Разсказы для Дѣтей — Алексѣй Ремизовъ
1.

АЛЕНУШКА

Родятся на свѣтѣ такія дѣти, изъ тысячи замѣтишь: изъ глазъ ихъ, въ ихъ улыбкѣ глядитъ самъ свѣтъ Божій.

Съ ребятишками трудно, надо все умѣючи, но съ такими... они никогда не въ тягость!

Ну, закапризничаетъ Аленушка и на минуту, кажется, станетъ самымъ обыкновеннымъ ребенкомъ, какихъ не мало, за которымъ и смотрѣть надо и терпѣливо переносить дѣла всякія звѣрька малаго, но только на одну минуту, и ужъ снова смотритъ, и опять эта улыбка — самъ свѣтъ Божій играетъ въ ней.

У Аленушки двѣ коски — двѣ коски съ красненькой ленточкой. Она очень маленькая съ розовымъ носикомъ — шесть ей весенъ.

Не знаетъ она ни читать, ни писать, знаетъ она только пѣсни пѣтъ.


/ / /

Однажды осенью въ слякотный туманный петербургскій день ко мнѣ, въ мою комнату, вошла Аленушка.

— Здравствуй! здравствуй, Аленушка!

— Здравствуй!

Аленушка повела какъ-то носикомъ — почуяла! — и прямо къ игрушкамъ.

Вся стѣна у меня въ игрушкахъ.

Правда, ихъ не такъ много — много о нихъ разговоровъ разныхъ, много живетъ въ нихъ чувствъ и моихъ и тѣхъ, кто меня любитъ, вотъ и кажется много.

И не настоящія онѣ — игрушки, мало настоящихъ, покупныхъ, онѣ сами ко мнѣ приходятъ — я нахожу ихъ, или мнѣ ихъ находятъ.

— Я это знаю что! — Аленушка показала на подкову.

Подкова на стѣнѣ подъ игрушками, а повѣсилъ я ее для счастья — и вотъ она первая — счастлива! — бросилась въ глаза Аленушѣ.

— Ну, скажи.

— Копыто! — отвѣтила Аленушка.

Аленушка смотрѣла увѣренно: «конечно, копыто!» Но замѣтивъ мою улыбку, почувствовала, что не такъ сказала.

— Копыто у коней на подковахъ! — поправилась Аленушка и смѣется. 

Я снялъ со стѣны обезьянку.

Но этого мало, все снимай, все хочетъ Аленушка поглядѣть поближе, а главное потрогать.

Я подалъ ей:

лягушку;
слона;
медвѣдя;
бѣлку;
куринаса — остроносаго звѣря сѣраго съ короткими лапками;
лютаго звѣря;
лисицу;
единоуха-зайца;
доромидошку — трехпалаго, чернаго длиннаго съ чернымъ долгимъ хвостомъ; скакуна;
стракуна;
змѣю-скоропею;
бѣлаго зайца.

Все, всѣхъ забрала Аленушка, на диванъ разложила — игрушки къ ней льнули, какъ звѣри къ человѣку, когда давалъ человѣкъ имена звѣрямъ.

Аленушка давала всему свои имена.

И все оживало: голубая подушка сдѣлалась крышей, вишневый платокъ превратился въ ночь.

И полегли звѣри спать — заснули игрушки.

Къ нимъ подъ платокъ проснула свою мордочку Аленушка — тоже спать.

Шла долгая темная ночь — и, конечно, прошла.


/ / /

Первая — Аленушка, первая поднялась она, подвинула стулъ къ дивану, на стулъ поставила корзинку изъ-подъ бумагъ. Тутъ проснулись и звѣри.

Корзинка сдѣлалась клѣткой, а подъ стуломъ сталъ домъ.

И пошли звѣри другъ къ дружкѣ въ гости ходить да разговаривать. «Бѣлка въ клѣткѣ; смотритъ бѣлка на улицу черезъ окошко: веселитъ домъ».

«А домъ — лягушки-квакушки».

«Въ домѣ слонъ, куринасъ да медвѣдь».

«Стучитъ въ гости заяцъ съ лисой —»

«Приняли гостей, пошелъ разговоръ».

«Подглядывала въ домикѣ змѣя-скоропея».

— Лягушка-квакушка... — вела Аленушка игрушечный свой разговоръ, — лягушка молоденькая, умѣетъ прыгать по деревамъ все-таки. 

— Слонъ. . . старый слоненокъ катаетъ людей, живетъ въ лѣсу, дѣтей нѣтъ.

— Медвѣдь на полѣ живетъ, можетъ лисицу катать, жена — медвѣдиха.

— Обезьянка умѣетъ на деревахъ лазить, умѣетъ чихать.

— Куринасъ-звѣрь никого не катаетъ, не лазаетъ, просто онъ ходитъ по лѣсамъ, грибы ѣстъ.

— Лютый звѣрь — горничная у лисы, служитъ прежде у зайцевъ.

— Вермидошка — великанъ-звѣрь, мама звѣрей, у него зубки есть, руки есть, какъ у обезьянки.

— Вѣлка — кухарка, варитъ орѣшки, пушистенькая.

— Скакунъ-прыгунъ по кустамъ въ жаркой странѣ.

— Стракунъ-кузнечикъ чикъ-чикъ . . .

Находились другъ къ другу звѣри, надоѣло по гостямъ ходить, насталъ у звѣрей вечеръ — задремали звѣри.

Заскучала Аленушка.

— Аленушка, а пѣсенку?

Трогаю, глажу ея коски.

И опять такъ весело смотритъ — и опять засмѣялась.

Вѣтеръ по морю гуляетъ
И корабель подгоняетъ . . .

Поетъ Аленушка свою пѣсенку . . .

— «Аленушка, когда ты смотришь, весь міръ черезъ тебя смотритъ съ пригорками, съ елочками, съ березками. А когда улыбаешься, самъ праздникъ, ясный день горитъ въ твоей улыбкѣ — васильки тамъ, кашка, колокольчики, и кукуетъ кукушка».


/ / /

Мы сидимъ на диванѣ: такъ — я, такъ — Аленушка, рядомъ.

Аленушка разсказываетъ мнѣ о какой-то Надеждѣ Сергѣевнѣ — которую она знаетъ, о какомъ-то Валерьянѣ Сервестовичѣ — надъ которымъ долго бьется, выговаривая мудреное имя, и о какихъ-то дѣтяхъ — о Танѣ, Юрѣ, Олѣ, Надѣ, Килькѣ, и о какой-то Лидіи Васильевнѣ — которая знаетъ много сказокъ.

А сама она, Аленушка, знаетъ только одну.

— Какую же?

— О Дѣдкѣ-Морозѣ: «Тепло ли тебѣ, дѣвица, тепло ли, красная?» — «Тепло, дѣдушка».

Аленушка смотритъ — и видитъ и свѣтитъ. . .

— «Аленушка, я очень люблю мои игрушки, я разговариваю съ ними, какъ сейчасъ съ тобою. И я ихъ тебѣ всѣ отдамъ, если хочешь. И самыя любимыя мои: лебедя, коня, пѣтушка, краснаго слоника, мышку, все тебѣ дамъ, хочешь? Только одну . . . оставъ мнѣ одну, завѣтную, эту — оленя-золотые-рога. Я, Аленушка, задумалъ большую думу и мнѣ безъ оленя никакъ нельзя: онъ ночью золотыми рогами мнѣ посвѣтитъ дорогу . . .

Ни оленя — ничего не взяла Аленушка.

Только посмотрѣла еще разъ на игрушки.

Со стѣны игрушки живыя смотрѣли — и какія важныя:

заяцъ ухо оттопыривалъ;

лютый звѣрь ершилъ свои сѣдыя брови;

лисица носомъ такъ и крутила своимъ лисьимъ, однѣ ноздри чернѣлись;

куринасъ-звѣрь, легкій и быстрый, у нихъ мудрецъ первый, подавалъ свою шаршавую лапку.

Аленушкѣ одна только бѣлка понравилась, бѣлка-кухарка.

И съ бѣлкой на минутку скрылась Аленушка.

А когда вернулась въ комнату, стала съ бѣлкой у окна и долго молча, все ее тискала. Потомъ раговаривала съ ней, потомъ — — хвостикъ у бѣлки отпалъ.

Оторвала Аленушка хвостъ, любя, конечно.


/ / /

Пришло время домой уходить, прощаться.

Стали мы прощаться. И ужъ какъ цѣловала Аленушка бѣлку и хвостъ — а взять и ее не взяла, и хвостъ не взяла; все мнѣ оставила.

Пеструю ленточку изъ-подъ конфетъ подарилъ я Аленушкѣ.

Поцѣловалъ я ее въ лобикъ, поцѣловалъ и коски ея — и ту и другую съ красненькой ленточкой.


2.

БЕБКА

Долгая зима ушла, такая вьюжная; опоясанная льдистымъ сѣвернымъ сіяніемъ. Всю зиму вьюга засыпала снѣгомъ промерзшую землю и бѣлый снѣгъ лежалъ, погребая и лѣсъ, и рѣку.

Домъ, гдѣ я жилъ, чуть виднѣлся, и только клубы пугливаго дыма говорили о жизни. И въ домѣ было тихо по зимнему, лишь изрѣдка постукивалъ молотокъ, да визжала дратва у моихъ сосѣдей.

Теперь весна, такая нетерпѣливая, горячая, сѣверная весна.

Каждое утро дверь въ мою комнату сначала вздрагиваетъ, потомъ немного поддается впередъ, и наконецъ пріотворяется.

— Вубука пусти, пусти Бубука! Бу-бу-ка! — слышится дѣтскій настойчивый голосъ.

Входитъ маленькій толстенькій мальчикъ или въ сѣромъ халатикѣ, или въ красной рубашечкѣ и синихъ штанишкахъ.

— Бубука, сдѣлай мнѣ пищикъ! — и подходитъ къ столу.

— Какой пищикъ? — не отрываясь отъ работы, спрашиваю Бебку.

— Какъ у парохода! 

— Не умѣю я пищиковъ дѣлать.

— Такъ я тебѣ пищикъ покажу.

— Ну хорошо, только не теперь, послѣ, Бебка, я сейчасъ занимаюсь.

— А ты надѣнь пальто, шапку, застегнись и идемъ, а потомъ и занимайся.

Я ничего не отвѣчаю, я стараюсь сосредоточиться на моей работѣ и дѣлаю сурьезное лицо.

Бебка отошелъ отъ стола. Бебка ужъ ползаетъ по полу, собираетъ лоскутки цвѣтной бумаги и бережно свертываетъ бумажки.

— Ты что тамъ дѣлаешь, Бебка?

— Конфетку дѣлаю мамѣ: она съѣстъ ее. Вчера мнѣ дала мама много-много большихъ конфетовъ, а тебѣ не прислала.

— Отчего же не прислала?

— Я тебѣ самъ принесу, когда пріѣдетъ папа.

— А скоро папа пріѣдетъ?

— Скоро.

Бебка влѣзъ на стулъ и долго глядитъ на цвѣты.

— У тебя, Бубука, цвѣтовъ много?

— Много.

— И желтыхъ?

— И желтыхъ.

— Дай мнѣ одинъ цвѣтокъ!

Я вынимаю изъ стакана цвѣты.

— Вотъ бери, Бебка, всѣ и поди погуляй, а послѣ я пищикъ тебѣ сдѣлаю.

— Какъ у парохода?

— Лучше, чѣмъ у парохода, только иди и погуляй.

Бебка беретъ цвѣты и, роняя ихъ по дорогѣ, уходитъ.

Въ открытое окно мнѣ долго слышится дѣтскій голосъ — это Бебка поетъ въ родѣ пѣсенки:

Бубука всѣ цвѣты отдалъ!
Бубука всѣ цвѣты отдалъ!

Снова принимаюсь за работу, но ничего не выходитъ.

Мнѣ видится Бебка: онъ роняетъ цвѣты и поетъ...

Не проходитъ и часа, опять за дверью голосъ. И Бебка быстро подбѣгаетъ ко мнѣ:

— Бубука на тебѣ! — и вынувъ изо рта замуслеванную конфету, подаетъ ее мнѣ.

Я дѣлаю видъ, что сосу.

— А теперь давай.

И отобравъ у меня конфету, Бебка идетъ въ сосѣднюю комнату, гдѣ работаютъ сапожники: Иванъ Онуфріевичъ — «Длинный» и Петръ Андреевичъ — «Рогатый». И у сапожниковъ повторяется тоже самое.

— А теперь давай! — настойчиво требуетъ Бебка свою замуслеванную конфету.

Я опять принимаюсь за работу, но мнѣ все видится Бебка: въ одной рукѣ у него замуслеванная тоненькая конфета, въ другой цвѣты — онъ роняетъ цвѣты и поетъ:

Бубука всѣ цвѣты отдалъ!
Бубука всѣ цвѣты отдалъ!

/ / /

Или зима обернулась? Или весна устала гремѣть ручейками и выводить на свѣтъ желтые Бебкины цвѣты?

Стало холодно.

Утромъ серебряный тонкій покровъ легъ на нѣжную зеленую озимь, а коричневыя волны съ бѣлыми, какъ груди чаекъ, гребнями метались отъ берега къ берегу, подъ крики стального вихря, прилетѣвшаго съ тундры.

Бебка скрылся, больше не показывается.

Случайно я проходилъ мимо дома, гдѣ живетъ Бебка и въ окнѣ увидалъ его: онъ по зимнему въ комнатахъ игралъ съ ребятишками, въ своемъ сѣромъ халатикѣ и въ высокихъ съ резинами калошахъ, надѣтыхъ на чулки.

А сегодня, когда вихрь улетѣлъ въ свою тундру, и солнце, играя, пошло собирать стада пушистыхъ облаковъ, снова вздрогнула моя дверь.

И вошелъ Бебка.

— Ты гдѣ это пропадалъ, Бебка?

— Пчеловъ ловилъ.

— А я тебя видѣлъ.

— Гдѣ ты видѣлъ?

— Я въ лѣсу тебя видѣлъ, да ты не узналъ меня. Ты меня совсѣмъ забылъ Бебка. А ну-ка скажи, какъ меня зовутъ?

— Бубука.

— А еще какъ?

Долго молчитъ Бебка, потомъ хватаетъ меня ручонками за шею, лѣзетъ ко мнѣ на колѣни. И шопотомъ вмѣсто на ухо говоритъ мнѣ на носъ:

— Исѣди-бу-бука ... — такъ по своему передѣлывая имя Алексѣй на восточное сказочное «Исѣди».


/ / /

Пароходъ идетъ! — вижу его изъ окна: далеко мелькаетъ, словно сѣрая льдина. Все бросаю, спѣшу на пристань: первый пароходъ послѣ долгой зимы.

Дорогой мнѣ попадается Бебка: онъ въ длинномъ пальто со штрипкою ниже таліи, на головѣ пушистая синяя шапка блиномъ, съ пампушкою по середкѣ.

— Бубука, пароходъ идетъ, возьми меня съ собой!

И мы беремся за руки и бѣжимъ на пристань.

На пристани Бебка усаживается на перила лѣстницы. Долго ждемъ. Наконецъ, пароходъ подплываетъ и долго пронзительно реветъ. И во все время Бебка вытягиваетъ губы — тоже старается за пароходомъ.

— Ну, Бебка, поѣдемъ къ самоѣдамъ.

— Самъ поѣзжай, а я не поѣду.

Бебка таращитъ глазенки, словно хочетъ еще увидѣть что-то.

— Тогда пойдемъ домой: больше ничего не увидимъ.

Медленно взбираемся на берегъ. Бебка по-минутно оглядывается: не уидетъ ли пароходъ обратно?

По рѣкѣ скользятъ лодки. Чайки кричатъ.

— Какъ поидетъ пароходъ, — говоритъ устальнымъ голосомъ Бебка, — ты бѣги, Бубука, бѣги!

Послѣ обѣда пришелъ Бебка и молча сталъ около меня.

— Здравствуй, Сака-фара!

— Самъ ты Сака-фара, — недовольно отвѣтилъ Бебка.

— Что это ты губы-то распустилъ, ишь какія онѣ длинныя у тебя, словно у Агати какой! Побилъ тебя кто?

Бебка молчалъ.

— Ты не обѣдалъ?

Бебка молчитъ.

— Чаю хочешь?

Бебка молчитъ.

— Вотъ что, Бебка, пойдемъ-ка да заснемъ. И я съ тобой лягу, разскажу тебѣ страшную сказку.

И беру его на руки, несу на кровать. Дѣлаю ему «долгую-долгую козу» и «сороку съ холодненькой водицей» и, дуя, грѣю животикъ, — но онъ не улыбнется. Тогда я закрываю глаза и начинаю посапывать, будто заснулъ.

— Бу-бу-ка! — тихо говоритъ Бебка.

— А! это ты, Бебка, а я думалъ, Агага пришелъ.

— Сказку! — еще тише говоритъ Бебка.

И начинается сказка древняя пермская о лисѣ и меринѣ.

— Когда-то въ старину жили-были меринъ да лиса, жили они дружно, пріятелями, въ лѣсъ ходили . . .

— На пароходъ ходили, — Бебка зѣвнулъ и затаращилъ глазенки.

— И на пароходъ ходили, вмѣстѣ спали послѣ обѣда и цвѣты собирали желтые, пищики дѣлали. . .

— Какъ у парохода? — сонно спрашиваетъ Бебка: личико его розовѣетъ, губки надуваются и оттопыриваются.

И вотъ случилось разъ, не стало у нихъ хлѣба, а ѣсть хочется. Меринъ и говоритъ: «Лисанька, Лисанька, давай жребій бросать: кому кого съѣсть?» И стали кидать жребій. Кидали, кидали — упалъ жребій мерина съѣсть. Меринъ и говоритъ: «Иди ты, Лисанька, ступай къ волхву за ножомъ!» Ушла лиса и стала пѣть. . .

Но Вебка спитъ.

Я тихонько слѣзаю съ кровати.

И недолго спитъ Бебка: просыпается вдругъ — испугался: весь мокрехонькій — и заплакалъ.


/ / /

Хмуро — холодное утро.

Всѣ сѣверныя рѣки тронулись и идетъ ледъ къ Студеному морю. Оттого и хмуро — холодное утро, и рѣка посѣрѣла и дождь пошелъ мелкій, какъ осенью.

Я сижу у окна.

Вѣтеръ протяжно и долго гудитъ.

Вдругъ вижу Бебку: онъ стоитъ на берегу, подсучилъ себѣ до колѣнъ штанишки, глядитъ въ даль рѣки.

— Здравствуй, Бебка! — кричу изъ окна.

— Вубука! — звонко отвѣчаетъ Вебка, — пароходъ пришелъ?

— Не знаю, а пищикъ?

— Свистульки у меня нѣтъ, ты сдѣлай мнѣ, Бубука!

И я принимаюсь дѣлать свистульку и забываю хмурое холодное утро.


/ / /

— Я тебѣ цвѣтовъ желтыхъ принесъ! — вбѣгаетъ ко мнѣ Бебка, растегиваетъ штанишки и вытаскиваетъ измятые одуванчики.

Я беру цвѣты, застегиваю ему штанишки.

— А теперь пойди лучше къ Ивану Онуфріевичу, я сейчасъ занимаюсь, Бебка. Кончу, я тебя позову.

— Тогда я къ тебѣ никогда не приду.

Бебка недоволенъ, ворчитъ. И отправляется къ сосѣдямъ — къ Ивану Онуфріевичу — «Длинному» и къ Петру Андреевичу — «Рогатому».

Изъ сосѣдней комнаты до меня доходитъ разговоръ.

— Ты козла содралъ, Рогатый? — опрашиваетъ Бебка.

— Содралъ.

— Пищитъ?

— Сейчасъ запищитъ, слышишь? — и «Рогатый» начинаетъ пищать.

— Мама говоритъ, заяцъ у насъ убѣжалъ съ кашей.

— А я его съѣлъ! — замѣчаетъ «Длинный».

— А козла?

— И козла.

«Длинный» входитъ въ мою комнату, ставитъ два стула, вѣшаетъ на стулья нитки и начинаетъ мотать.

Бебка молча ходитъ за нимъ: помогаетъ. Если нитка путается, ждетъ терпѣливо, пока «Длинный» не распутаетъ узелъ. Бебка работаетъ!

Смотавъ нитки, сапожники сучатъ дратву. А Бебка въ длинномъ сапожномъ фартукѣ ходитъ съ молоткомъ по комнатѣ. Онъ заглядываетъ на полки съ книгами и постукиваетъ по корешкамъ.

— Эти мнѣ нравятся, онѣ хорошія — говоритъ онъ, показывая на тѣ книги, гдѣ наклеены разноцвѣтные билетики, — а эти нехорошія. И почему книги не падаютъ?

Бебка работаетъ!


/ / /

Послѣ долгой зимы, встрѣтивъ неистовую невиданную горячую весну, я собирался уѣзжать, навсегда покидая дремучій Пермскій край.

Догоралъ вечеръ — такой малиновый, нѣжась, лежалъ на тихой рѣкѣ. Рѣка устоялась. Ужъ по берегамъ зацвѣталъ шиповникъ.

Принесли ко мнѣ Бебку, проститься — его укладывали спать.

— Простись съ Бубукой, онъ больше никогда не пріѣдетъ къ намъ.

Бебка сонный вытянулъ губки.

И вдругъ увидалъ онъ на моемъ столѣ собранные въ кучку рѣчные камушки.

— Что это, Бубука?

— Это мнѣ кушанье на дорогу.

— Отдай мнѣ.

— Ну, бери: тебѣ на память, Бебка.

Бебка сразу оживился, собралъ всѣ камушки въ шапку и заторопился домой. Но когда хотѣлъ надѣть шапку — камушки посыпались на полъ. И Бебка захныкалъ.

— Иди-ка, Бебка, спать: всѣ камушки принесу тебѣ. Ну, прощай — прощай!

И Бебку унесли.

А я остался одинъ съ камушками, да и тѣ теперь не мои, Бебкины.


Harvey Fuller



[BACK]