Внуки, про панщизняны часы — Романъ Кенсъ

Вечерѣло. За густымъ лѣсомъ, что скрывалъ довкола села, солнце лагодно заходило, немовь пращало людей, та желало доброй ночи. Завтра оно сойде сновь съ поза того самого лѣса, но по противолежной сторонѣ, легонько взгляне на дремуче село, та стане будити тѣхъ гослодаровъ, что заспали, а тѣхъ, что уже давно за роботою, привитае теплыми лучами.

Оно еще разъ зырнуло послѣднымъ лучемъ на село, тай сховалось за лѣсъ. Въ селѣ гомонѣли люди. Никто не думалъ про сонъ. Бо и кто хоче спати въ лѣтѣ, коли солнце перестане грѣти? Тогда доперва люди отдыхаютъ, та въ любомъ холодочку коло хаты говорятъ о своихъ дѣлахъ: о томъ, якъ обробити жнива, якъ намолотными будутъ жито и пшениця и якъ допише погода при робленью сѣна.

А еще, если той день — недѣля — о — тодѣ, люди еще долше сидятъ, что такъ скоро минулъ. Имъ хотѣлось бы еще долго святой недѣли — но не тому что въ недѣлю нема тяжкой роботы — а потому, что недѣля немовь выкликуе давніи воспоминанія, что пригадуе давню минувшость ихъ села, которую розсказували дѣды, минувшость горькую, бо напоминающую тяжкую паньщину.

И неразъ можно было въ селѣ встрѣтити горсточку людей, что слухали оповѣданья дѣдуся, якъ задумчиво кивали головами молодшіи газды, и якъ блестѣли слезами очи молодыхъ жѣнокъ.

И сегодня свята недѣля, И сегодня надъ селомъ несется гаморъ смѣшаныхъ голосовъ, и сегодня люди не спѣшатся спати. Коло каждой хаты, въ чистыхъ, бѣленькихъ сорочкахъ сидятъ господари, а межи ними загорѣлыи личка дѣвчатъ, съ густо плетеными косами, та въ бѣлыхъ чепцяхъ жѣнкм.

Тутъ чути веселый смѣхъ молодыхъ парнѣвъ, тамъ легонько, якобы встыдалася, спѣвае дѣвчина нѣжну, любовну пѣсеньку. И господари и хлопцѣ и дѣвчата и жѣнки радуются недѣлею, радуются тѣмъ, что для каждого съ нихъ она готовитъ такъ много утѣхи — радости, дае забути на тую тяжку працю, котора ихъ жде изъ дня на день.

Бо завтра, завтра уже всѣ они будутъ въ полѣ, всякій за своею роботою, далеко одинъ тъ другого.

Сегодня и дѣдусь Марко не нагливъ до ночного спочинку. Бѣлый якъ голубъ, лѣдусь Марко, любимымъ былъ всѣми въ селѣ. Его любили и старый газды и парубчаки и дѣвчата, а уже больше всѣхъ то малыи дѣти. Бывало, окружатъ старенького Марка — тягнутъ за полы и лепечутъ перекрикуючи одно до другого: “Дѣдусю, скажѣтъ намъ якусь байку, — дѣдусю за разбойниковъ — дванайцять, знаете?

— За пановъ “со хлопчиковъ куповали за козачковъ и т. д.”

А дѣдусь усмѣхался ласкаго — та гладилъ головки маленькихъ внуковъ и ждалъ, коли они утишатся и начнутъ слухати. Одно допытливо глядѣло дѣдусю въ очи, друге нахмуривши молоденьке чело, затиснуло кулачокъ и якъ бы хотѣло помститися за кривду сиротки, котору мачоха безмилосердно побивали, инше сновь и не спамяталося, якъ слезы поплыли по личеньку и покотились ажь носикомъ...

Все то, дѣдусь Марко видѣлъ, и тому такъ любилъ дѣтей и ихъ головки у своихъ ногъ...

Сегодня дѣдусь Марко не усмѣхался, якъ часто бывало при оповѣданьяхъ — но задумчиво гладилъ головку Петруся, маленького внука, съ чорнымъ волосьечкомъ, что кучериками звивалися на кругленькой головцѣ. Сегодня дѣдусь — якъ бы пригадалъ себѣ чтось дуже сумного та болѣющого изъ давной бывальщины — что онъ самъ пережилъ та перестрадалъ.

Коло него сидѣло еще трое дѣточокъ: старшій Михасько, синеока Маруся и найменьшій внукъ Ивась. Той совсѣмъ не розумѣлъ словъ дѣдуся — потому, что прочіи дѣти сидѣли тихо и слухали, такъ онъ тихо забавлялся прутикомъ вербы у ногъ старого дѣдуся Марка. А дѣдусь говорилъ тикимъ голосомъ, немовь тяжко было ему говорити про тое что давно пережилъ. Онъ послухалъ Петруся, который просилъ сегодня о байоцку, якъ пани куповали хлопчиковъ на козачковъ.

Петрусь не зналъ, что нагадуючи дѣдусю часы, коли пани забирали до себе хлопцѣвъ въ козаки — пригадае прискорбный часы.

И самъ дѣдусь Марко не замѣтиль того, что у него дрожалъ голосъ, что морщины на лицѣ сгустѣли еще больше, что онъ самъ мало что не розплакался. Дѣдусь говорилъ: “Мои внуки, то было дуже давно. Я былъ такій великій, якъ ты Петрусю, а може и старшій. Бавился я съ моимъ братомъ Дмитрунемъ — онъ давно померъ и царствіе небесное дай ему Господи — мати наша готовили вечерю. Была то недѣленька свята — якъ и сегодня”.

“Наразъ почули мы, что ктось на конѣ пріѣхалъ подъ нашу хату. Я старшій, выглянулъ изъ за угла хаты и увидѣль пана, что билъ гарапникомъ въ наше окно”.

“Мама выбѣгли съ хаты, та стали низько-низенько кланятись. — Не смѣли ни слова проговорити”.

“Цому дѣдусю?” — спыталъ Петрусь.

А тому дитинко, чтобы панъ не билъ. А панъ приказалъ матери сейчасъ сбиратись и идти въ поле, та еще и хлѣба говорилъ взяти съ собою, бо не знати коли вернутъ до дому”.

“И пошли бѣдныи въ недѣленьку святую въ поле. Не было кому вечери дати, не было кому покласти дѣтей спати. Батько изъ дороги не вернули ажь на другій день. Поѣхали съ людьми до мѣста за дѣдовичивыми справнуками. Я и Дмитруньо заснули въ садѣ подъ грушкою. Въ ночи упалъ дождь и збудилъ насъ перемоклыхъ до нитки.

Дмнтруньо хотя и меньшій но былъ еще слабого здоровья. Онъ перестудилъ груди — та уже на другій день сталь кашляти, что ажь до сосѣдовъ было чути.

Въ полудни вернули батько. Дмитруню говорилъ въ горячцѣ незрозумѣлы слова — та все кликалъ мамы. А за тыждень Дмитрунья поховали въ холодну могилку”.

“Ой внуки мои, внуки, якъ я плакалъ за моимъ Дмнтрунемъ, якъ я долго по ночахъ не спалъ, только всегда думалъ про Дмитрунья, что высоко десь тамъ у Бога, ангеликомъ глядѣлъ съ неба на мене”.

Онъ не испиталъ панщины — онъ не былъ козачкомъ дѣдича — его не били гарапникомъ. Онъ такъ, якъ сегодня, мои дѣти, радостно усмѣхался до мене — та зоркою моргалъ до мене съ неба... Вы, мои дѣти памятайте, что вамъ дѣдусь говорилъ, памятаете, якъ оповѣдаючи онъ плакалъ.

“Мы — крестьяне любимо наше село — бо знаемъ его бывальщину, знаемъ то съ оповѣдань нашихъ дѣдовъ — и передаемо вамъ дальше. То наша книжка! Того что вамъ дѣдусь розсказалъ сегодня и давнѣйше мои внуки — нема нигде записаного въ книжкахъ, то только мае быти записане въ нашихъ русскихъ сердцахъ. Якъ подростете переказуйте дальше, а память нашого народного горя не сгине! Дѣды наши были въ паньской неволѣ — но вы наши внуки — родилися уже на свободѣ. — Лише знайте мои дѣти, что свобода наша, русскихъ людей — въ рукахъ молодого поколѣнья”.

“Пойдете дѣтоньки въ школу, научитесь читати, познаете богато того, о чемъ дѣдамъ ани не снилось. А вы, внуки будете уже другими людьми. Дѣды ваши были рабы — а вы внуки можете быти свободнымъ русскимъ народомъ — бо то уже только отъ вашей воли залежитъ!”

“Но учится мои внуки — учится! Я такъ люблю, якъ дѣти хлопскіи читаютъ книжку или пишутъ письмо до батька за море, который поѣхалъ тамъ на заробокъ”.

“Я старый — привыкъ отъ малка до ганьбы пана — вижу вась мои внуки — другими людьми.

И дѣдусь Марко тихо зааплакалъ.

А внуки долго сидѣли дивлячися якъ дѣдусь плаче и не смѣли спытати та просити.

Дѣдусь Марко тѣмчасомъ, представлялъ собѣ въ душѣ, якъ его внуки идутъ въ школу, якъ учатся прилѣжно, якъ ихъ везутъ въ школу до мѣста и якъ они стають мудрыми учеными людьми, они, внуки, русского хлопа.

Сплакалъ дѣдусь Марко, что онъ того не видитъ, не дождеся, бо лѣта его уже поздныи и старость глубока — а такъ хотѣлосьбы внуковъ видѣти еще живыми очами.

Дѣдусь Марко еще долго думалъ — а въ его ногахъ поснули его дробныи, счастливыи внуки.

Романъ Кенсъ


[BACK]