ рукахъ и разсматривала довольно длинную и толстую серебряную цѣпочку съ восьмиконечнымъ серебрянымъ натѣльнымъ крестомъ. Такіе кресты, съ вычеканенными на нихъ молитвами, въ стародавніе времена, носили на тѣлѣ православные, а теперь ихъ еще носятъ старообрядцы.

«Находка! у дяденьки Федота нѣтъ такого». — мелькнула мысль у Маши и сейчасъ же подумалось:

«Какъ покажу отымутъ, надо скорѣе на шею упрятать. Къ тому же и своего нѣтъ».

А какъ хотѣлось ей имѣть, когда къ нимъ постомъ заѣхалъ съ товарами купецъ. Какіе у него были хорошенькіе крестики, да дороги были — по 20 копѣекъ. Этотъ же крестъ былъ лучше.

Маша быстро надѣла цѣпочку на шею, спрятавъ тщательно ее подъ худенькій сарафанчикъ и рубашку, а потомъ оглянувшись еще разъ побѣжала назадъ въ деревню къ теткѣ Оринѣ.

Когда она робко вошла въ избу, тамъ уже кончали обѣдъ; она молча присѣла на краешекъ скамейки, не смѣя спросить себѣ ѣды.

Невѣстка Федота, Павлова молодуха Дарья, которая только съ осени была замужемъ, не присутствовала, когда староста привелъ Машу, а потому увидавъ ее теперь спросила ни къ кому не обращаясь:

«А эта чаво здѣсь шатается?»

«Чередъ вишь, подошелъ; староста съ праздникомъ проздравилъ», — злобно отвѣтила Арина.

«Ему псу все чередъ! Давно ли у насъ недѣлю проживала. Ишь ты прорва ходитъ жрать, а помочь ничего не может!» — заорала Дарья, вскакивая и унося съ грохотомъ со стола горшки и сковороды.

«А вы бабы заставляйте работать то ее и въ самъ дѣлѣ».— Заключилъ Федотъ, вставая съ икотой изъ за стола и крестясь на образа.

«Заставишь ее, подлюгу; ишь сидитъ молчитъ: ровно бы и не о ней рѣчь» — заворчала Арина и затѣмъ собравъ со стола недоѣденные корки и сливъ въ горшочекъ все, что осталось отъ обѣда, она крикнула:

«Ну, ты, ворона, ступай жри!»

Маша, которая во все время разговора о ней тихонько сидѣла въ уголку, вздрагивая по временамъ, робко приблизилась къ столу и стала ѣсть. Но не успѣла она доѣсть всего, что ей наболтала въ горшочекъ Арина, какъ уже та закричала:

«Ну ты, не разсиживайся, скорѣе кончай, убираться мнѣ надо». Маша сейчасъ же отскочила отъ стола, спрятавъ за пазуху два, три ломтя хлѣба и перекрестясь на образа, какъ крестятся старшіе, опять забилась въ свой уголокъ.

Короткій день быстро проходилъ и скоро свечерѣло. Въ это время въ избу вбѣжали мальчикъ и дѣвочка лѣтъ 12-13. Это были младшіе дѣти Арины и Федота. Они прибѣжали изъ школы, которая находилась въ сосѣдней деревнѣ въ 3 верстахъ.

«Мамка, есть давай!» — весело закричали они.

«Сейчасъ, сейчасъ, садитесь, поди смерзли сѣдни. Зачѣмъ звали то васъ въ школу?» — спрашивала Арина, доставая изъ печи, оставленный для дѣтей обѣдъ.

«Баринъ учителю на школу для насъ гостинцевъ, да подарковъ прислалъ. Гляди! мотри! что мнѣ дали!» — кричали на перебой мальчикъ и дѣвочка, развязывая узелки, въ которыхъ оказалось по матерчатому мѣшочку, наполненному орѣхами, леденцами и пряниками.

«Глянь, мамка! глянь! еще картинки, да по книжкѣ дали!» — кричали дѣти, съ торжествомъ показывая матери полученные подарки.

«Дай Богъ здоровья барину, накоси: неужто на всѣхъ далъ?» — говорила изумленная Арина, разсматривая подарки.

«Всѣмъ, всѣмъ!» — кричали дѣти.

Пришли Федотъ и Павелъ, всѣ они разсматривали принесенные дѣтьми гостинцы и обмѣнивались впечатлѣніями.

Только Маша по прежнему сидѣла въ углу, хоть ей до смерти хотѣлось подойти и посмотрѣть на всю эту роскошь, но она боялась по горькому опыту зная, что получитъ сейчасъ же отъ кого нибудь пинокъ, если подойдетъ. Такъ съ ней было изо дня въ день, изъ года въ годъ, вездѣ во всѣхъ избахъ, во всѣхъ семьяхъ.

Захребетница! лишій ротъ, лишняя тягота, никому не нужная маленькая захребетница...

Потомъ, когда все въ избѣ поугомонилось, Федотъ сталъ обсуждать завтрашнюю поездку въ село.

Собирались ѣхать всей семьей къ сватамъ съ ночевкой. Но Арина заявила, что боится оставлять молодую стельную корову:

«Вотъ, вотъ должна отелиться».

И не соглашалась положиться на старуху сосѣдку, которую Федотъ предполагалъ просить покараулить избу.

Такъ и рѣшили, что Арина останется, о Машѣ помину не было, о ней никто и не думалъ.

Между тѣмъ стало совсѣмъ темно. При свѣтѣ лампочки братъ и сестра за столомъ разсматривали картинки и книжки, лакомясь гостинцами, старшіе же разбрелись кто куда по разнымъ дѣламъ.

«Мотри, мотри, Ксютка, свѣчки то, что звѣздочки, какъ ятвенно все вырисовано!» — воскликнулъ мальчикъ.

«Въ заправду такъ то не бываетъ» — заявила Ксютка.

«Нѣтъ бываетъ! тятька говорилъ, что въ нашемъ городу бываетъ; на Рождество всѣ свѣчи и лампадки въ церкви горятъ».

«Вотъ бы пройти туда завтра»... — мечтательно сказала Ксютка.

«Дура! не дойдешь вѣдь — 20 верстъ», — возразилъ братъ.

Слушая эту болтовню Машѣ страстно захотѣлось взглянуть на картинку и она робко выйдя изъ уголка и подойдя къ дѣтямъ, спросила:

«А можно мнѣ взглянуть?»

«Гляди, захребетница, только мотри не измажь пальцами, а то за волосы оттаскаю», — кивнулъ ей снисходительно мальчикъ и протянулъ картинку, на которой въ краскахъ была нарисована заженная и разукрашенная звѣзда, со славящими Христа дѣтьми.

Маша такъ и впилась глазами въ картинку. А братъ и сестра, довольные впечатлѣніемъ произведеннымъ на маленькую захребетницу ихъ картинкой, рѣшили и дальше похвастать передъ ней.

«Мотри, вотъ еще картинка: Христосъ рождается, вишь въ ясляхъ лежитъ спеленутый и Дѣва Марія, Богородица надъ Нимъ; а то вонъ ангелы летаютъ и поютъ» — показала ей Ксютка новую раскрашенную картинку.

Маша ахнула.

«Іисусъ Христосъ! такъ это Богъ отъ! да рази Онъ въ хлѣву родился?» — осмѣлилась спросить она, разглядывая знакомые ей ясли, овецъ и коровъ.

«А ты, дура, и не знала? Намъ въ школѣ батюшка изъяснялъ обо всемъ, что вотъ молъ въ бѣдности родился Богъ и въ ясли на сѣно положила Его Дѣва Богородица; а потомъ Бога и распяли на крестѣ» — снисходительно пояснилъ Машѣ мальчикъ. И долго бѣдной дѣвочкѣ они открывали и показывали на картинкахъ совсѣмъ новые, невѣдомые ей дотолѣ вещи.

А когда пришла ночь и всѣ угомонились и полегли спать, Маша, прикурнувъ на полу на брошенную ей Ариной тряпку, прикрылась своимъ тулупчикомъ и долго мечтала въ темнотѣ, раздумывая обо всемъ видѣнномъ и цѣлуя потихоньку найденный ею крестъ, рѣшила убѣжать завтра въ городъ, чтобы увидать рождественское богослуженіе въ церкви.

Дорогу она знала, такъ какъ единственная дорога черезъ деревню въ одну сторону вела въ уѣздный городъ, а въ другую въ село, въ которое завтра собирался Федотъ съ семьей.

На другой день, когда послѣ обѣда Федотъ съ семьей поѣхалъ въ село, Маша спрятавъ за пазуху куски хлѣба, убѣжала потихоньку въ городъ. Никто за ней не слѣдилъ и когда послѣ ея ухода часа черезъ три Арина замѣтила, что захребетницы нѣтъ въ избѣ, то только выругалась, рѣшивъ, что «подлянка убѣгла къ кому-нибудь на «бесѣдки».

А между тѣмъ Маша пробѣжала быстро поле, вошла въ спящій въ зимнемъ уборѣ лѣсь и все дальше и дальше уходила, чтобы посмотрѣть елку.

Зимній день былъ ясный, солнце сіяло, освѣщая волшебную картину, запорошенные снѣгомъ стояли деревья, причудливо образуя то арки, то цѣлые снѣжные домики, и все это ослѣпительно блестѣло и сіяло подъ солнечными лучами.

Маша шла ничего не боясь. Страшнѣй людей она ничего не видѣла, чего же ей было бояться? Наобаротъ ее все занимало.

Вотъ заяцъ весь бѣлый выскочилъ изъ сугробовъ на дорогу, посидѣлъ, посидѣлъ, повертѣлъ головой и снова скакнулъ въ сугробъ. Какіе-то птички свистали и перепархивали на деревьяхъ, роняя съ вѣтокъ мягкіе комья сиѣга. А потомъ Маша долго смотрѣла на бѣлку, которая, сидя совсѣмъ низко на вѣткѣ, распушивъ хвостъ, разглядывала сверху дѣвочку и затѣмъ смѣшно, смѣшно зацокавъ, скакнула въ чащу и скрылась.

Машу обогналъ кто то ѣхавшій гусемъ на парѣ съ колокольцами. Ямщикъ и сѣдокъ долго оглядывались на шагавшую съ трудомъ маленькую дѣвочку, но не остановились, чтобы спросить, куда она идетъ.

Мало-по-малу стало смеркаться и холодать; Маша начинала чувствовать сильную усталость и голодъ. Она вынула изъ за пазухи корочку хлѣба и стала гладать ее, потихоньку подвигаясь все впередъ и впередъ... А вечеръ уже спускался и становилось все темнѣй и темнѣй.

И вдругъ совершенно неожиданно Маша увидала, что рядомъ съ ней только по сугробамъ осторожно идетъ большая собака.

«Никакъ это «Сѣрко» — вспомнила Маша большую собаку деревенского охотника и остановившись тоненькимъ голоскомъ окликнула: «Сѣрко, Сѣрко!»

И «Сѣрко», мягко перескочивъ сугробъ, подбѣжалъ почти вплотную къ ней, осторожно ее обнюхивая.

«Нѣтъ, это не «Сѣрко», вишь ты лобастый какой, да и больше Сѣрко» — подумала Маша и довѣрчиво позвала, давъ тутъ же кличку:

«Лобанъ, Лобанъ...»

И тихо крадучись, окликнутая ею большая собака подошла еще ближе, вытягивая свою острую морду съ широкимъ лбомъ.

«Хлѣбца хочешь Лобанъ?» — сказала Маша, протягивая руку съ корочкой.

Лобанъ шагнулъ осторожно еще и обнюхалъ хлѣбъ и руку Маши, но не взялъ корки.

«Не хочешь? видно сытый», — заявила дѣловито Маша и пошла опять впередъ, а Лобанъ, сторожко выступая, пошелъ съ ней рядомъ.

Машѣ становилось грустно. Хотѣлось съ кѣмъ нибудь подѣлиться куда и зачѣмъ она идетъ и она стала разсказывать своему лѣсному спутнику, на дѣтскомъ языкѣ, какую она хочетъ увидѣть въ городѣ елку.

Между тѣмъ усталость и крѣпчавшій морозъ давали ей себя все больше и больше знать, лѣсу же конца не видѣлось. Наконецъ она выбилась изъ силъ и остановилась. Лобанъ ее подошелъ къ ней; она протянула руку и коснулась его головы, волкъ вздрогнулъ, но остался стоять смирно, а Маша гладила его и жаловалась ему на усталость. И вдругъ рядомъ она замѣтила другого Лобана, который обнюхавъ ее тутъ же сѣлъ.

И взошедшая луна освѣтила фантастическую картину.

На дорогѣ, среди лѣса занесенного и запорошенного снѣгомъ, стояла маленькая сиротка-девочка въ обществѣ двухъ волковъ; она гладила ихъ и жаловалась имъ, что устала, что захолодѣла, что боится опоздать на елку въ городъ, а что идти больше не можетъ.

А волки сидѣли и казалось внимательно слушали ее.

Вдругъ впереди она замѣтила среди лѣса небольшую шалыгу (шалыга — сѣнокосная небольшая полянка въ лѣсу), на которой у самой дороги стоялъ запорошенный снѣгомъ стогъ сѣна. Ей вспомнилось, что Христосъ на картинкѣ лежалъ въ ясляхъ на сѣнѣ. «Въ сѣнѣ тепло; пойду обогрѣюсь» — мелькнула у нее мысль. И собравъ послѣдніе силенки, она зашагала къ стогу. Сойдя съ дороги лѣзла по сугробамъ, проваливалась въ снѣгъ и довѣрчиво опиралась на бока легко скакавшихъ рядомъ волковъ.

Наконецъ она добралась до стога и стала теребить сѣно, стараясь выкопать въ немъ себѣ норку. Кое-какъ успѣвъ въ этомъ дѣлѣ, она забралась въ эту норку, заваливая сѣномъ озябшіе въ плохихъ валенкахъ ножки.

Лобаны же ее легли рядомъ съ ней у стога.

Устроившись въ сѣнѣ, Маша стала смотрѣть на звѣзды:

«Совсѣмъ какъ свѣчки въ церкви, что на картинкѣ».

Подумалось ей. Затѣмъ вспомнивъ про свой найденный крестъ она всполошилась, не потеряла ли его, нащупавъ и вытянувъ изъ подъ тулупчика, она стала цѣловать его. Потомъ ей вдругъ показалось, что будто кто-то летитъ бѣлый къ ней и съ крыльями, ближе... ближе... Глядь!., да то вѣдь ангелъ летитъ... Да не одинъ, а много...

Послышался звонъ. Сначала далеко... Потомъ ближе...

Уѣздный городъ, въ который пошла Маша на елку, отстоялъ отъ ближайшей желѣзнодорожной станціи на сто съ лишнимъ верстъ.

Въ эти дни случились снѣжные заносы, поѣзда опаздывали и, благодаря этому, торопившійся къ себѣ домой на праздникъ богатый пожилой купець старообрядецъ запоздалъ.

Къ станціи встрѣчать его выѣхала своя тройка, запряженная гусемъ и теперь послѣ послѣдней кормежки лошадей онъ торопился, хоть къ полуночи попасть въ свой домъ.

Сидѣлъ онъ въ саняхъ закутанный въ доху и дремалъ, какъ вдругъ работникъ окликнулъ его:

«Яковъ Васильевичъ, а Яковъ Васильевичъ. Глянька никакъ волки коло стога, да чудно, что-то лежатъ и не уходятъ» — говорилъ онъ, сдерживая лошадей.

Яковъ Васильевичъ выглянулъ изъ воротника дохи. Подъ стогомъ у самой дороги лежали два волка, при яркомъ лунномъ свѣтѣ они были ясно видны и виднѣлось также темное пятно въ стогу запорошенномъ снѣгомъ.

«Не обмерзъ ли кто, а они и сторожатъ? Что за притча? — сказалъ раздумчиво купецъ, а потомъ добавилъ:

«Придержи-ка братъ Степа лошадей, пойти надо посмотрѣть: не пропадать же христіанской душѣ въ такую ночь».

На сѣверѣ къ волкамъ привычны и люди и лошади и не боятся ихъ, коли волки въ одиночку.

Степанъ придержалъ лошадей; Яковъ Васильевичъ съ трудомъ вылѣзъ изъ саней и взявъ съ собой изъ подъ сидѣнья работника топоръ, пошелъ тяжело проваливаясь въ снѣгу и путаясь въ полахъ дохи къ стогу.

При приближеніи человѣка волки вскочили и отпрыгнули въ разные стороны, остановившись саженяхъ въ 10. А когда Яковъ Васильевичъ подошелъ къ стогу и нагнулся надъ растрясеннымъ снѣгомъ, онъ увидѣлъ маленькое существо, свернувшееся калачикомъ въ небольшомъ углубленіи, сдѣланномъ въ стогу.

«Съ нами крестная сила!» — ахнулъ купецъ.

«Вѣдь тутъ ребенокъ не то спитъ, не то мертвъ».

И онъ сталъ осторожно отгребать сѣно и трясти это существо..

Наклонившись ближе онъ замѣтилъ при лунномъ блескѣ восьмиконечный старинный, натѣльный крестъ, надѣтый на шею ребенка и болтавшійся поверхъ тулупчика.

«Пресвятая Богородица! И крестъ отъ на емъ нашъ» — воскликнулъ религіозный, истовый старообрядецъ и съ удвоенной энергіей, сталъ трясти и приподнимать сиротку. И вдругъ, какъ дуновеніе легкого вѣтерка, онъ услышалъ слабый голосокъ:

«Въ церковь Лобанъ иду... въ церковь Лобанъ иду... Чуешь... въ церковь въ городъ иду...»

«Господи, Боже мой!» — воскликнулъ Яковъ Васильевичъ и подхвативъ на руки Машу, проваливаясь въ сугробахъ, потащился къ санямъ, у которыхъ сгоралъ отъ любопытства работникъ Степанъ.

«Глянь Степа, никакъ дѣвонька, нищенка, вишь одежишка то вся худая... Держи ее, держи... И крестъ отъ на ней нашъ!...

Запыхавшись и споткнувшись у саней передалъ онъ Машу на руки подскочившему Степану.

А потомъ усѣвшись въ сани и закутавъ на колѣняхъ у себя ее въ доху, онъ крикнулъ:

«Дуй домой во всю!»

А два волка издали слѣдили за всѣмъ и когда сани тронулись, они разомъ вдругъ завыли, словно прощаясь съ Машей.

«Съ нами крестная сила! видно крестъ и спасъ ее отъ нихъ». Проговорилъ Яковъ Васильевичъ.

«Принимай старуха, дочку Богоданную». Сказалъ онъ, когда пріѣхалъ и внесъ спавшую у него на рукахъ Машу. А были они купцы богатые и бездѣтные и тутъ же порѣшили узаконить ее, взявъ дочерью въ домъ. Маша плохо сознавала что-нибудь въ тотъ вечеръ, когда добрая жена Якова Васильевича раздѣвала ее изъ тряпья, обливаясь слезами. Она понимала, что снесли ее въ жаркую баню, обмыли, чѣмъ то вкуснымъ поили и уложили спать. Она думала, что все это она видитъ во снѣ.

Только проснувшись на другой день на невиданной чистой постели, въ невиданной большой, хорошей комнатѣ, когда надъ ней склонились два добрыхъ лица и разсказали какъ нашли ее, а потомъ стали спрашивать откуда она, Маша поняла все и поняла, что незваная, непрошенная была направлена Боженькой, который самъ былъ бѣденъ и на сѣнѣ родился, на елку въ городъ.

Вѣсть о Машиномъ счастьи дошла черезъ день до семьи Федота, прокатилась по глухой деревнѣ и многіе бабы, въ томъ числѣ Дарья съ Ариной чуть съ ума не сошли. Маша же стала не мірской захребетницей, а купецкой богатой дочкой.

А много лѣтъ спустя, когда она вышла замужъ, въ память такихъ же захребетниковъ и захребетницъ она основала и выстроила пріютъ-ясли.


Л. Жоховъ
ParasiteEnd

[BACK]