Среди Бури Житья — Николай Ховзунъ

Въ одномъ селѣ въ Галичинѣ жилъ господарь именемъ Семенъ Вишнякъ съ женою Горпиною. У нихъ было трое дѣтей: найстарша донечка Марійка, четырнадцатилѣтняя, и два сына: Андрей, десятилѣтній, и Григорій, шестилѣтній. Мимо того, Семенъ трималъ еще слугу Стефана.

Одного дня Семенъ сказалъ до слуги:

— Стефане, пока еще будетъ готово снѣданіе, иди, напой, кони та запрягай до малого возка. Въ стодолѣ маемъ уже прилагоженный обрѣкъ въ опальцѣ и свяжи еще вязку сѣна та кинь назадъ въ возокъ. Нынѣ поѣемъ до Журавна на ярмарку.

Такъ говорилъ господарь Семенъ Вишнякъ до своего наймита, покурюючи файку на долгомъ цибуху.

Стефанъ, не чекаючи долго, пошелъ до стайни, взялъ кони та, посвистуючи, попровадилъ до поблизкой рѣки напоити. Напоивши кони, онъ вытащилъ возокъ изъ возовни, полагодилъ все, що ему господарь приказалъ, запрягъ кони, пообтиралъ та вычистилъ упряжь и пошелъ до хаты.

Семениха поставила на столъ горячу кашу, и Семенъ съ Стефаномъ засѣли ѣсти. Семенъ былъ троха недовольный, що жинка припозднилась съ снѣданіемъ бо солнце уже гень гень подлѣзло въ гору, и уже былъ давно часъ выѣхати на ярмарку. Онъ началъ спѣшити съ ѣдою, а понеже каша была горяча, отже попекъ себѣ троха уста. Сего было ему уже за богато. Онъ кинулъ ложку на землю, сказалъ до жинки нѣсколько горькихъ словъ и вышелъ на подворье.

Жинка, увидѣвши се, начала чѣмъ скорше собиратися, бо мала такожъ ѣхати на ярмарку. Она зловила якусь курку та когута, що николи дома не держалися, взяла купу яецъ и скоро была готова. Неодолго всѣ посѣдали на возокъ и позѣхали на ярмарку.

Дома лишь осталася донечка Марійка и два еи молодшіи братчика Андрусь и Гринько.

Марійка сѣла себѣ въ саду и занялась шитьемъ, а два братчики пошли на поблизку толоку съ громадою другихъ дѣтей и зачали тамъ свои забавы.

Черезъ толоку тогда переѣзжали цыгане. Дѣти побачивши ихъ, начали имъ докучати, а першимъ до того былъ малый Андрусь. Цыгане, увидѣвши се, начали приманювати Андруся всякими забавками до себе, а коли онъ подошелъ до нихъ, ухватили его, затягли силою на возъ, затяли свои быстры кони и вѣтромъ понеслись дальше, радуючись своею добычею.

Решта дѣтей, не догадуючись, що цыгане украли Андруся, и думаючи, що они лишь такъ бавятся, не звернули на то уваги и продолжали дальше свои забавы.

Утомлены въ забавѣ дѣти наветь объ обѣдѣ забыли, тѣмъ больше, що лѣтомъ всюда полно овощей и не дуже обѣдати хочется. Ажъ вечеромъ, коли замѣрковали, що ихъ батьки съ мѣста пріѣдутъ, начали поволи расходитися по домамъ. Малый Гринько тоже пошелъ до дому. Тутъ Марійка побачила, що Андруся нема.

— А гдѣ Андрусь, Гриньку? — запытала она.

— Андрусь поѣхалъ, — коротко отповѣлъ Гринько.

— Куда поѣхалъ? — снова запытала удивленна Марійка

— Я на знаю.

— Та когда и съ кѣмъ? — пытала дальше уже неспокойна дѣвчина.

— Куда онъ поѣхалъ, — говорилъ Гринько: — я не знаю, а знаю только, що поѣхалъ съ цыганами. Онъ съ ними бранился, а они взяли его съ собою.

— Цыганы? — воскрикнула перепугана Марійка.

— Такъ.

— А якъ ты знаешь, що то цыганы?

Менѣ такъ говорили ребята, — отвѣчалъ уже самъ перепуганный Гринько.

— А они якъ выглядали? — спытала со слезами въ очахъ Марійка.

— Они? Отъ якъ цыганы. Были чорны и мали велике чорне волосье. Ѣхали на великихъ возахъ крѣпкими и быстрыми конями.

— А щожъ ты не прибѣгъ сейчасъ до дому и не сказалъ мнѣ о томъ, що сталось? — сказала плачучи Марійка и побѣгла чѣмъ скорше до сосѣдей, щобы дати знати о всемъ, що случилося. До того всего еще родичи запоздали на ярмаркѣ то ажъ къ ночи воротились домой.

Коли Семенъ довѣдался про все, то сталъ сварити на Марійку, а въ концѣ и бити хотѣлъ. Пріѣхалъ однако онъ подпитый, ледви що могъ замахнутися, а такъ упалъ посередъ хаты и уснулъ крѣпкимъ сномъ.

Семениха впала въ таку разпуку, що головою била о стѣну, ломала руки, заливаючись слезами. Однако было уже поздно.

Слѣдующого дня рано схопился Семенъ съ своего логовища середъ хаты и теперь понялъ цѣлу грозу несчастья. Не надумуючися долго, онъ запрягъ кони и погналъ чѣмъ скорше селами, вездѣ пытаючи людей, чи не видѣли, куда ѣхали цыгане. Все однако было напрасно. Цыгане погнали ночью селами та мѣстами неспостережено, и трудно было допытатись, куда они заѣхали.

Умученный, зажуренный и пригнобленный вернулся Семенъ до дому. Долго ходилъ онъ потерянный, работа ему не шла, а въ ночи спати не могъ, такъ що змарнѣлъ якъ схорованный человѣкъ. А Горпина, жена его, трохи не сошла съ розуму, такъ плакала та журилася. Въ концѣ расхворалася и долгій часъ лежала въ постели, пока лѣкари смогли привести ее къ здоровью.

И такъ проходили дни за днями, минали мѣсяцы и годы, а про Андруся ани слуху ани духу. Пропалъ якъ камень подъ водою. Семенъ и Горпина давали на Службу Божу и горячо молился до Бога, щобы, если Андрусь живе, Богъ помогъ ему вернутись до родины, а если умеръ, то щобы Господь Богъ спасъ его душу.

Ажъ теперь змѣрковалъ Семенъ, до чего доводитъ піятика. Совѣсть грызла его, що онъ, вмѣсто сейчасъ по ярмаркѣ вертати до дому, вступилъ до шинка и запоздно залился, а за той часъ могъ быти дома и еще сейчасъ пуститися за цыганами. Ему сдавалось все, що онъ догналъ бы цыгановъ и отобралъ бы сына, а такъ запился, переспалъ цѣлу ночь, а тѣмъ часомъ цыгане не тратили времени и утѣкли дальше.

Такъ журился Семенъ и нарѣкалъ на себе самого и на всѣхъ, но все то было за поздно. Большая перемѣна приключилася съ Семенемъ съ того времени. Хотя онъ и не былъ пьяницей, але гдѣ случилася нагода, то пилъ, а коли троха под-пилъ, то ставалъ такій щирый, що каждого, кого сдыбалъ, запрошалъ до питія, и дальше уже пилъ безъ опамятанья. Послѣ того несчастья онъ доперва побачилъ, до чего веде горѣлка, и присягъ отъ всѣхъ горячихъ напитковъ и всѣхъ своихъ пріятелей сталъ намовляти до того. И много людей, познавши на томъ сумномъ примѣрѣ, якою злою , привычкою есть пьянство, шли за радою Семена и присягали отъ напитковъ, якъ и онъ. Дошло до того, що корчмарь, не маючи заробка, выбрался до мѣста, а на мѣсщѣ гдѣ была корчма, люди поставили величавый читальняный домъ, а надъ входною брамою вывѣсили таблицу съ надписью: «Трезвѣмся, бо горѣлка то найлютѣйшій нашъ ворогъ».

I I

Цыгане, поймавши малого Андруся, погнали вѣтромъ але не селами и местами, а черезъ лѣсы и горы. Они боялися, щобы за ними не пустилися въ погоню, та щобы, словивши ихъ, не выдали въ руки жандармовъ. Малый Андрусь сразу ничего собѣ съ того не робилъ, думаючи, що цыгане лишь жартуютъ, коли однако увидѣлъ, що они все скорше и скорше гонятъ, началъ плаката и просити, щобы его пустили, або щобы его отвезли до дому. Цыгане, побачивши, що Андрусь начинае неспокоитися, успокаивали его чѣмъ могли и говорили, що они ѣдутъ до его тата и що незадолго уже у него будутъ.

Андрусь сначала повѣрилъ, но послѣ, коли солнце сховалося и наступила темна ночь, а цыгане розложилися таборомъ въ густомъ лѣсу, онъ позналъ, що своихъ родичей уже больше не увидитъ. Въ той хвилѣ онъ горько заплакалъ та сталъ цѣловати цыгановъ по рукамъ и по ногамъ, щобы его пустили до дому. Але цыгане говорили все одно и то само, що они ѣдутъ до его села и завезутъ его до тата.

Андрусь уже не вѣрилъ больше ихъ словамъ и неустанно заливался слезами, такъ що ажъ умучился плачемъ, а въ концѣ склонилъ въ кутѣ цыганского шатра головку и, подложивши кулакъ подъ голову, заснулъ крѣпкимъ сномъ.

Надъ ранкомъ снилося малому Андрусеви, що онъ дома. Ему снилося, що его родичи повернули съ ярмарки и привезли ему новы чоботы та капелюхъ на Зелены Свята, и онъ такъ тѣмъ урадовался, що черезъ сонъ закричалъ: «Тату, то все мое!»

Въ той хвилѣ разбудила его цыганка и сказала, щобы собирался, бо они ѣдутъ дальше. Малый Андрусь чѣмъ скорше всталъ и такъ немытый сѣлъ на возъ, а цыгане, давши ему кавалокъ недопечецой курки на снѣданье, затяли кони и поѣхали въ дальшу дорогу. Вѣтромъ погнали черезъ лѣса, поля, села та мѣсточка, ажъ въ концѣ остановилися въ одной скалистой околицѣ на угорской границѣ. Тутъ было головное мѣстце, гдѣ ихъ цѣлый таборъ перебывалъ, скрываючись передъ окомъ властей.

Се была шайка цыганскихъ рабовниковъ, котора въ день ховалася по лѣсахъ та скалахъ, а въ ночи выходила на рабунокъ, обдираючи богатыхъ пановъ и проѣзжающихъ купцовъ. Изъ сей пещеры не выѣзжали уже цыгане, але лишились тутъ на долго.

И такъ малый Ацдрусь мусѣлъ привыкати поволи до нового житья и до цѣлой цыганской банды. Цыгане начали его учити всякимъ здымъ рѣчамъ, а передовсѣмъ заправляли его до крадежи, желаючи мати изъ него доброго злодѣя и помощника въ своихъ ночныхъ выправахъ.

Такъ выросталъ Андрусь, выховуючись на розбойника, а що онъ былъ еще малый, то можно было легко его всему пріучити и до всего нагнути. Своимъ дитинячимъ розумомъ не могъ онъ еще разсудити, що есть зле, а що добре, отже що цыгане говорили робити, то онъ робилъ и былъ того переконання, що то добре.

Такъ плыло его житье до восемнадцати лѣтъ. Онъ выросъ на сильного, барчистого молодца, и цыгане розбойники начали брати его на всяки свои рабовничи выправы. Андрусь чѣмъ день ставалъ все сильнѣйшими и не было дверей, не было брамы, которы могли бы ставити ему отпору. Его крѣпки плечи розваливали все, а ловки руки отворяли найсильнѣйши замки. Тому и сталъ онъ въ короткомъ часѣ найбольшою подпорою для цыганъ, бо гдѣ было найбольше небезпеченства, тамъ былъ Андрусь першимъ, и николи не повертали цыгане съ порожними руками, коли между ними былъ Андрусь.

Но не долго пришлось радоватися цыганамъ Андрусемъ. Справедлива рука Божія заслала на него велике несчастье, караючи его за всѣ злы учинки, якихъ онъ допускался на невинныхъ людяхъ, которымъ не лишь рабовалъ майно, але часто отбиралъ житье. Се сталося такъ:

Одной темной ночи напали цыгане на церковь. Андрусь первымъ влѣзъ въ окно, выбралъ граты и такъ дошелъ до самого престола Божія. Сейчасъ началъ онъ чѣмъ скорше выкидати черезъ окно церковны ящики съ грошами, а тоже и дорожши рѣчи съ самого престола, якъ чаши, ложечки до причастія и т. п. Священникъ, що мешкалъ недалеко церкви, учулъ, що около церкви щось дѣлается, и вышелъ на церковне подворье, щобы крикнути на варту, що цѣлу ночь вартовали церкви. Якежъ однако было его удивленье, коли на его окликъ никто не отзывался. Догадуючись, що тамъ злодѣй, кинулся онъ сейчасъ ратовати церковне добро, а подошедши ближе, побачилъ лежащихъ двухъ вартовниковъ съ позавязанными очами, связанными руками и ногами и съ позаткнутыми ртами, щобы не могли кричати и взывати о помощь. Андрусь якъ разъ выкидалъ черезъ окно якусь драгоцѣнну рѣчь и, увидавши подъ окномъ священника, выскочилъ наружу и въ груди старца утопилъ свой долгій разбойничій ножъ. Священникъ крикнулъ отъ страшной боли и упалъ мертвымъ на землю. Андрусь кинулся снова до окна и хотѣлъ влѣзти еще разъ въ церковь, въ той однако хвилѣ щабелъ въ драбинцѣ сломался и Андрусь съ цѣлой силой упалъ на землю и сломалъ себѣ ногу. Цыгане кинулись ратовати Андруся. Имъ и богата добыча не была уже больше мила, коли утратили такого доброго работника.

Такъ то Андрусь сталъ калѣкою и уже больше никогда не ходилъ на разбойничьи выправы съ цыганами, а оставался въ часѣ ихъ отсутствія дома на господарствѣ.

Коли такъ одного разу цыгане поѣхали на разбой, Андрусь, якъ звычайно, лишился дома и началъ переглядати тѣ паперы и книжки, которы того несчастного дня, якъ сломалъ ногу, укралъ въ церкви. Между книжками нашлася одна большая, которая дуже зацѣкавила его. Онъ началъ переглядати, а такъ сталъ и читати. Читанье шло ему дуже поволи, бо ледви онъ зачалъ учитися, когда цыгане украли его, но все таки, хотя поволи, але читалъ. Изъ сей книжки довѣдался онъ дуже много. Именно, узналъ онъ, що есть на свѣтѣ Господь Богъ, который за зло карае, а за добро надгороджае. Дальше узналъ Андрусь, що Іисусъ Христосъ есть Сынъ Божій и що умеръ онъ на крестѣ за наши грѣхи. Узналъ еще, що то есть грѣхъ и доперва тогда увидѣлъ, що онъ дуже великій грѣшникъ и що все то, чему учили его цыгане, то было зле и Богу противно. Въ той книжкѣ, а былъ то катихизисъ, нашелъ онъ въ концѣ также и молитвы. Упалъ Андрусь на колѣна и началъ горячо и щиро читати молитву: «Помилуй мя, Боже, по великой милости Твоей. . .»

Отъ того часу сталъ Андрусь совсѣмъ иншим человѣкомъ. День въ день молился онъ и плакалъ надъ своимъ дотеперешнимъ житьемъ, бо вѣрилъ, що его калѣцтво се не що инше, якъ кара Божія за то, що онъ убилъ священника. Онъ постился и молился, щобы бодай въ части искупити грѣхи, который мучили его душу.

Такъ измѣнился Андрусь совсѣмъ, изъ злого опришка сталъ человѣкомъ богобоязливымъ и побожнымъ.

I I I

Много лѣтъ минуло отъ того часу, въ которомъ начинается сіе оповѣданіе. Семенъ и Горпина уже добре постарѣлися, ихъ дочка Марійка давно вышла замужъ за якогось дуже богатого господаря изъ другого села, а Гринько, що былъ свѣдкомъ, якъ Андруся украли цыгане, образовался въ школахъ, сталъ уже лѣкаремъ и осѣлъ въ одномъ мѣстѣ на угорской границѣ. Ему поводилося дуже добре, бо былъ онъ хорошій лѣкарь и добрый человѣкъ для всѣхъ, отже любили его всѣ, и всякій хорый не шелъ за порадою до якого иншого, только лишь до доктора Григорія Вишняка. Его жена была щирого сердца женщина, работяща и любяща своего мужа, такъ що житье ихъ было счастливо на рѣдкость.

Одинъ разъ Григорій, сидячи въ своей свѣтлицѣ, почулъ, що кто-то запукалъ до дверей. Онъ побѣгъ и въ дверяхъ встрѣтилъ почтаря съ листомъ, присланнымъ черезъ нарочного посланца. Григорій чѣмъ скорше распечаталъ листъ и сталъ читати. Листъ былъ слѣдующаго содержанія:

«Дорогой сыну! Пріѣзжай якъ найскорше до насъ, бо я впалъ въ тяжку хоробу. Передъ двумя днями былъ я въ лѣсу за деревомъ. Тамъ рубали дубы, а я якось переходячи около дуба, который рубили, не зауважилъ, що отрубанный упаде въ мою сторону, и дубъ, падаючи, такъ сильно ударилъ мене, що цѣлый мой лѣвый бокъ столкъ, и я уже два дня лежу въ постели, не могучи поднятися. И якъ въ ночи, такъ и въ день я не маю спокою, бо боль очень сильна. Ожидаючи твоего пріѣзда, цѣлую тебе сердечно. Твой тато Семенъ Вишнякъ».

Дуже сумно поразила тіа вѣсть Григорія. Чѣмъ скорше послалъ онъ свою служанку до мѣста, приказавъ на третью годину пополудни подати кони, а самъ началъ готовитися до отъѣзда. Забравъ до подорожного куфра лѣкарства, которы уважалъ за потребны для батька и давъ разны распоряженія, онъ о третьей годинѣ былъ готовъ до выѣзда.

Прощаючись съ женою, онъ наказалъ, що если его не буде назадъ до четырнадцати дней, щобы и она собиралась и ѣхала за нимъ, бо видно будетъ, що батькови не лучше, и онъ муситъ дольше оставаться съ нимъ. Попрощавшись съ женою, сѣлъ Григорій въ повозку, и быстры кони погнались по твердей дорогѣ.

Такъ ѣдучи, заѣхалъ Григорій въ таки дебри та горы, що трудно было человѣка встрѣтити на тѣхъ дорогахъ, лишь часъ отъ часу видны были орлы, що пролѣтали надъ недоступной мѣстностью.

Якъ разъ несчастье хотѣло, щобы та шайка цыганъ, до которой належалъ Андрусь, теперь уже цѣлковитый Андрей, братъ Григорія, ночевала въ томъ лѣсу.

Цыгане, побачивши повозку, выбѣгли на дорогу и остановили коней. Выстрѣломъ въ грудь они сбили формана, который упалъ на землю, корчась отъ боли. Два цыгана подскочили къ Григорію и приложили ему до грудей пистолеты. «Гроши або смерть!» закричали они звѣрскимъ голосомъ.

Григорій, видѣвши безвыходное свое положеніе, поддался розбишакамъ, вынулъ всѣ гроши, яки малъ при себѣ, отдалъ ихъ ворогамъ и сталъ ихъ просити, щобы его не убивали.

Розбишакамъ было однако мало тѣхъ грошей, они хотѣли еще и его житья. Въ одной хвилѣ стащили они Григорія съ воза, коней лишили, а его связали и забрали съ собою до своей пещеры.

Коли одинъ цыганъ отворилъ двери, другій въ великой злости, що о много меньше достали грошей отъ Григорія, якъ надѣялись, ударилъ его такъ сильно ногой, що тотъ полетѣлъ ажъ въ другій кутъ пещеры и очутился около стѣны. На стѣнѣ якъ разъ висѣлъ заряженный пистолетъ. Григорій, не надумуючись долго, схватилъ пистолетъ и тремя выстрѣлами уложилъ на мѣстѣ двухъ розбишакъ, а одного ранилъ.

Въ той хвилѣ четыре иншихъ найсильнѣйшихъ цыгана кинулись на него и, отнявши пистолетъ, начали его немилосердно бити, а потомъ ледви живого затягнули до лѣса и крѣпкими шнурами привязали да дерева, снявши передъ тѣмъ съ него всю одежду. И такъ привязанного лишили его въ лѣсу, щобы комари и мурашки мали съ него поживу та щобы въ той способъ наразити бѣдного Григорія на голодну смерть и вымѣрити ему кару за то, що онъ убилъ ихъ двухъ товарищей.

Тому всему приглядался съ боку Андрей, и коли цыгане волокли Григорія въ лѣсъ, онъ тихцемъ шелъ за ними, скрываючись помежду корчами, щобы его не запримѣтили.

Цыгане, докончивши свое плюгаве дѣло, пошли дальше шукати добычи для себе. Тымчасомъ хромый Андрей вылѣзъ тихонько изъ подъ корчей, развязалъ шнуръ и освободилъ Григорія отъ неминуемой смерти.

Григорій, увидѣвши себе свободнымъ, не зналъ якъ дяковати своему спасителеви, що уратовалъ ему житье. Але хромый Андрей не позволилъ ему дальше дяковати, бо уважалъ се своимъ христіанскимъ обовязкомъ освободити и уратовати несчастного отъ смерти. Тѣмъ больше не хотѣлъ, щобы Григорій тратилъ часъ, бо цыгане могли вернутися, и тогда они певно покараютъ одного и другого смертью.

— Теперь утекай, человѣче, куда тебе ноги несутъ, — сказалъ Андрей. — Тутъ маешь на дорогу троха грошей и якесь одѣянье, хоть не цѣле, але добре, що удалося менѣ взяти съ собой. Иди чѣмъ скорше и не дякуй менѣ, але Господу Богу и проси Его о счастливый путь.

Григорій со слезами въ очахъ простился съ Андреемъ и съ молитвой на устахъ пустился въ дорогу.

I V

Освобожденный отъ смерти Григорій началъ идти чѣмь скорше, боясь, щобы не попасти снова въ руки цыгановъ разбойниковъ. Слабый на силахъ, побитый и умученный онъ ледви тягнулъ ноги за собою, але страхъ додавалъ ему силы и онъ шелъ чѣмъ дальше и дальше.

Такъ шелъ Григорій цѣлый день ажъ до вечера. Солнце начало уже спускатися до заходу, а Григорій все шелъ да журился, не знаючи дороги. Въ концѣ измученный до крайности легъ онъ на землю и заснулъ крѣкимъ сномъ.

Пробудился онъ рано на другій день и пустился въ дальшу дорогу. И снова шелъ цѣлый день. Только къ вечеру вышелъ онъ изъ лѣса и побачилъ передъ собою просторне поле, черезъ которое долгою лентою тянулася дорога.

Увидѣвши дорогу, Григорій пустился идти нею; бо былъ певный, що она заведе его до якогось села, откуда уже легче ему буде достатися до своихъ родичей. Идучи такъ, учулъ онъ поза собой туркотъ воза. Съ радостью оглянулся и побачилъ, що дорогою ѣхалъ якійсь господарь добрыми коньми.

Коли фѣра приблизилась до него, Григорій поздоровилъ селянина, а потомъ спросилъ:

— Человѣче добрый, чи далеко отсюда до села Н.?

— Ой, еще миль шесть, пане, — отповѣль господарь, затримуючи кони.

— А до мѣсточка Л.? — спыталъ уже осмѣленный Григорій, познаючи, що мае передъ собою доброго человѣка.

— До мѣсточка Л. ближе, але все-таки добрыхъ три мили, — отповѣлъ господарь, а потомъ додалъ: — Сѣдайте, пане, со мною, я васъ довезу до села, а отъ села будете мати уже меньше дороги.

Григорій сѣлъ на возъ, и поѣхали оба до села. По дорогѣ росповѣлъ Григорій свою сумну пригоду съ цыганами.

Господарь слухалъ уважно оповѣданье Григорія, а коли тотъ скончилъ оповѣдати, господарь задумался и вздохнулъ глубоко.

— Велике несчастье случилося съ вами, пане докторъ, -— сказалъ онъ по хвилѣ. — Но Богу дяковати, що еще на томъ кончилося, що уратовалисте житье. Теперь ѣдьте, пане докторъ, до мене, у мене переночуете, а завтра я отвезу васъ до желѣзницы.

Григорій, почувши таки слова, утѣшился, що Богъ навернулъ ему такого доброго человѣка, который отчувае его несчастье. Въ той хвилѣ сягнулъ онъ до кешени, вынулъ двадцать коронъ и подалъ ихъ господареви.

— Вотъ тутъ маете, добрый человѣче, заплату за вашъ трудъ, що завтра хочете отвезти мене на желѣзницу въ мѣсточку Л. Примите тѣ гроши отъ мене, нехай они будутъ бодай отчасти вынадгородою за ваше добре сердце.

Господарь поглянулъ на Григорія и усмѣхнулся.

— Нѣтъ, пане докторъ, — сказалъ онъ: — сего я не зроблю. Вы теперь въ бѣдѣ, отже гроши вамъ придадутся, а я не тому ѣду, щобы съ васъ заробити, бо я маю маетокъ досытъ великій и менѣ заробку не треба. Моя заплата буде въ томъ, що зроблю добрый учинокъ, ратуючи человѣка въ несчастьи. Прошу отже сховати гроши назадъ, бо я ихъ не возьму.

Григорій по такихъ словахъ не могъ выйти изъ подиву и съ радости, що такъ неожиданно все для него добре складается.

Господарь дуже радо и щиро принималъ у себе своего случайного гостя. На другой день рано онъ запрягъ кони и отвезъ его до желѣзницы.

Прибывши на желѣзнодорожный дворецъ, Григорій попрощался со своимъ товарищемъ подорожи и подяковалъ еще разъ сердечно за гостину. Послѣ сѣль въ вагонъ и такъ поѣхалъ до своего хорого батька.

Вечеромъ, коли солнце клонилося къ заходу и своимъ розовымъ свѣтомъ обливало всю околицу, приближался Григорій до дому своихъ родичей. Не думалъ онъ, что на порогѣ его ждетъ велике горе, страшный ударъ.

Коли отворилъ онъ двери хаты отцовской, то увидѣлъ на столѣ своего батька. Слезы закрутилися въ очахъ Григорія, и онъ горько заплакалъ. Мати и сестра Марійка стояли около тѣла умершого, а витаючи сына и брата, заходилися съ плачу за покойникомъ та за тѣмъ, що Григорій не могъ наветь отримати батьковского благословенія. Жаль, и боль, и страхъ еще больше огорнули сердце матери и сестры Григорія, коли онъ началъ оповѣдати имъ причину своего запозданія та представилъ имъ всѣ небезпеченства, якій перешелъ, и що лишь Господу можно подяковати, що майже чудомъ остался уратованнымъ отъ смерти. Григорій показалъ всѣ раны, полученный отъ цыганскихъ палокъ, синьцы на цѣломъ тѣлѣ, а сестра и мати плакали та дяковали Господу Богу за уратованье Григорія.

Слѣдующого дня отбылся величавый похоронъ покойного Семена при участіи трехъ священниковъ. По похоронѣ отправлено и тризну, на которой Григорій еще разъ оповѣлъ всѣмъ присутнымъ свои пригоды съ цыганами и свое чудное уратованье. Всѣ чудовалися и похваляли отвагу Григорія, що сталъ стрѣляти до цыгановъ, которы затягли его до своей пещеры и могли сейчасъ положити его трупомъ.

V

Отъ часу, коли Григорій побывалъ въ рукахъ цыгановъ, минуло уже три года. Все несчастье съ часомъ забылося, и Григорій жилъ дальше спокойно со своею супругою, въ томъ самомъ мѣсточку.

Одного весенняго дня, коли подъ наплывомъ теплого весенняго солнца вся природа будилася до нового житья, Григорій выбрался со своею женою за мѣсто до прекрасного гаю, который былъ мѣстомъ развлеченій для мѣстецкихъ людей и куда по цѣлотыждневой працѣ выходили люди, щобы отпочати та подышати свѣжимъ сельскимъ воздухомъ.

Въ гаю повѣсилъ Григорій гамакъ, сѣлъ около него на пень и началъ читати книгу, а его жена бавила маленьку донечку, собираючи для ней разного рода цвѣты. Дѣтина бавилась трохи, але потомъ уснула, умученная забавами, а тогда Григорій уложилъ ее въ гамакъ и накрылъ, а самъ съ женою отошелъ на нѣсколько десятковъ кроковъ, щобы набрати цвѣтовъ и взяти въ хату въ мѣстѣ. Такъ, собираючи цвѣты, отдалилися они еще дальше, а набравши, не спѣша вертали до дѣтины.

Въ той хвилѣ, коли жена Григорія приближалася къ гамаку, она вдругъ крикнула и мало що не упала на мѣстѣ съ перепугу, бо увидѣла що то страшное. А то былъ величезный орелъ, якихъ много въ тѣхъ горскихъ околицахъ, который взлетѣлъ съ гамаку, тримаючи въ своихъ когтяхъ маленьку донечку Григорія. Несчастные родичи начали таки въ голосъ рыдати за донечкою, кричати та баѣжати. Не помогъ плачъ, не помогли крики: дикій птахъ полетѣлъ унося свою жертву.

И вотъ ледви що погоилися раны по цыганскихъ побояхъ, ледви забылося одно несчастье, а уже и другое упало на безталанныхъ Григорія и его жену. Но они не падали духомъ и вѣрили, що Господь Богъ смилосердуется надъ ними и потѣшитъ ихъ въ такомъ страшномъ горѣ.

И дѣйствительно Господь Богъ смилосердился надъ ними. Якъ то сталося о томъ добрый читатель довѣдается въ дальнѣйшихъ главахъ сей повѣсти.

V I

Андрей, освободивши Григорія отъ смерти, не хотѣлъ было вертатися да цыганской банды, а думалъ утечи отъ нихъ, щобы покутовати за свои грѣхи.

Идучи тою дорогою, которою повадили цыгане Григорія въ лѣсъ, Андрей нашелъ на дорогѣ листъ безъ конверта. Онъ догадался, що то загубилъ Григорій. Поднявши листъ, онъ сталъ уважно читати его, а перечитавши, горько заплакалъ, бо понялъ, що се былъ листъ его батька до его брата Григорія.

«Такъ я моего брата Григорія уратовалъ оть нахибной смерти,» — вскричалъ радостно Андрей и задумался. — «Памятаю,» такъ онъ роздумывалъ себѣ, глянувши на подпись, «що мой батько такъ назывался, а мой молодшій братъ, а именно той Гринь, колись малый хлопчина, которого я теперь выратовалъ отъ смерти. О Боже, Великій Боже! . . » заплакалъ бѣдняга. «Коли я бы зналъ, що се онъ былъ, то бодай спыталъ бы его, що дѣется съ родиною. А теперь все пропало. . .»

Въ такой задумѣ сѣлъ Андрей на великій камень и, опершись руками, началъ думати надъ всѣмъ тѣмъ, що случилося, а послѣ клякнулъ та въ голосъ молился до Господа Бога со слезами въ очахъ.

Коли стало вечерѣти, Андрей повернулъ до пещеры разбишаковъ, которы возвратившись съ выправы до дому, дуже дивовались, що застали его такого сумнаго, еще въ слезахъ. Они стали пытати о причинѣ его смутка, а онъ сложилъ все на то, що его нога щось разболѣлась, такъ що онъ не годенъ и рушитися.

— А чи не знаешь ты, що сталося съ тымъ человѣкомъ, що мы лишили въ лѣсу? — спыталъ одинъ изъ опришковъ.

— Нѣтъ, не знаю, — отповѣлъ спокойно Андрей: — Я не знаю, що вы съ нимъ зробили, отже откуда могъ бы я знати, що съ нимъ сталось, тѣмъ больше, що я не выхожу изъ нашей пещеры.

Опришки дуже перестрашились тѣмъ, бо думали, що тоть самъ освободился и утѣкъ и теперь можетъ выдати ихъ въ руки жандармовъ. Отже не надумуючись долго и не сгадуючи на Андрея, забрали що мали цѣннѣйшого и пустились въ инши стороны утекати, щобы никто не могъ напасти на ихъ слѣдъ.

Андрей, который не догадывался о побѣгѣ опришковъ, ждалъ ихъ нѣсколько дней, а не дождавшись, опустилъ плюгаву пещеру, тое прибѣжище преступлены и грѣховъ, та пустился самъ въ дорогу съ твердымъ намѣреніемъ отпокутовати все то, що до сей поры злого робилъ. Онъ рѣшилъ ходити на рукахъ и на ногахъ, якъ звѣрь, лазити по лѣсу та живитись ягодами и кореньями. И такое свое постановленіе онъ крѣпко выполнялъ ажъ до зимы.

Коли настала зйма, Андрей повернулъ снова до пещеры и тутъ перезимовалъ, а съ весною снова вышелъ на покуту. Такъ блукалъ онъ долгій часъ, не встрѣчая живой людины на своей дорогѣ.

Ажъ настала глуха, мрачна та сумна осень, Листья съ деревьевъ уже опадали, лишь то тутъ, то тамъ зеленѣла сосна або смерека. Все готовилось до зимняго сна, поволи засыпала вся природа.

Одного такого весенняго дня лѣзъ на рукахъ и ногахъ Андрей лѣсомъ за коренцами, ажъ наразъ побачилъ якогось пана, що съ четырьмя стрѣльцами вышелъ на ловъ та заблукался въ тіи дебри. Коли тіи люди побачили Андрея, такого чорного, оброслого, що былъ больше подобный до звѣря, подошли до него.

— Человѣче, що ты за одинъ и що тутъ робишь? — спыталъ его одинъ изъ нихъ.

— Не пытайте, — отвѣчалъ Андрей: — лучше снимите съ плечъ ружье та убейте мене, якъ звѣрину, бо я недостойный жити на томъ свѣтѣ.

— Чему ты такъ говоришь? — спыталъ удивленный панъ.

— Такъ оно есть, — отповѣлъ Андрей: — Я великій грѣшникъ. Я не одному отобралъ житье, бо я былъ давнѣйше разбойникомъ и мордовалъ людей, и то людей невинныхъ. Тому то для мене нема уже прощенія.

И заплакалъ Андрей, заплакалъ слезами молодой дитины, слезами покаянія.

— Ты разбойникъ, — запыталъ дальше дуже удивленный панъ.

— Такъ, — отповѣлъ Андрей коротко.

—А почему ты такъ лазишь на рукахъ и ногахъ?

— Лажу, — сказалъ вздохнувши Андрей: — и буду лазити такъ долго, доки менѣ Господь Богъ не проститъ того, що я до теперь нагрѣшилъ.

— А якъ то сталося, що ты, будучи такимъ грѣшникомъ, такъ наразъ покаялся и поправился? — запыталъ чѣмъ разъ то больше зацѣкавленный панъ.

— Охъ, пане, не говорите со мною, бо я того не вартаю, щобы вы со мною говорили. Убейте радше мене. Прошу васъ, убейте мене, щобы мене свята земля не носила. Я недостойный ходити по той землѣ.

— Но ты разскажи менѣ, якъ все то сталося, що ты сталъ разбойникомъ, а послѣ покаялся. Расповѣжь менѣ все, а може я найду яку раду на тое. Лишь не падай въ отчаяніе, а будь певный, що Господь Богъ проститъ тебѣ все если побачитъ, що ты дѣйстно жалуешь за свои грехи.

Андрей сильно обрадовался, коли учулъ таки погѣшаючи слова незнакомого, и въ той хвилѣ началъ онъ оповѣдати отъ початку до конца все, що съ нимъ случилося ажъ до послѣдней хвили, коли встрѣтился со своими незнакомцами. Незнакомый панъ слухалъ уважно каждое слово кающагося разбойника. Онъ позналъ, що Андрей неповиненъ тому, що сталъ разбойникомъ, бо его словили цыгане еще малымъ хлопчиною, который не былъ въ силѣ разрѣшити, що есть добре, а що зле, и пріучили его своимъ разбишацкимъ штучкамъ, склонили его волю до злого, такъ, що онъ невѣдомо допускался найзлѣйшихъ дѣлъ, не уважаючи се за проступокъ.

Отъ теперь, — сказалъ незнакомый панъ, выслухавши оповѣданье Андрея: — уже не будешь, человѣче, лазити на рукахъ и ногахъ, якъ дикій звѣрь. Я тебе не лишу тутъ. Ты поѣдешь со мною, высповѣдаешься въ церкви передъ священникомъ, и Господь Богъ тебе все проститъ.

Сказавши такъ, панъ поднесъ Андрея за руку и посадилъ его на свой возокъ, который подъѣхалъ, коли панъ говорилъ съ Андреемъ.

Се былъ дуже богатый человѣкъ, баронъ Россъ. Онъ мешкалъ въ одномъ селѣ на Уграхъ, гдѣ издавна красовалась его величезна палата, окруженна красивымъ паркомъ.

До сего своего дому завезъ баронъ Россъ Андрея и приказалъ первымъ дѣломъ переодѣти его. Въ новомъ одѣяніи Андрей выглядѣлъ якъ не той человѣкъ, такъ що если бы его встрѣтилъ кто изъ его старыхъ пріятелей, то не узналъ бы его.

Перебываючи на дворѣ пана Росса, Андрей не дармовалъ, а пильно занялся господаркою и въ той способъ добылъ себѣ ласку у барона, такъ що тотъ назначилъ его лѣсовымъ стражникомъ съ доброю платнею. Скоро Андрей и оженился съ одною служащею во дворѣ барона.

И зажилъ Андрей совершенно инакшимъ житьемъ. Изъ разбойника стался лагоднымъ, побожнымъ человѣкомъ, съ которого можно было примѣръ брати.

Такъ минулъ якійсь часъ. Одного дня шелъ Андрей лѣсомъ со стрѣльбою, перевѣшенною черезъ плечо, покурюючи люльку, ажь наразъ побачилъ передъ собою величезного орла, що спускался на поблизку полянку, несучи въ своихъ когтяхъ щось досыть великого. Андрей, не надумуючись долго, прицелился въ орла и выстрѣлилъ. Орелъ, который уже садился на землю, хотячи добиратися до своей жертвы, испуганный выстрѣломъ, въ одну минуту, лишивши добычу, взлетѣлъ въ гору и скрылся.

Андрей приступилъ ближе и къ своему великому удивленію увидѣлъ малу дитину, що заходилась отъ плачу, бо сильный птахъ покалѣчилъ ее своими когтями. Андрей поднялъ чѣмъ скорше дитину, взялъ на руки и урадованный побѣгъ до дому, щобы оповѣсти своей женѣ все, що сталось.

Дуже тѣшились обое чудеснымъ уратованьемъ дитины и постановили выховати ее.

— А якежъ дати имя нашей донечцѣ? — запыталъ Андрей жены.

— Понеже ты отобралъ ее отъ орла, въ когтяхъ которого она погибла бы, то назовемъ ее Орлинкою, — отповѣла жена.

Коли о томъ довѣдался баронъ Россъ, то дуже урадовался и взялъ Орлинку до себе на выхованье, бо самъ былъ бездѣтнымъ. А еще больше радовалась жена барона, которая полюбила дитину якъ свою.

V I I

Много часу минуло съ тѣхъ поръ, якъ лѣкарь Григорій утратилъ свою доньку. Якъ одна хвиля перешелъ часъ четырнадцати лѣтъ и изъ Орлинки стала прекрасна панночка.

Ея батько Григорій переселился въ глубину Угорщины до одного невеличкого мѣста К., що было всего на одну милю отъ того мѣста, гдѣ находилося помѣстье барона Росса.

Одного лѣтняго дня справлялъ сосѣдъ барона Росса графъ Гардонъ великій балъ. На той балъ прибылъ также баронъ Россъ со своей Орлинкою. Орлинка бавилась дуже добре и много гуляла, а по танцахъ вышла согрѣта въ паркъ.

Холодный вѣтеръ обвѣялъ ее и она достала сразу дрожь, а коли повернула въ залъ, то выглядала блѣдною. Баронъ зауважилъ перемѣну въ лицѣ Орлинки, перепугался, що она достала простуду и сейчасъ приказалъ заложити кони, щобы отъѣхати до дому.

На другой день Орлинка была уже совсѣмъ хорою, и баронъ съ рана выслалъ кони за лѣкарями, которыи, прибывши, начали радитися, що есть хорой и якъ братися до лѣченія, щобы не дати хоробѣ развитися.

Между тѣми лѣкарями былъ также Григорій Вишнякъ, но онъ наветь въ мысляхъ не имѣлъ, що его покликано до его власной дитины.

Всѣ лѣкари говорили вселяко о той слабости, але не прикладалися до лѣченія такъ, якъ повинно быти, бо имъ ходило головно о гроши, а не то щобы вылѣчити якъ скорше больную. Одинъ лишь Григорій старался всѣми силами вылѣчити хору и та его ревность такъ подобалась баронови, що онъ отправилъ всѣхъ лѣкарей, а одному Григорію повѣрилъ лѣченіе Орлинки.

Григорій не отступалъ отъ хорой и въ концѣ допровадилъ до того, що она начала поправлятися. За мѣсяцъ она была цѣлкомъ здорова.

Не было конца радости барона, коли онъ побачилъ свою прибрану донечку веселою и здоровою, якъ колись. Онъ щедро вынагородилъ Григорія за его услуги и былъ искренне благодаренъ ему за его совѣстное ратованіе дитины.

Въ осени того самого года справлялъ баронъ Россъ велики ловы, по которыхъ устроилъ для своихъ гостей величавый банкетъ. Не забылъ баронъ пригласити на то празднество и Григорія, которого уважалъ за своего лучшаго пріятеля.

Ловы тревали отъ досвѣта до полудня, а по полудни начался на полянцѣ, окруженной густымъ дубовымъ лѣсомъ, пиръ въ альтанѣ, нарочно для того приготовленной. Около альтаны было поскладано оружіе и вся убита дичина.

Въ альтанѣ засѣли самы богаты паны, а между ними также былъ и докторъ Григорій Вишнякъ. Около альтаны былъ другой столъ, при которомъ сидѣли лѣсовы стрѣльцы, а между ними былъ и лѣсовый Андрей.

Гости бавились весело, оповѣдаючи себѣ разного рода пригоды изъ своей жизни. Такъ пришла черга и на Григорія, которого самъ баронъ Россъ просилъ, щобы онъ оповѣлъ свою пригоду съ цыганами опришками.

Григорій оповѣлъ все точно, якъ оно сталося, якъ на него напали, якъ онъ стрѣлялъ въ цыгановъ и все прочее, а въ концѣ прибавилъ опозѣданье о томъ, якъ то четырнадцать лѣтъ тому назадъ порвалъ орелъ его одиноку донечку.

Андрей слышалъ то оповѣданье и изъ того сразу позналъ, що оповѣдающій никто иншій, якъ его родный братъ Григорій Вишнякъ. Горячіи слезы покотилися ему по лицу, але не хотячи перебивати великой забавы, онъ ничего не говорилъ и не выдавалъ, що онъ уратовалъ житье братови, не знаючи, що то его братъ.

Баронъ Россъ, учувши, що четырнадцать лѣтъ назадъ докторъ Григорій Вишнякъ утратилъ въ такой сумный способъ свою дочку, догадался, що Орлинка то есть дочка доктора Вишняка, и рѣшилъ потѣшити его, открываючи тайну Орлинки, и такъ перемѣнити слезы жалю, которыи покотилися по лиця доктора Григорія, на слезы радости.

— А знаете, що я вамъ оповѣмъ на то все, пане докторъ? — сказалъ баронъ Россъ, полный радости, що можетъ открыты своему пріятелеви таку радостну тайну.

— Ну, оповѣдайте, — сказалъ добродушно докторъ.

Тутъ баронъ началъ оповѣдати, якъ то одинъ изъ его лѣсовыхъ стражниковъ уратовалъ четырнадцать лѣтъ назадъ дитину, отобравши ее изъ когтей орла.

Се певно ваша дочка, докторъ, — закончилъ баронъ оповѣданіе. — Она отъ того часу есть у мене на выхованью. Она та сама котору вы не такъ давно уратовали, вылѣчивши ее отъ тяжкого недуга.

Докторъ Григорій остолбенѣлъ учувши таки слова. Въ первой хвили онъ не зналъ, що съ нимъ дѣется та не могъ дати себѣ рады съ всего того, що учулъ отъ барона.

— Бароне! — воскликнулъ Григорій, коли по хвилѣ молчанія пришелъ до себе: — бароне! чѣмъ я вамъ отвдячуся за то що вы уратовали менѣ мою донечку.

— Не дякуйте менѣ, докторъ, дякуйте тому лѣсовому стражникови, що уратовалъ. Я уратованну уже донечку вашу взялъ отъ него на выхованье. Онъ есть властителемъ ея, спасителемъ, — сказалъ баронъ.

— А гдѣ же есть тотъ человѣкъ? — спыталъ, разглядаючись около себе, докторъ.

— А вотъ онъ сидитъ около другого стола, — сказалъ баронъ, показуючи на Андрея.

Григорій быстро всталъ отъ стола, приступилъ до Андрея и, стиснувши ему крѣпко руки, со слезами въ очахъ дяковалъ за уратованье дочки.

— Не менѣ дякуйте, — сказалъ Андрей: — дякуйте Господу Богу, що мене якъ разъ на ту хвилю спровадилъ въ то мѣстце, куда орелъ принесъ вашу донечку.

И заплакалъ Андрей слезами радости та рѣшилъ выяснити цѣлу справу.

— Пане докторъ, — началъ онъ, обтираючи слезы съ очей: — не буду дольше укрывати того, що черезъ цѣлый майже часъ обѣда я душилъ въ своемъ наболѣвшемъ сердцѣ. Пане докторъ, се я, который васъ уратовалъ колись въ лѣсу отъ смерти, котору вамъ приготовили опришки, привязуючи васъ до сосны. Вы тогда сгубили листъ. Сей листъ я маю до нынѣ коло себе. Се листъ вашого батька, писанный до васъ. Съ сего листа я позналъ, що вы, пане докторъ, никто иншій, якъ мой родный братъ Григорій. Се ты, се ты, тотъ мой молодшій братъ Гринько, а я Андрусь, що колись украли цыгане и изъ которого было выросъ опришокъ, а позднѣйше за ласкою Бога и пана барона сталъ нынѣ иншимъ человѣкомъ. Се ты мой братъ Григорій Вишнякъ, сынъ Семена Вишняка.

Григорій не малъ уже силы, щобы на то отповѣсти. Онъ кинулся на шею своему братови, и долго, долго тримались оба брата въ сердечныхъ объятьяхъ, цѣлуючи другъ друга та дякуючи Господу Богу, що такими дивными стежками спровадилъ ихъ та свелъ вмѣстѣ.

Теперь расповѣлъ Андрей всѣмь гостямъ свои пригоды, а присутны гости не могли надивитись, якими дорогами шелъ Андрей черезъ все свое житье.

Баронъ Россъ дивился на все то и съ радости не могъ и слова промовити, онъ ласково глядѣлъ на братьевъ, которы такъ ненадѣйно у него сошлись и познались.

Коли оба брата послѣ такого великого заворушенья трохи успокоились и пришли до себе, баронъ Россъ приказалъ слугамъ наполнити виномъ стаканы, самъ поднялся съ кресла и такъ сказалъ:

— Высокопочтенны гости и дорогіи мои Григорію и Андрею, нынѣ совершилось великое дѣло. Нынѣ два брата послѣ долгихъ лѣтъ разлуки сошлись и познали другъ друга, и изъ того, що они оповѣдаютъ, видно, що во всемъ томъ была рука Божія, Божіе Провидѣніе такъ водило. И я такъ само счастливь, що Орлинка, моя прибрана дочка, отшукала своего батька. Я дякую также Господу Богу, що Онъ уложилъ мене яко посредника, щобы тѣхъ двухъ братьевъ привести вмѣстѣ. Я дякую Господу Богу, а васъ, два брата, я прошу позвольте менѣ бодай вашимъ пріятелемъ навсегда быти. Яко вашъ пріятель я роблю вамъ такое предложеніе: У мене маетокъ дуже великій, лишиться оба у мене, будемъ всѣ разомъ жити въ моихъ палатахъ. И не буде то уже маетокъ мой, але буде онъ нашъ спольный, а я буду счастливый, що буду жити разомъ съ такими людьми, якъ вы. Ваше счастье будетъ моимъ счастьемъ, а найлучшимъ въ томъ счастьѣ посредникомъ буде моя дорога выхованка, а донечка ваша, любезный докторъ, уратована вами, отважный Андрею, отъ смерти, ваша племянница, намъ всѣмъ дорогая Орлицка.

Послѣ тѣхъ словъ барона крѣпко обнялись всѣ три, баронъ, Григорій и Андрей, а гости всѣ, радуясь ихъ счастью, долго и громко кричали «Ура!»

Николай Ховзунъ.

[BACK]