Что Такое Поэзія - Примитивъ или Чувство? — Петръ Алексѣевъ

Въ наше «бездарное» — не талантами, а выявленіями ихъ — время въ литературѣ, особенно идущей съ востока, не разъ поднимался вопросъ о томъ, нужна ли поэзія какъ особый видъ литературы? Можно ли вообще назвать нормальнымъ явленіемъ страсть и къ тому же болѣзненно острую — укладывать обыкновенную человѣческую рѣчь въ «узкія» рамки поэтической формы; откраивать фразы — порою неестественно нанизывать или на слишкомъ тонкую или на черезчуръ грубую нить литературности изысканныя и иногда рѣдко произносимыя слова?

Можно ли съ увѣренностью сказать: что такое поэзія и чему она служитъ? Имѣетъ ли кто моральное право утверждать, что этотъ вотъ дѣйствительно поэтъ, потому что онъ достигъ высшаго, чего можно достигнуть въ поэзіи, а тотъ еще не поэтъ, потому что не достигъ этихъ высотъ? И если поэзія жизненна, то извѣданы ли всѣ пути ея; использованы ли всѣ возможности? Все, что говорится о поэзіи, есть или принципіальныя разсужденія или индивидуальный подходъ къ вопросу. Даже признанные авторитеты чаще расходятся, чѣмъ сходятся въ мнѣніяхъ. Психологія поэзіи — старый вопросъ, но вѣчно спорный и волнующій хотя бы извѣстную часть интеллигенціи.

Спросите у человѣка съ холоднымъ, практическимъ умомъ о нужности поэзіи и онъ не задумываясь отвѣтитъ отрицательно; пренебрежительно и съ достоинствомъ своего превосходства «здравомыслящаго» человѣка надъ глупымъ фантазеромъ — посмѣется и, пожалуй, даже разобьетъ васъ на всѣхъ пунктахъ: поэзію назоветъ ребячествомъ, а васъ, если вы пишете, въ слухъ — мечтателемъ, а въ душѣ — глупцомъ, да, пожалуй, и лѣнтяемъ.

Съ его прямыми чистожизненными, съ его точки зрѣнія, логическими выводами вамъ трудно будетъ спорить, потому что онъ подведетъ васъ вплотную къ сухой реальности, для которой поэзія и дѣйствительно что-то болѣзненное и ненужное.

Но и дѣйствительно — если поэзія не нужна жизни, а жизнь человѣка сплошной реализмъ, то для чего же и должно существовать то, что мы называемъ поэзіей, и что, какъ кажется, никакого практическаго примѣненія въ жизни не имѣетъ?

Критики старыхъ временъ говорили, что поэзія должна облагораживать человѣка: прививать ему тонкіе вкусы и понятія — любовь къ изящному; должна искать красоту даже тамъ, гдѣ ее трудно найти; что поэтическая форма литературы это лучшія слова въ лучшемъ порядкѣ.

Современные критики разбрелись въ своихъ мнѣніяхъ и сами не знаютъ, какія требованія предъявлять къ поэзіи. Они исходятъ исключительно изъ своихъ индивидуальныхъ запросовъ.

Говорятъ также, что понятіе о красотѣ нерушимо: что красота, откуда бы она не исходила и въ чемъ бы не проявлялась, не умираетъ и не мѣняется. Но это, вѣроятно, было когда-то. Въ наше время понятіе это измѣнилось также, какъ измѣнились и вкусы потребителей.

Въ зарубежья отовсюду слышатся вопли о перепроизводствѣ литературы въ общемъ и «поэзіи» въ частности и о «вымираніи» читателя. Что же есть причиной къ этому?

Съ одной стороны, не всѣ авторы достойны того, чтобы ихъ читали; съ другой, и самъ типъ читателя измѣнился, вѣрнѣе, квалифицировался.

Если здравый реализмъ отрицаетъ все хотя бы до нѣкоторой степени идеализированное и, конечно, сентиментальное, то та высокая, пусть даже и идеализированная поэзія старыхъ временъ (предвоенныхъ) безусловно не можетъ коснуться современной молодежи, такъ какъ духовные запросы и психика этой молодежи гораздо реалистичнѣе старой идеалистической дореволюціонной молодежи. Этого не отрицаетъ и профессоръ Сокольцовъ въ своемъ трудѣ «Русская молодежь — носительница русской культуры».

Въ наше время поэзію Надсона почти отрицаютъ. Имѣются болѣе «здоровые» поэты: Блокъ, Гумилевъ, Есенинъ. Но подражатъ имъ трудно, а подражать кому нибудь да нужно и говорятъ даже необходимо, и вотъ на выручку явился примитивъ въ родѣ Маяковскаго — «поэта эпохи». Ему легче подражать, такъ какъ не требуется ни таланта, ни вкуса, ни знанія и пониманія поэзіи.

Мнѣ скажутъ, что взгляды на поэзію давно измѣнились даже и у старыхъ читателей, что давно прошелъ вѣкъ сентиментальной поэзіи, что отъ поэзіи требуется новая форма — новое вѣяніе, отвѣчающее духу времени. Согласенъ съ этимъ. Стихи о розахъ, соловьяхъ и лунѣ, конечно, не современны, и поэты, пишущіе подобные стихи въ наше время, кажутся наивными невѣждами жизни. Однако то, что нужно современной поэзіи, какова она должна быть въ своемъ новомъ видѣ — на это никто въ данный моментъ отвѣтить не можетъ. Да и существуетъ ли (зарождается ли) въ настоящее время то, что должно быть поэзіей?

Знаменитый соціологъ и философъ Освальдъ Шпенглеръ въ своей новой книгѣ «Человѣкъ и техника» говоритъ: «Все органическое уступаетъ мѣсто организаціи ... міръ искусственный пропитываетъ и отравляетъ міръ естественный ... цивилизація превратилась въ машину ... Теперь думаютъ только въ лошадиныхъ силахъ ...». Словомъ — механизація души. Культура тѣла вытѣсняетъ культуру духа. Въ Германіи по статистикѣ (какъ слѣдствіе спорта) ростъ женскаго населенія увеличился на три сантиметра. Въ Англіи (классической странѣ спорта) прогрессируетъ пониженіе интеллигентности молодежи. Рождается новое человѣчество, болѣе развитое физически и менѣе интеллектуальное...

Все это не можетъ не отразиться и на русской молодежи, воспитывающейся въ условіяхъ быта этихъ и подобныхъ имъ странъ. Прилаживаясь къ духу времени — механической техники, многіе поэты въ своемъ стремленіи обновить поэзію не считаются съ литературными способами для достиженія своихъ цѣлей. Они рѣзко уклонились въ сторону грубаго реализма. Огрубили стиль, механизировали языкъ. Всѣ темы привели къ одному идеалу — грубой силѣ. Но такъ какъ у физической или машинной силы нѣтъ души, то естественно, что нѣтъ ея и въ поэзіи этого типа. Они подошли къ примитиву.

Другіе поэты — тѣ, которые не видѣли старой дореволюціонной Россіи, не жили ея нормальной жизнью, а сохранили о ней память лишь историческую, несмотря на разность политической жизни современной Россіи и ихъ мѣстной, — не чувствуютъ духовной разницы между ею и ими. У нихъ есть сильная органическая тяга ко всему безъ разбора русскому, особенно исходящему изъ самой Россіи. Для такихъ молодыхъ поэтовъ Маяковскій съ его поэзіей является великимъ русскимъ національнымъ поэтомъ.

Говорятъ также, что поэзія ослабляетъ волевыя чувства человѣка; что она дѣлаетъ его бездѣятельнымъ въ жизни. Но тогда прежде всего слѣдуетъ задать себѣ вопросъ: «что представляетъ собою не индивидуально, а въ массѣ духовное «я» поэта». (Я говорю, конечно, о даровитыхъ). Человѣческій ли примитивъ онъ или до нѣкоторой степени выдѣляется изъ общей обыкновенной среды людей?

Я бы сказалъ, конечно, что духовное «я» поэта не примитивно. Этимъ я не хочу сказать, что каждый поэтъ геній или полубогъ. Но не могу отрицать и того, что въ человѣкѣ, одаренномъ даромъ поэтическимъ, чувствуется какое-то духовное прикосновеніе того, кого мы называемъ Богомъ.

Даръ поэзіи это своеобразная болѣзнь или вѣрнѣе — одержимость. Поэтъ это больное существо; больное не физически — всѣ физическія болѣзни лишь слѣдствія этой его особенной болѣзни — «поэтизма», если можно такъ выразиться.

Человѣкъ, получившій отъ природы или заразившійся одержимостью — поэзіей, уже навсегда остается неизлѣчимымъ, несмотря ни на какія варіаціи его соціальной жизни.

Иногда онъ временно залѣчиваетъ свою болѣзнь — умолкаетъ, порою подъ постороннимъ вліяніемъ. Но проходитъ время и ... «болѣзнь» снова просыпается въ его «организмѣ» и подчасъ даже жестоко насилуетъ его, отчего и рождаются бездарные поэты. Но для того, чтобы быть зараженнымъ этимъ «поэтизмомъ», нужно не имѣть въ себѣ противоядія, т. е. реалистическаго отношенія къ жизни.

Человѣкъ съ реалистическими взглядами на жизнь не можетъ быть одержимъ такой «сентиментальной» бодѣзнью, какъ «поэтизмъ». Для него уже въ корнѣ не существуетъ поэзіи, потому что его реалистическій умъ сразу же разсѣетъ миѳы поэзіи: одѣнетъ ихъ въ платье дѣйствительности, быть можетъ и грубое, простое, но реальное. У него нѣтъ идеаловъ несуществующаго, а потому не можетъ быть и одержимости поэзіей. Онъ измѣряетъ все наукой и опытомъ. 

Если я говорю объ оторванности поэта отъ жизни и представляю его человѣкомъ, проходящимъ мимо нужныхъ людямъ мелочей, то это вовсе не значитъ, что поэта нужно понимать, какъ человѣка съ ослабленными волевыми чувствами. Его кажущаяся слабость лишь потому видна, что поэзія захватываетъ его цѣликомъ, не оставляя мѣста въ его душѣ ничему другому: что поэзія эгоистична и не терпитъ соперничества. Самъ поэтъ таитъ въ себѣ сильную неисчерпаемую духовную волю.

Итакъ, что же есть поэзія и поэты? Примитивъ или чувство? И нужна ли вообще поэзія?

Часто многіе изъ грубореалистическихъ людей обкрадываютъ непризнаваемую ими поэзію, получая при томъ полное эстетическое удовольствіе (въ доступныхъ этимъ натурамъ размѣрахъ), хотя бы отъ поэзіи, сочетаемой съ музыкой. Слѣдовательно, поэзія нужна не только тѣмъ, кто воспитанъ въ ея духѣ, но и тѣмъ, кто стоитъ въ оппозиціи къ ней.

Если словами иногда нельзя передать того, что передастъ музыка, а музыкой того, что передастъ слово, то есть такія чувства, которыя можно передать только въ поэтической формѣ, и лишь въ этой формѣ чувства эти могутъ быть восприняты непримитивнымъ человѣческимъ органомъ воспріятія, чего уже никакъ нельзя достигнуть примитивомъ. Если же къ поэтической формѣ слога прибавить еще и музыкальный звукъ, то развѣ отъ этого поэзія не выиграетъ передъ прозой — примитивомъ? Вѣдь, если мы отрицаемъ поэзію, то все же не отрицаемъ музыки.

Конечно, нельзя искать въ поэзіи чего-то исключительно возвышеннаго, что нужно пояснять той же прозой — во что обязательно нужна вдумываться. Вѣдь какъ ни разсматривать вопросъ: «искусство ли для искусства, или искусство для массъ» — для читателя, въ данномъ случаѣ все же самый убѣжденнѣйшій идеалистъ-поэтъ вдохновляется именно тѣмъ моментомъ, когда его творчество предстанетъ передъ судомъ общества и вызоветъ восторги или ... А поэтому искусство должно быть понятно каждому, будь то: поэзія, музыка, живопись. Поэзія, кромѣ музыкальности, должна быть содержательна, хотя и не обязательно; должна быть жизненна — проста, ясна; говорила бы нашему чувству, какъ картина истиннаго художника, но вмѣстѣ съ тѣмъ не была бы примитивомъ, такъ какъ, становясь имъ, она уже перестаетъ быть поэзіей. Также сомнительно, чтобы въ поэзіи нужна была философія. Философской мысли стихомъ все равно не выразишь; это можно куда успѣшнѣе сдѣлать прозой.

Но нельзя и избѣгать того, что составляетъ душу поэзіи. Многіе изъ молодыхъ поэтовъ, — тѣ, что воспѣваютъ «стальныхъ коней», избѣгаютъ словъ, кажущихся имъ старомодными. Да есть ли вообще старомодныя слова? Если бы они были, то нашъ языкъ не обогащался бы, а постепенно вымиралъ. Есть, напримѣръ, такое «старомодное» слово — «уста». Противъ него возстаютъ многіе современные поэты, между тѣмъ, слово это куда больше скажетъ нашему чувству, чѣмъ прозаическое и банальное слово «губы». 

Въ томъ и есть тайное очарованіе и прелесть поэзіи, что она говоритъ не слышимымъ нашимъ грубымъ ухомъ языкомъ, а непосредственно какимъ то особеннымъ чувствомъ передаетъ изъ души въ душу что-то улавливаемое лишь нашимъ особымъ органомъ чувства.

Поззія нужна для того, чтобы глубоко проникнуть намъ въ душу и своими тонкими особенными отъ прозы выраженіями мыслей будить въ нашихъ душахъ то лучшее, что трудно разбудить грубостью примитива. Самая банальная строчка стиха Надсона все же глубже затронетъ душу, тогда какъ крѣпкое примитивное выраженіе позднѣйшаго поэта Маяковскаго лишь ударитъ читателя по его физическому чувству. Привѣтствовать примитивъ можно было бы тогда, если бы современная поэзія была широко читаема, а такъ какъ мы видимъ обратное, то и это говоритъ за то, что она не отвѣчаетъ формамъ и требованіямъ поэзіи.

Духовная культура человѣка связана съ чувствомъ, а тѣло — это физическая сила, двигающая грубые инстинкты человѣка. Она есть самый чистѣйшій примитивъ, а привѣтствуя примитивъ, мы безусловно идемъ по линіи культурнаго регресса.

ПЕТРЪ АЛЕКСѢЕВЪ.



[BACK]