Пожаръ — Оповѣданье изъ народной жизни

— Уже двадцать восемь лѣтъ минае, якъ я служу нашему панови. Онъ, правда, добрый, а однако, Горпино, онъ грѣшникъ, великій грѣшникъ.

— Антоне, — отловѣла Горпина: — мы уже оба постарѣлись въ нашей службѣ и служимъ нашеми пану вѣрно, не годится тому о немъ такъ говорити.

Якъ то не годится, Горпино? Каждый человѣкъ мае свои блуды, свои грѣхи, а того называемъ добрымъ, который ихъ меньше мае. Такъ я не сказалъ о нашемъ панѣ ніякой неправды. Памятаешь: Мы были въ той часъ еще молоды, а ты была добра дѣвчина. Мы любилися, хотѣли побратись, та що-жъ. Богъ не позволилъ. Но нѣтъ, не Богъ, а нашъ панъ не позволилъ. При своей добротѣ онъ дуже скупый, у него только одни гроши, и только гроши маютъ власть, онъ имъ покланяется, якъ Богу.

Антонъ перекрестился набожно, щобы Богъ не прогнѣвался на него за тѣ слова, и замолкъ.

— Оно правда, — сказала дальше Горпина: — Я сама чула, якъ онъ разъ насмехался надъ Иваномъ, коли тотъ просилъ его о свою получну плату, бо треба было грошей на сорокоустъ и на службу Божу, щобы Богъ благословилъ его. «Дурный Иване,» сказалъ панъ въ тотъ часъ, «хочешь видѣти моего Бога? Я тебѣ его покажу.» Онъ взялъ Ивана за руку, запровадилъ его въ свою комнату, отчинилъ свою желѣзну кассу и, показавши Иванови полно серебра и золота, сказалъ ему: «Видишь, Иване, то мой Богъ. Онъ менѣ дае, чего менѣ лишь захочется, онъ менѣ дастъ все то, чего твой Богъ тебѣ николи не дастъ.»

— Безбожникъ, — сказалъ Антонъ.

— Оно правда, — продолжала Горпина: — онъ добрый и справедливый. Мы оба, правду сказати, зробили ему велику шкоду, черезъ наше недбальство вѣдь онъ разъ стратилъ тридцать тучныхъ воловъ. Панъ сказалъ ихъ черезъ ледъ гнати, и мы противъ его наказу такъ ихъ погнали въ самой серединѣ ставу, ледъ сломался и волы пошли подъ ледъ.

— И всѣ потопились, — докончилъ Антонъ. — Вотъ и мы едва выратовались. Ой, если бы не тѣ волы, мы бы побрались, а то треба было отслужить шкоду.

Антонъ и Горпина вздохнули тутъ глубоко и продолжали идти дальше.

— А що отповѣлъ Иванъ панови на его безбожны слова? — запыталъ по хвилѣ Антонъ.

— Що? — пояснила Горпина. — Сказалъ то, що я и ты отповѣли бы ему. Онъ остерегалъ пана такими словами: «Нашъ Богъ сильнѣйшій, якъ Богъ пана, о чемъ вы, пане, еще переконаетесь. Вы грѣшите, пане, будьте осторожны, вы маете жену и сына, а нашъ Богъ може васъ покарати.

— И уже покаралъ, — докончилъ Антонъ. — Вотъ пани была дуже добра, незадолго померла, а панъ остался самъ съ своимъ сыномъ. Паничъ, правда, добрый и, чути, що учится дуже добре, бо уже, кажутъ, въ высшихъ школахъ.

— А панъ его такъ любитъ.

— Любитъ? — переспросилъ Антонъ. — Я думаю, що нѣтъ. Чи ты, Горпино, не знаешь, якъ онъ панича зневажалъ и страшно билъ за марну рѣчь, що онъ хорта на полюванню застрѣлилъ. Чи такое изъ любви? А то все черезъ своего Бога, бо дѣдичъ изъ Польованки хотѣлъ ему дати за того хорта пару воловъ.

— Якъ паничъ отъ того долгій часъ хоровалъ. то панъ плакалъ и жаловалъ такъ, що не малъ спокою ни днемъ ни ночью.

Тутъ Антонъ и Горпина перестали говорити и шли дальше въ задумѣ. Изъ сей ихъ розмовы было видно, що они оба служили во дворѣ и що въ своихъ молодыхъ лѣтахъ хотѣли побратися, но черезъ несчастіе, якое они своей неосторожностью наробили, долги лѣта мусѣли дармо служити, щобы шкоду своему панови выплатите. Ихъ службодавецъ былъ, якъ они казали добрый человѣкъ, а малъ только той одинъ великій грѣхъ, що уважалъ гроши за Бога.

Но откуда шли Антонъ и Горпина? Оба они мешкали на фольварку, досыть далеко отъ села, который надзирали. А былъ сей фольварокъ великій и добре сбудованный. Были тамъ лобре построенны стодолы и стайни, въ которыхъ стояли рабочіи кони, волы и множество овецъ. Былъ тамъ тоже и шпихлѣръ, въ которомъ кольколѣтне збоже ждало доброй цѣны, были тоже въ особыхъ будинкахъ господарски машины и тоже збоже, которе въ стодолахъ не помѣстилось. Кромѣ сего была кузня и четыре хаты, въ которыхъ мешкали коваль и служба.

До того фольварку шли Антонъ и Горпина, сложивши во дворѣ передъ паномъ рахунокъ тыждневый, которымъ панъ былъ дуже доволенъ. Отпуская ихъ, панъ повѣлъ, що на другій день онъ съ панычемъ пріѣде, щобы переконатись, чи сложенный ими рахунокъ есть справедливый.

Уже смеркалося, коли они дошли до своей хаты. Антонъ распорядился паробками, а Горпина дѣвками, що кто мае робити на слѣдующій ранокъ, а такъ управившись съ дѣлами, они согрѣлись въ своей комнатѣ, бо было то зимой и на дворѣ стояло морозно, потомъ помолились и поклались спати.

На слѣдующій день пріѣхалъ на фольварокъ дѣдичъ съ своимъ сыномъ. День былъ морозный, а полночный вѣтеръ дулъ сильно. Антонъ и Горпина сдавали рахунокъ дѣдичеви со всѣй тыждневой работы, а сынъ дѣдича, тринадцатилѣтній Кароль взялъ батьковску стрѣльбу и стрѣлялъ въ сидячу на стиртѣ ворону. Ворона улетѣла, а Каролъ чѣмъ скорше побѣгъ до санокъ, щобы покласти стрѣльбу въ санки. Але дѣдичъ, почувши выстрѣлъ, вышелъ и почалъ лаяти сына за непослухъ, що онъ осмѣлился стрѣляти противъ настрожайшого наказу. Въ той хвилѣ однако всѣ съ перепугу остолбенѣли: въ одной хвилѣ двѣ стирты были въ огнѣ.

Разгнѣванныйй дѣдичъ схватилъ стрѣльбу и съ угрозой, що застрелитъ своего сына, побѣгъ за утекающимъ Каролемъ, а коли той утекъ, онъ кинулся къ стиртамъ. Антонъ, Горпина и всѣ мешкаючи на фольварку слуги бросились до ратунку и старалися гасити огонь, котрый однако быстро ширился и скоро огорнулъ весь фольварокъ. Надбѣгли люди и изъ села, но ніякъ не могли огонь застановити. Весь фольварокъ горѣлъ однимъ пламенемъ. Такъ люди бились до вечера. Около девятой годины поднялась страшная буря, огнемъ метало во всѣ стороны, и съ большимъ трудомъ удалось людямъ, що стояли между горящими будинками, спастися отъ того огненного моря.

Дѣдичъ только теперь опамятался за своимъ сыномъ. Онъ оставилъ горящій еще фольварокъ, бо якось страшне чувство, великій неспокой завладѣли имъ. Онъ сѣлъ въ санки и сказалъ чѣмъ скорше гнати до дому.

Но надармо пыталъ онъ тутъ за своимъ сыномъ. Никто не бачилъ его. Найстрашнѣйша тревога завладѣла отцовскимъ сердцемъ. Онъ приказалъ позапалювати факелы и мимо страшной мятели со службою шукалъ до ранка за своимъ сыномъ. Однако не нашли и слѣдовъ его.

Тогда-то вся громада, що собралася во дворѣ дѣдича, побачила, якъ онъ въ страшной тревогѣ о своемъ сынѣ, забывши свои слова, що «гроши то мой Богъ», не молился до того своего бога, а, упавши на колѣна, молился до истинного Бога. Но то покаяніе пришло уже поздно. Вся громада продолжала шукати за пропавшимъ Каролемъ, черезъ нѣсколько дней переглядано было все кругомъ, и поле и весь лѣсъ, но всѣ пошуканья были даремны, панича такъ и не нашли.

Минула зима, настала прекрасная весна. Поля и луга зазеленѣли, дерева украсились цвѣтомъ, весело звенѣлъ спѣвъ птичекъ. Весь Божій свѣтъ прикрасился якъ рай. Всѣ веселились, только дѣдичъ былъ сумный, въ груди его была глубока зима.

Антонъ, который потерпѣлъ при тушенью пожара, вылѣчился, и вмѣстѣ съ Горпиной онъ не одну недѣлю и не одинъ святочный день перешукалъ поля и лѣсъ за пропавшимъ паничемъ. Въ саму Цвѣтоносну Недѣлю онъ снова вышелъ въ поле и тогда только нашелъ несчастного Кароля, на половину уже сгнившого, подъ лѣсомъ въ одной небольшой пещерѣ, Гдѣ бедный хлопецъ скрылся отъ бури и тамъ замерзъ.

Дѣдичъ похоронилъ тлѣнныи останки своего несчастного сына, поставилъ на его могилѣ большой красивый памятникъ и приказалъ на томъ памятникѣ написати слова: «Да не будутъ тебѣ Бози иныи развѣ мене». Надъ тою могилою люди видѣли часто дѣдича, якъ онъ стоялъ на колѣняхъ передъ изображеніемъ распятого Христа, слезы густо катились по сморщенному лицу несчастного дѣдича, а уста его шептали сердечну молитву, щобы Всемилостивый Богъ простилъ ему Богохульства, которыи онъ такъ часто и при каждой случайности произносилъ.

Нѣсколько лѣть позднѣе покликалъ Богъ дѣдича до Себе. И якъ сдивилась и радовалась громада, коли довѣдалась, що дѣдичъ, отъ помянутого пожара, сталъ якъ бы не тѣмъ самымъ человѣкомъ, бо теперь онъ былъ набожный, добрый и милосердный, записалъ три тысячи золотыхъ ринскихъ для громады съ такимъ наказомъ, що за тѣ гроши громада мае выбудовати школу и сельскую читальню, щобы молоды и старши люди учились Бога познавати, Его величати, а не поклонятися шякимъ идоламъ.

fireend

[BACK]