Верховинецъ, Verhovinets, Павло Степанович Федор, Павел Степанович Федор

Во время страшной пошести холеры вымерла вся семья богатого верховинца Симеона Цирокина, кромѣ дѣвки Параскевы. Послѣднимъ оставилъ свою Верховину старый Цирокинъ.

Всю семью похоронила дочь Параскева съ вѣрнымъ слугою Дмитромъ Стриговскимъ.

Старый Цирокинъ видѣлъ ту старательность вѣрного слуги, и передъ смертью послѣдними словами пожелалъ, чтобы по его смерти дочь его Параскева сталася женою Дмитра Стриговского, если они останутся въ живыхъ.

Дмитро и Параскева пережили холеру и само собой розумѣется, что охотно исполнили послѣднюю волю отца и газды. Въ то время не потребно было ни завѣщанія ни контракта, бо сильны были еще въ Карпатскихъ горахъ свои традиціи и свой обычай. Люди вѣрили въ Бога и довѣряли другъ другу. Такъ Дмитро Стриговскій, якъ законный мужъ Параскевы, стался законнымъ наслѣдникомъ цѣлого газдовства Цирокиныхъ.

Молодыи супруги прожили просто въ любви пару мѣсяцевъ, но голодъ, вѣчный спутникъ холеры, разорвалъ ихъ любовь и блаженство. Малоплодородная Верховина теперь послѣ страшной пошести не была никому приветлива. Она прогнала и молодого мужа отъ вѣрной горячо любимой жены. Попрощавшись съ ней, Дмитро покинулъ свое газдовство и пошелъ въ далекій край, не пострадавшій отъ холеры и голода, чтобы тамъ въ чужинѣ заробити на хлѣбъ и на поправу своего газдовства.

Путешествовалъ онъ долго. Въ то время люди поѣздовъ и желѣзныхъ дорогъ не знали, а о балонахъ и аэропланахъ ни въ сказкахъ не слыхали.

Послѣ долгого путешествія Дмитро Стриговскій, подобно якъ раньше у Цирокина, стался слугою у серба Душана Петровича въ Банатѣ. Хозяинъ Душанъ Петровичъ, великодушный югославянинъ, скоро такъ полюбилъ нашего верховинца, что послѣ нѣсколькихъ недѣль своей службы Дмитро уже не слугою считался въ домѣ Петровича, а больше якъ бы его другомъ.

Въ добробытѣ Дмитро помалу забылъ свою Параскеву, хотя недавно еще горѣлъ къ ней правдивой любовью. Позабылъ настолько, что ни во снѣ не приснилась она ему. Впрочемъ, за пару лѣтъ попался въ то самое село другій верховинецъ, Василій Збой, изъ третьяго села отъ Стриговскихъ, и онъ принесъ Дмитру смутну вѣсть о смерти его супруги Параскевы. Дмитро не хотѣлъ вѣрити тому, но съ часомъ привыкъ къ мысли, что его жены може и нѣтъ уже въ живыхъ.

А время проходило, и такъ прошло пять лѣтъ. Вдругъ Дмитро замѣтилъ, что дочь Душана Петровича, 18-лѣтняя Марія, стала относитися къ нему съ горячей любовью. Дмитро, хотя и полюбилъ бы стройную молодую красавицу, но не могъ позабыти совсѣмъ своей Параскевы, бо не былъ вполнѣ увѣренъ, что она уже сошла съ сего свѣта. Такъ, кромѣ сердечной дружбы, онъ не пошелъ дальше въ своихъ чувствахъ къ дочери Душана. А Марія, привязавшись разъ къ нашему верховинцу, не хотѣла выйти замужъ ни за кого другого, и осталась старой дѣвой, не теряючи надежды на Дмитра даже на 30-омъ году своей жизни.

Прошло уже 20 лѣтъ съ того времени, якъ Дмитро оставилъ свою Верховину и любимую жену съ тѣмъ намѣреніемъ, что скоро къ нимъ вернется.

Одного дня на 20-ой веснѣ своей службы у Душана Дмитро почувствовалъ большое волненіе въ сердцѣ. Онъ увидѣлъ коло хаты, якъ ласточки, Божьи птички, вили себѣ гнѣздо для своей будущей семьи, и то затронуло и сердце Дмитра. На мысль пришла ему любимая жена Параскева, якъ бы живая, и онъ возгорѣлъ любовью къ ней. Вспомнилъ онъ слова покойного тестя Симеона Цирокина и вскочилъ на ровны ноги, якъ бы отъ долгого сна пробудился.

”Она живетъ. . . Она не умерла,” повторялъ онъ самъ до себе. ”Тотъ пустобрехъ Василь Збой совралъ, вѣдь онъ въ нашихъ сторонахъ не былъ, то и не можетъ знати. . . Иду домой. . . Господи благослови ту птицу, что пригадала менѣ мою Верховину и любимую жену. .. Хотя тутъ добре, что и лучше не желаю себѣ въ жизни, но не могу тутъ остатися теперь . . . Иду!”

Якъ думалъ такъ и сдѣлалъ. Подошелъ къ Душану Петровичу и проговорилъ:

— Прощайте, солодкій хозяю, бо мнѣ стало скучно за своей родной Верховиной и милой женой, хотя и хорошо менѣ у васъ, что лучше и желати не хочу себѣ въ жизни. Моя Параскева живетъ, я то такъ теперь ясно чувствую, что я не могу тутъ оставатися.

Хозяинъ не хотѣлъ вѣрити своему слугѣ, а Марія Душанова, узнавши о намѣреніи Дмитра, упала въ обморокъ.

Разстались всетаки быстро. Душанъ Петровичъ понялъ, что Дмитро рѣшилъ твердо вернутись на свою Верховину, и не задерживалъ его. На прощанье онъ сказалъ ему:

— Да будетъ Божья воля, да будетъ и твоя воля! Иди, другъ мой, иди въ свою отчину — она каждому мила. Прощай и бери свою заплату. . . Ты у мене не былъ слугою, а вѣрнымъ другомъ. Такъ вотъ тебѣ и твоя мзда: три блюда золота и серебра или три полезныи совѣты. Бери, другъ, что хочешь!

— Не нужны мнѣ золото и серебро, бо я переконался, что твои совѣты цѣннѣйши, чѣмъ золото и серебро. Давайте, другъ, совѣты! — отвѣтилъ Дмитро.

— Если же такъ, солодкій мой другъ, — сказалъ Душанъ, — то вотъ тебѣ мои совѣты:

1. Старого пути не оставляй, нового не ищи.

2. Не ночуй въ корчмѣ, где старый корчмарь и молодая корчмарка, или наоборотъ.

3. Вечерній гнѣвъ подави; минетъ ночь и гнѣвъ уйдетъ изъ души вонъ.

Но вотъ еще одно, мой другъ: если ты только совѣты просилъ, то тѣмъ золото и серебро пріобрѣлъ. Бери и блюда съ золотомъ и серебромъ, все твое, твоя мзда. Прощай, другъ, иди съ Богомъ и держись моихъ совѣтовъ.

Со слезами въ очахъ оставилъ Дмитро домъ своихъ любимыхъ друзей и въ глубокой задумѣ пошелъ онъ на сѣверъ, по направленно къ горамъ Карпатамъ.

Послѣ трехдневного путешествія, направляючись черезъ Семиградъ, подошелъ онъ къ долгимъ серпентинамъ, остановился и думаетъ:

”Пойду я по бороздѣ черезъ нивы, то буде ближе, чѣмъ по той кривой дорогѣ.”

Такъ и сдѣлалъ. Но не прошелъ онъ ни ста шаговъ, якъ выскочилъ изъ-за берега сторожъ съ суковатой палкой и, ударивши Дмитра здорово по спинѣ, закричалъ:

— Назадъ, негодяй! Чи не видишь дорогу?

”Вотъ тебѣ первый совѣтъ моего друга Душана,” подумалъ Дмитро и вернувшись обратно, пошелъ той серпентиной.

Но вотъ новая бѣда. Настала сильная буря. Блескъ, громы, земля дрожитъ, а дождь струями такъ и хлещетъ на землю. Дмитро хотѣлъ бы зайти куда, отдохнути, но не видитъ ни живой души ни свѣтла.

Наразъ узрѣлъ онъ впереди свѣтло и за пару минуть прибылъ въ корчму, что стояла одиноко середъ той пустыни. Отдохнувши немного, онъ попросилъ корчмаря, чтобы принялъ его на ночь.

— Приму, приму, солодкій другъ, — отвѣтилъ старый, сѣдовласый корчмарь. — Проспишь у насъ, а завтра пойдешь своей дорогой.

— Нѣтъ, не желаю! крикнула злостно молодая и красивая корчмарка.

— Правильно, правильно! — поддержалъ корчмарку присутный гость, староста сосѣдняго села. — Не оплатится принимати на ночь якого будь бродягу. Кто знаетъ, кто онъ?

— Если нѣтъ, то я долженъ уйти въ такую бурю, — сказалъ жалостно Дмитро и вышелъ изъ корчмы.

А на дворѣ былъ настоящій Божій судъ. Буря усиливалась. Что было дѣлати? Дмитро оглянулся и увидѣлъ другую дверь, которая не была заперта. Не думаючи долго, онъ открылъ тихо дверь, проникъ въ темную комнату, которая оказалась спальней, и тутъ полѣзъ подъ постель. Притиснувшись къ стѣнѣ, онъ лежалъ тамъ, чуть живой отъ страха.

Супруги, старый корчмарь и молодая корчмарка, вошли неодолго въ спальню и уложились въ отдѣльно стоявшіи постели. Молодая корчмарка легла якъ разъ въ ту, подъ которой находился Дмитро. 

Между тѣмъ буря затихла и луна показалась на небѣ и освѣтила всю комнату.

Старый корчмарь скоро заснулъ крѣпкимъ сномъ, наполнивши храпомъ старого тѣла всю спальню. Того, очевидно, только ждала молодая корчмарка. Встала съ постели и открыла тихо, безъ шума окно. Черезъ окно влѣзъ въ комнату любовникъ, въ которомъ Дмитро при свѣтлѣ луны сразу узналъ вечерняго посѣтителя, старосту изъ сосѣдняго села.

Любовники легли въ постель, староста даже не раздѣвался, только пальто повѣсилъ въ концѣ постели.

У Дмитра появилась хорошая думка:

”Вырѣжу кусокъ изъ платья того любовного старосты, а можетъ пригодитися коли-нибудь якъ знакъ.”

Такъ и сдѣлалъ. Между тѣмъ любовники на постели зашли въ разговоръ прямо ужасный, что у Дмитра волосы дыбомъ поднимались.

— Хорошо бы послати въ пекло того старого хрѣна, а тогда мы могли бы пожити себѣ счастливо въ любви, якъ пара голубей, — сказала первая обольстительница — корчмарка.

— Мудро говоришь, отвѣтилъ ей староста.

Въ жилахъ благого Дмитра просто застыла кровь, что не могъ даже шевельнутись. Пока онъ пришелъ въ себя, совершилось то, что онъ никогда не ожидалъ.

Староста, по совѣту безсовѣстной любовницы своей, съ бритвой въ рукѣ приступилъ къ постели старого корчмаря и задрожалъ.

— Рѣжь! — произнесла шопотомъ черезъ зубы невѣрная супруга.

Дмитро слышалъ, якъ замоталось что-то на постели старого корчмаря, и тутъ же оборвался храпъ спящаго тѣла.

Любовникъ исчезъ подъ покровомъ ночи, а корчмарка, чтобы затаити свой грѣхъ, закричала на всю грудь. Пробудилась челядь и скоро поймали убійцу въ лицѣ Дмитра Стриговского, который такъ и пролежалъ до конца подъ постелью, дрожачи на цѣломъ тѣлѣ.

Пришли и жандармы и повели въ городъ, въ тюрьму, Дмитра.

Быстро дѣйствовала карающая рука закона. По свидѣтельству самого старосты, который показалъ, что видѣлъ Дмитра въ корчмѣ вечеромъ передъ страшнымъ убійствомъ, судъ вынесъ смертный приговоръ черезъ повѣшенье.

Въ пятницу утромъ первыи солнечныи лучи освѣтили во дворѣ судовой седріи новопоставленную шибеницу, на которой скоро катъ долженъ былъ повѣсити осужденного судомъ преступника.

Явились уже судьи, жандармы вывели изъ тюрьмы Дмитра и передали кату. Священникъ подошелъ къ осужденному и, предложивши ему для послѣдняго цѣлованья крестъ невинно убіенного Спасителя, сказалъ шопотомъ:

”Умрешь, другъ, черезъ злобу людскую, да будетъ тебѣ смерть утѣшеніемъ, да будетъ она легка тебѣ”. 

Судья остановилъ на минуту ката, который приготовилъ уже засилку на шею оосужденного, и спросилъ Дмитра.

— Чи хочешь сказати что-нибудь передъ смертью, чтобы исполнити тебѣ якъ послѣднее желаніе?

Присутствовавшіи всѣ съ напряженіемъ поглянули на блѣдного Дмитра въ ожиданіи, что скажетъ еще человѣкъ, которого жизнь тутъ же насильственно будетъ прервана.

Дмитро поглянулъ кругомъ и громко произнесъ:

— Менѣ, якъ человѣку невиновному, не потребно ничего, но вы, если хочете найти правдивого убійцу, постарайтесь найти то пальто, изъ которого вырѣзанъ сей кусокъ сукна.

И вытягнувши кусокъ, отрѣзанный изъ платья старосты въ спальнѣ корчмаря, Дмитро показалъ на правдивого убійцу и заявилъ:

— Вотъ у того человѣка должно быти то пальто, онъ убійца.

Страхъ и трепетъ пошелъ по жиламъ всѣхъ присутныхъ. Никто не ожидалъ тоого, но больше всѣхъ поражены были староста и его любовница, молодая корчмарка.

— Онъ, онъ злодѣй убійца! . . Такъ то онъ, славный староста, зарѣзалъ моего невинного супруга! . . О-онъ ... — зарыдала молодая корчмарка.

— Такъ, то онъ убилъ, но по твоему жестокому совѣту, ты безсердечная измѣнница! возразилъ Дмитро.

— Такъ есть, славный судъ, заявилъ староста, который уже и раньше каялся въ своемъ преступленіи и хотѣлъ самъ отдати себе въ руки справедливости. — Я убилъ корчмаря, но былъ опутанъ той жестокосердной женой.

Судъ остановилъ исполненіе смертной казни. Скоро отбылось новое разбирательство въ судѣ, и въ судовомъ дворѣ была воздвигнута еще одна шибеница. Пришла опять одна пятница, и раннимъ утромъ убійцы повисли за свое преступленіе. Тихій осенній вѣтерокъ повѣялъ надъ мертвыми тѣлами старосты и его любовницы. Маетокъ корчмаря, не оставившаго ніякой родни, конфисковано властями — половину въ пользу государственной кассы, а другую половину въ пользу нашего верховинца.

Такъ испытавши правильность первого и второго совѣта своего друга, Дмитро продолжалъ свое путешествіе, думаючи о томъ, что третій совѣтъ онъ ни въ коемъ случаѣ не нарушитъ.

По долгомъ путешествіи, онъ пришелъ, наконецъ, въ свое село и въ свой дворъ, лучше сказати, въ новый дворъ своей супруги Параскевы. И направду дворъ былъ новый съ прекрасными будинками вокругъ.

Былъ уже поздній вечеръ, когда Дмитро подошелъ подъ окно своей Параскевы. Заглянулъ съ радостью черезъ окно въ ярко освѣщенную комнату ... и задрожалъ отъ того, что увидѣлъ въ комнатѣ: его супруга сидѣла за столомъ, а около нея два офицеры.

Дмитро закипѣлъ такимъ гнѣвомъ, что уже поднялъ револьверъ и направилъ его первымъ дѣломъ въ грудь своей супруги Параскевы. Но въ той же минутѣ вспомнилъ что-то, и задрожала его рука, будто бы послышалъ голосъ Душана Петровича.

”Вечерній гнѣвъ подави ...” — прошептали уста Дмитра. Онъ опустилъ руку съ револьверомъ, оставилъ дворъ и зашелъ прямо въ корчму, въ которую раньше никогда не заходилъ.

Въ корчмѣ только узналъ Дмитро, что супруга его, оставленная 20 лѣтъ тому назадъ въ благомъ положеніи, послѣ его ухода родила близнецовъ — двухъ сынковъ.

— Она была хорошая и вѣрная жена, говорили посѣтители Дмитру. — Богъ помогъ ей, что не только содержала все хозяйство, но и дѣтей дала въ высшіи школы. Вотъ и теперь они отслужили годъ при войску и вернулись домой въ чинѣ офицеровъ.

— Спасибо вамъ, добрыи люди! . . То я, я Дмитро Стриговскій, мужъ Параскевы, который ушелъ отъ нея 20 лѣтъ тому назадъ, — закричалъ Дмитро со слезами радости на лицѣ и побѣжалъ стрѣлою изъ корчмы къ своей женѣ и милымъ сыновьямъ, которыхъ еще не видѣлъ.

Съ тѣхъ поръ Дмитро Стриговскій не оставлялъ больше своей супруги. И зажили они такъ счастливо, якъ бы только вчера начали свою супружескую жизнь.

ПАВЕЛЪ ФЕДОРЪ.

———o-O-o———



[BACK]