Сипко: лемковская баллада на русско-лемковскомъ нарѣчью

ГДЕСЬ-ТО съ далекой свѣтлой краины
На небо перва звѣзда всходила,
Коли разъ въ избѣ низкой хатины
Мати съ хлопчикомъ щось говорила.
То въ таку хвилю ночь западала,
Лишь мати спати ще не гадала.
Бо въ ей сердцю такъ тяжко стало,
Якбы то сердце зло предвиджало.
Хлопчина малый, що Сипкомъ звався,
Спокойно въ постель спати поклався.
Ночь чорна, темна, якъ сонна мара,
Що все на дворѣ мракомъ обняла,
Явилась въ хатѣ, якъ съ вѣтромъ хмара
И еи сердцю скучну мысль дала.
«Чогожъ мы маме такъ бѣдувати?
Чого намъ, Боже, такъ тяжко жити?
Чижъ того люде не будутъ знати,
Якъ-то насъ можутъ они кривдити?
Не зна-бо чловекъ, што житя значитъ,
Якъ мае съ людьми поступувати,
Бо то поступокъ свѣтъ все му значитъ
И хоче ищи го покарати!
Якжежъ то може на свѣтѣ быти,
Бы справедливости нигда не было,
Абы спокойно онъ не могъ жити,
И абы вшитко все го мучило? . .
Чловекъ якъ робитъ добрѣ другому,
То хоче добро въ нього видѣти,
Коли помагатъ яко ближньому
Не хоче отъ-же кривды терпѣти!
Але не было въ свѣтѣ николи
Абы кто правду найшовъ въ другого,
Зато тѣжъ жіе каждый въ неволи
Яка го веде до гробу його».
Мала дѣвчина, Сипка сесричка,
Що въ день поклалась спокойно спати,
Збудившись изъ сну неначе птичка
Стала до мамы такъ щебетати:
«Якже то любы, мои мамонько,
Чи то южъ рано, же свѣтитъ сонце?
Чого то въ хижи есть такъ тихонько,
Виджу, же ктоси смотритъ въ оконце. . .
Мѣ то ся здае, же то южъ рано,
Же треба буде съ постели встати,
Же вшитко въ хижи, што намъ забрано,
Пѣду отъ людей засъ одобирати. . .
Яки то дивны сутъ тоты люде
И чого хотятъ отъ насъ недобры?
Може то зле такъ съ нами не буде,
Бо може будутъ ищи и добры?»
Дѣвчина мала то такъ мовила,
Мовбы хорая во снѣ бредила,
А мати дочку въ груди прижала
И такъ на слова ей розъясняла:
«Посмотъ же лѣпше, бо ся ти здае,
Же то южъ сонце зышло на дворѣ,
А то лемъ лямпа свѣтло ту дае,
Якбы день наставъ дагде на горѣ.
И здае ся ти, же свѣтитъ сонце,
Бо въ пецу огенъ ищи догарятъ,
А то ночь темна смотритъ въ оконце,
Якъ смерть, што двери до-хижъ отворятъ» . . .
Коли-то мати такъ то мовила
Подняла дочку съ плохой кровати
И мовбы мара, що зло творила,
Почала въ шматье ю наряжати.

* * *
Во селѣ1 рано ще не дзвонили,
Хотяй то было въ святую недѣлю,
Коли подъ лѣсомъ люди ходили
Якбы при якомсь шумномъ весѣлю.
Но то не было весѣлье шумне,
Котре бы народъ увеселило,
Лишень то было дѣянье думне,
Яке отъ духа зла исходило.
Былъ день погодный. Гдесь надъ соснами,
Где сонце ясне зошло въ пурпурѣ,
Озолотився весь міръ лучами
И житье стало въ цѣлой натурѣ.
Натура жива, увеселена
Являлась очамъ въ блескъ украшена,
Спѣвомъ роскошныхъ, птичокъ прелестныхъ,
Въ сіяню цвѣтовъ милыхъ доблестныхъ.
Но на западѣ очамъ здавалось,
Що тамъ ночь темна не уставала.
Що тамъ якоесь лихо являлось
И що тамъ якась тьма власть держала.
«Якжежъ ты думать? якъ оно буде?»
Начавъ розмову одинъ другъ съ другимъ,
Коли онъ ишовъ, где ишли люди,
За мрачнымъ селомъ за тихимъ лугомъ.
Пріятель смутный, якъ чувъ пытанье
И слова друга принявъ уважно,
Якбы го взяло умне думанье,
Ставъ выясняти рѣчь такъ розважно:
«Знашъ, пріятелю, то дивна справа,
Рѣчь яку судятъ немаловажна;
Я знамъ же за то чекатъ неслава,
Бо людскость тота есть нерозважна.
Люде не мудры, нѣтъ въ нихъ розуму,
А якъ есть дакусъ то дуже мало
Въ судѣ тримаютъ гнесъ таку думу
Якбы въ томъ судѣ зла не бывало.
Свѣтъ чловекови добрѣ не зробитъ,
Бо онъ о себе лемъ знае дбати,
Коли о помочь въ потребѣ ходитъ,
То онъ не хоче о немъ ничъ знати!
Знашъ пріятелю, мой добрый, милый,
Я пришовъ-емъ ту на судъ тотъ славный,
Але чогоси свѣтъ мѣ не милый,
Бо мѣ приходитъ на мысль часъ давный.
Колиси въ свѣгѣ зле жити было,
Але и гнески не лѣпши часы,
Дуже то добра и зла минуло,
Бо розмаиты сутъ люде наши.
Гнески не добрѣ есть въ свѣгѣ жити,
Бо люде не хтятъ си помагати,
Еденъ другого хтѣвъ бы убити,
Або и живымъ въ гробъ поховати».
Коли-то друзья такъ розмовляли.
Одинъ поглянувъ въ просторъ широкій,
Тамъ где-то люде вразъ крикъ подняли,
Якій въ свѣтъ нѣсся надъ верхъ высокій.
Небо палилось мовбы отъ сонця,
Що надъ вершины лѣса всходило
И тамъ дивилось внизъ до оконця,
Где въ низкой хатѣ щось загорѣло.
Не дуже много ушло такъ часу
Якъ стала хата и внѣ горѣти,
А гдесь подальше въ нелюдскомъ гласу
Почавъ отъ крику лѣсъ гомонѣти.
То тамъ за селомъ на той долинѣ,
Где людей много на судъ зобралось
Тамъ въ свѣтломъ блеску въ горской стремнинѣ
Много языковъ огня поднялось.
То стався пожаръ кругомъ ширити.
Друзья, що разомъ ту приближались,
Пристали вольно, стали глядѣти,
Якъ съ огнемъ дымы вверхъ поднимались.
Они то въ хвилю тую несносну
Коли въ ихъ очахъ пожаръ поднявся,
Учули тризну въ огни доносну
И крикъ, що глухо кругомъ раздався:
«Сипоньку любый, милый сыноньку,
Помети же, помети мою кривдоньку!»

* * *
Минали лѣта такъ за лѣтами
И въ селѣ люди обычно жили:
Одни все другихъ злыми дѣлами.
Было, нарочно неразъ кривдили.
То вже такая людска природа,
Где нѣтъ мѣжъ людьми спокою, мира,
Тамъ муситъ быти раздоръ, незгода,
И тамъ въ неславѣ всегда ихъ вѣра.
Но меньша о ту людей вже вѣру,
Якою жіютъ они въ злой воли,
Лишь-бы мрачному ихъ душъ кумиру
Не было вѣ свѣтѣ мѣстця николи.
Разъ въ одной хатѣ въ спокойну пору,
Коли-то вечеръ ставъ западати,
Прійшло мѣжъ людьми къ такому спору,
Що могло-сь съ Сипкомъ колись-то стати.
Одни-бо были такой гадки,
Що сохранився съ матерью разомъ,
Но не рѣшали той загадки,
Якимъ то могло статись образомъ.
Други же снова разсказывали,
Якъ-то полотно мати украла,
А всѣ же разомъ не признавали,
Що ю ихъ злоба на смерть сказала,
Она не винна была той кары,
На яку люди ю засудили
И зато мовбы темныи хмары,
Недобры мысли всѣхъ все гнобили.
Часть меньша людей надъ невъ плакала,
Що свѣтъ съ кривдою злый оставила,
Но больша снова ю презирала
И злое о ней все говорила.

* * *
Во селѣ1 тихо все было;
Лишень часомъ, коли зойшлись люди,
Прійшла новина якась окрутна,
Въ котрой незнаны зла крылись блуды.
Въ новинѣ чужой все добра мало.
Въ людей звычайно все такъ бывае,
Що то, що сердце зломъ наполняло,
Также и въ умѣ злу мысль стваряе.
Люди въ томъ селѣ все гнусны были,
Для нихъ пріятнымъ легкое было,
До церкви лишень часомъ ходили,
А въ ихъ молитвѣ всегда зло жило.
Гордость, ненависть, лютость и злоба,
То цвѣтъ ихъ души якъ укоризны
И была для нихъ то Божа проба
Чи могли знати край святой жизни.
Разъ такъ въ недѣлю въ свято Божое,
Коли въ костелѣ люди зобрались,
Коли правилось слово живое,
На всѣ стороны крики поднялись.
Що приключилось, людъ не знавъ зразу;
Ему здавалось, що якъ громъ съ неба
На него зославъ злый духъ заразу,
Що всѣмъ съ костела втѣкати треба.
Бывъ же то Сипко. Во одной хвилѣ,
Коли молився ксьондзъ при олтари,
На красномъ кони, въ молодой силѣ
Впавъ до костела якъ вѣтеръ съ хмары.
Его-то руки въ одно мгновенье
Воздухъ вкругъ мечемъ сѣчи почали
И на то, щобъ сталось столпотворенье
Головы людей на землю клали.
А потомъ царски вырвали врата,
Коли голова ксьондза упала,
И щезло имя такъ супостата,
Щобы го слава Божа не знала.
Наконецъ такъ много головъ упало,
Вихоръ въ руину костелъ повалилъ
И лишь каменье по немъ остало.2

* * *
На Корнутѣ, на горѣ высокой,3
Где спитъ лѣсъ темный, где домы—скалы,
Тамъ по вершинѣ горской, широкой
Вѣтры деревамъ спѣвъ тихій дали.
И шумитъ вѣтеръ гдесь мѣжъ кустами,
Що лишень часомъ птахъ въ нихъ взлѣтае,
То зновь въ глубинахъ гдесь мѣжъ скалами
Олень и серна звинно бѣгае.
А въ темной, лѣсной, мрачной долинѣ
Где появляесь спокой вечера,
На непрозрачной скальной стремнинѣ
Дремле забыта, темна печера.
То хата Сипка. Тамъ онъ мешкае,
Скрываесь днями та и ночами,
Бо войско краля его шукае,
Хоче своими взяти руками.
А герой-мститель своей матери
За кривду правитъ по околицѣ,
И жіе въ мракахъ своей печеры
Мовбы во якой царской столицѣ.
Живъ онъ такъ долго въ сторонахъ русскихъ,
И не зле ему такъ поводилось,
На путяхъ лѣсныхъ, довгихъ и узкихъ
Звѣровъ встрѣтити многихъ случилось.
Онъ живъ звѣриновъ, но также было,
Що въ село людске пршшовъ въ гостину,
А село кажде его любило,
Зато бывъ знаный на всю краину.
Онъ любивъ быти тамъ где зло было,
Где справедливость кого минула,
И его право всѣхъ хоронило,
Щобъ людскость правду у себе чула.
Но разъ то одной дождливой днины,
Коли-то люди были по хатахъ,
Выйшовъ изъ своей онъ-то хатины,
Где войско крылось въ селѣ начатахъ.
И такъ случилось, що въ таку пору,
Коли онъ видѣвъ опасность свою
Хотѣвъ утечи тамъ назадъ въ гору
Где могъ укрытись въ мурѣ спокою.
Але надармо, бо такъ выпало,
Що за нимъ войско погоню дало
И въ багнѣ, въ водѣ на квѣтахъ травы,
Стято му главу для его славы.
А днесь на мѣстци, где есть печера,
Барвѣнокъ квѣты все въ лѣтѣ мае
И якъ падае въ лѣсъ тѣнь вечера,
Вѣтеръ о Сипку все пѣснь спѣвае.
А я не знаю що въ томъ разсказѣ,
Якій днесь люди на сердцю маютъ,
Сколько то правды есть въ выразѣ,
Коли ту сказку міру подаютъ,
Бо было время гнету страшного,
Що чоловѣкъ въ злѣ мусѣвъ гинути,
А любви, правды, добра Божого
Не могъ николи въ сердцю почути.
А нынѣ въ лѣсѣ, тамъ на Корнутѣ,
Где Сипко хату построивъ собѣ
Несеся голосъ въ каждой минутѣ,
Що его геній не спочавъ въ гробѣ.
Духъ его жіе: онъ герой-мститель
Въ русскомъ народѣ въ борьбѣ не згине,
Буде онъ правды, любви правитель,
Що вѣра въ Бога въ мірѣ не мине.
Я часто сидѣвъ тамъ на той горѣ,
Мечтамъ о счастью людскомъ предався,
Видѣвъ якъ орелъ взлѣтавъ въ просторѣ,
Якъ громъ на славу Бога раздався.
И знаю тое, при переказѣ
Люди розличны мысли сотворятъ,
Но въ злобномъ, своемъ словномъ выразѣ
Своему уму лишь гробъ отворятъ.
Человѣкъ добрый все любитъ правду
И лишень къ благу въ дѣлахъ стремится,
Съ души прочь кине всяку неправду,
Бо сердцемъ къ добру счастью клонится.
А и я добро лишь выражаю,
Що вѣковъ прошлыхъ кривда минула,
О любви людской, Божой гадаю,
Щобъ ю и моя душа все чула.

Димитрій Ив. Качоръ.

1) Во селѣ Мацинѣ великой (повѣтъ Горлицѣ)
2) Мѣстце, где костелъ (въ Мацинѣ великойликой) повалився, называютъ костелискомъ.
3) На Корнутѣ, на горѣ высокой въ Прегонинѣ повѣтъ Горлицы въ Галичинѣ).



gunaccident

[BACK]