Крестьянская Россія (изъ разсказовъ Пантелеймона Романова) — В. Каррикъ, Valery Carrick
ВѢРУЮЩІЕ

Разнесся слухъ, что священникамъ запретятъ служить и запечатаютъ церковь.

Когда собрались на собраніе въ школу, всѣ были взволнованы, а печникъ, не дождавшись, когда откроютъ засѣданіе, крикнулъ изъ угла отъ печки, гдѣ онъ стоялъ:

— Вы что же это, нехристи окаянные, ужъ до вѣры, знать, добрались?

— До какой еще вѣры? — сказалъ предсѣдатель.

— До такой . . . церкви прикрыть что ли надумали?

— Церковь можетъ быть закрыта только въ томъ случаѣ, ежели не представите списковъ вѣрующихъ и не подадите въ Совѣтъ.

— Попробуй только, закрой . . .

— Сами чорту продались и насъ хотите къ нему на сковородку?

Предсѣдатель, нахмуривъ брови, смотрѣлъ въ разложенную передъ нимъ бумагу и дѣлалъ видъ, что не слушаетъ и не слышитъ. Но потомъ поднялъ голову, нѣкоторое время смотрѣлъ на печника и сказалъ:

— Объ чемъ разговоръ?

— Объ чемъ . . . знаешь, объ чемъ ...

— Граждане, вопросъ о церкви сейчасъ будетъ обсуждаться въ свой чередъ. Прошу не нарушать. Иванъ Никитьевъ, молчи.

— Нѣтъ, братъ, гдѣ молчали, а тутъ — подожди. Какъ до вѣры дошли, тутъ вамъ крышка.

— Кончилъ, что ли? — спросилъ предсѣдатель.

— Кончилъ . . . когда только вы, черти, кончитесь.

— Ну, и ладно. Такъ вотъ объ церкви вопросъ . . . слушайте вы тамъ . . . дома поговорите.

Всѣ оставили разговоры и подобрались, какъ подбираются въ церкви, когда кончается проповѣдь и начинается опять богослуженіе.

— Ну, такъ вотъ: никто вашей церкви касаться и не воображаетъ, а требуютъ только, чтобы составили списки, кто вѣрующій. А то, можетъ, тутъ и вѣрующихъ никого нѣтъ.

— Какъ это нѣтъ? Всѣ вѣрующіе.

— Что жъ мы, басурмане что ли?

— Насъ только со счета сбросьте, — сказали молодые.

— Да ужъ объ васъ не толкуютъ. Объ васъ давно черти плачутъ.

— А коли всѣ вѣрующіе, такъ пишите заявленіе, — сказалъ предсѣдатель: — что хотите имѣть церковь, и подписывайтесь.

— Что жъ ее имѣть, когда она у насъ есть.

— Для порядка, чортова голова. Вы налогъ за нее прежде платили въ консисторію?

— Платили. Ну? . .

— Ну, вотъ и ну . . и теперь надо платить. Вотъ вамъ листъ, тутъ напишите заявленіе и отвѣтьте на вопросы, когда подписываться будете.

Всѣ замолчали и, приподнимаясь на цыпочки, заглядывали черезъ плечи другихъ на переданный листъ, который лежалъ на первой отъ предсѣдательскаго столика школьной партѣ.

— А какіе вопросы-то?

— Тамъ увидите. Заявленіе пиши сверху, — сказалъ предсѣдатель сидѣвшему на первой скамейкѣ малому съ нечесанными вихрами, въ старомъ полушубкѣ съ новыми рукавами.

Бумаги не хватитъ, тутъ всѣ не упишутся, — сказалъ малый.

— Не хватитъ, еще дадимъ. Пиши: ”Заявленіе . . . Мы, нижеподписавшіе, составляемъ изъ себя группу вѣрующихъ, на основаніи чего представляемъ списокъ о желаніи имѣть церковь . . .”.

— Постой, скоро дюже, — сказалъ вихрастый малый, не поднимая головы отъ бумаги.

А ты не очень разрисовывай-то . . . ”имѣть церковь для отправленія религіозныхъ богослуженій”. Ну, кто вѣрующій, подписывайтесь. Да, еще: ”обязуемся содержать на свой счетъ и платить причитающіеся налоги”.

Никто не двигался.

— Чего подписываться, когда тебѣ русскимъ языкомъ говорятъ, что всѣ вѣрующіе; чортъ!" крикнулъ печникъ съ своего мѣста.

— Вотъ и подписывайся иди, когда вѣрующій. А то кричишь больше всѣхъ, а толку нѣту.

Всѣ быстро оглянулись на печника.

Одну минуту онъ колебался, потомъ съ ожесточеніемъ плюнулъ и сталъ пробираться съ шапкой въ рукѣ черезъ толпу, однимъ плечомъ впередъ.

— Ну, гдѣ тутъ ... — сказалъ онъ, положивъ шапку на лавку и засучивъ рукавъ поддевки.

— Вотъ отседа, — показалъ вихрастый малый и передалъ ему ручку.

— Расписался? . .

— А то что жъ . . .

— Постой, куда идешь-то? . . Отвѣчай теперь на вопросы, — сказалъ предсѣдатель.

Печникъ остановился и посмотрѣлъ въ полуоборотъ на председателя.

— На какіе еще вопросы? . .

— Сколько у тебя душъ? . .

— Четверо, ай не знаешь? . .

— Земли сколько?

Ближніе отъ стола молча посмотрѣли другъ на друга.

— А земля тутъ при чемъ? — сказалъ послѣ нѣкотораго молчанія Иванъ Никитичъ.

— Для порядка, вотъ при чемъ.

— Четыре надѣла . . . Ну, что будетъ дальше?

— Коровъ сколько?

— Ахъ, нечистые . . . послышался тревожный голосъ.

Печникъ молчалъ. Всѣ замерли. Вдругъ онъ взялъ шапку съ лавки и, утеревъ рукавомъ капельки выступившаго пота, ни слова не сказавъ, пошелъ къ печкѣ.

— Куда пошелъ-то? . . коровъ сколько? говори!

— Двѣ коровы . . . — отвѣчалъ печникъ, не оглядываясь и идя на свое мѣсто, подъ устремленными на него взглядами.

Всѣ смотрѣли на него такъ, какъ смотрятъ на проигравшагося въ пухъ человѣка, идущаго отъ игорнаго стола къ выходу.

— Зачѣмъ же это коровъ-то? — послышался тревожный голосъ.

— Для свѣдѣнія. Можетъ, ты берешься содержать церковь, а у тебя ни черта нѣту.

— А много на нее нужно-то?

Милліоновъ по десять съ человѣка, — сказалъ предсѣдатель.

— По гривеннику, значитъ, — не много . . . Зачѣмъ же тогда корову-то всю описывать?

— А что жъ, мы хвосты что ли одни будемъ описывать? . . Ну, подходи слѣдующій, кто тамъ . . .

Но тѣ, къ кому обращались, или въ это время не туда смотрѣли и не видѣли, что это имъ говорятъ, или не слышали.

— Петръ Степанычъ, записывайся, на крылосѣ вѣдь поешь.

— Мать честная, ужъ поименно пошли выкликать . . .

— Эй, не выходить тамъ! когда кончится, тогда можете, — крикнулъ предсѣдатель, поднявшись со стула и глядя черезъ головы къ двери, которая вдругъ стала каждую минуту отворяться и затворяться.

— Не выходить, дьяволы! — крикнулъ вдругъ въ какой то ярости отъ печки молчавшій все время печникъ: — христопродавцы! . .

На него всѣ посмотрѣли опять съ тѣмъ же выраженіемъ скрытатѳ любопытства и состраданія, избѣгая встрѣчаться съ нимъ глазами.

— Ладно, — сказалъ вдругъ громко Прохоръ Степанычъ, стоявшій въ серединѣ. И, махнувъ рукой, сталъ продираться черезъ толпу къ столу.

— Господи, не боится . . . — сказалъ бабій голосъ въ заднихъ рядахъ. За Прохоромъ Степанычемъ вышелъ Сема-дурачекъ, за котораго по неграмотности расписался вихрастый малый. А онъ самъ въ это время стоялъ передъ столомъ, держа шапку у груди, и улыбаясь оглядывался по сторонамъ, какъ будто его чѣмъ-то отличили.

Но у него не было ни коровъ, ни овецъ — ничего.

— Кончили, что ли? — спросилъ предсѣдатель.

Всѣ молчали и оглядывались другъ на друга.

— Изъ пятисотъ душъ — вѣрующихъ только три человѣка, одинъ процентъ, и того не будетъ, — сказалъ предсѣдатель, посмотрѣвъ въ бумагу черезъ столъ.

— Ежели бы всѣ записались, тогда бы отчего не записаться, говорили между собой въ толпѣ: — а то попадешь не хуже Ивана Никитича.

— Главное дѣло, прямо, не говоря худого слова, за корову ужъ цѣпляются.

— Обдерутъ . . .

— Да . . . а они здорово попали. Гдѣ же имъ двумъ справиться.

Сема не въ счетъ. У него окромя души ничего и нѣту, да и та убогая.

— Это что тамъ . . . Ну, скажемъ, ты запишешься четвертымъ. Опять же только четверо.

— Только одинъ изъ всѣхъ и постоялъ, какъ слѣдуетъ, не сдался. Пошли ему, Господи, — говорили старушки про Ивана Никитича. — За одно это всѣ грѣхи простятся.

— Церковь остается за вами, — трое гражданъ являются отвѣтственными.

Всѣ стали расходиться, стараясь пройти подальше отъ того мѣста, гдѣ стоялъ печникъ.

— Продали, сукины дѣти, со всѣми потрохами, — сказалъ печникъ.




Когда предсѣдатель съ книгой шелъ домой, за церковью, въ темномъ проулкѣ, вышли ему навстрѣчу одновременно двѣ фигуры, одна съ правой стороны, другая съ лѣвой.

Это оказались печникъ и Прохоръ Степанычъ.

— Тьфу ты, чортъ, испужали до смерти. Чего вамъ?

Печникъ хотѣлъ что-то сказать, но, увидѣвъ передъ собой Прохора Степаныча, ничего не сказалъ.

Прохоръ Степанычъ тоже хотѣлъ что-то сказать, но, увидѣвъ передъ собой печника, закусилъ губы и ничего не сказалъ.

Потомъ вдругъ оба въ одинъ голосъ спросили:

— Домой что ли идешь?

— А то куда-же?

— Косить-то завтра начинать будешь?. . . — опять въ одинъ голосъ спросили оба и съ ненавистью взглянули другъ на друга.

— Надо начинать.

— Такъ . . . погода подходящая. Ну, надо домой итти, — сказалъ одинъ, но не шелъ, точно чего-то выжидая.

— Ну, ладно, я пойду, — сказалъ другой, но тоже не шелъ и раздраженно косился на перваго.

Дошли до предсѣдательской избы, постояли и разошлись, зарернувъ одинъ за уголъ, другой — за другой.

Печникъ, зайдя въ сарай, домой не пошелъ, а остановился выждать нѣкоторое время. Потомъ выглянулъ изъ-за угла и встрѣтился глазами съ Прохоромъ Степанычемъ, который выглядывалъ изъ-за другого сарая напротивъ.

— Тьфу ты . . . Нѣту никакой возможности, — сказалъ Иванъ Цикитичъ и пошелъ домой.

Въ воскресенье, за полнымъ отсутствіемъ вѣрующихъ въ приходѣ, предсѣдатель запиралъ церковь. Кругомъ стоялъ народъ и гудѣлъ. Старушки утирали слезы.

— За отсутствіемъ вѣрующихъ въ приходѣ, церковь объявляется закрытой, — сказалъ предсѣдатель — и передается въ народное образованіе для устройства просвѣтительныхъ цѣлей.

— Глянь! Онъ опять свое. Вотъ окаянные-то! Христопродавцы! Вѣдь ему русскимъ языкомъ долбили, что всѣ вѣрующіе. Когда же это кара на нихъ придетъ, на отступниковъ.

— И за что прогнѣвался на насъ батюшка, Отецъ Небесный, — говорили старушки, со слезами глядя на запертую церковь.



ДРУЖНЫЙ НАРОДЪ


Дня черезъ два послѣ храмового праздника пришла бумага изъ волостного совѣта съ приказомъ возить дрова на государственный заводъ.

— Каждый гражданинъ долженъ свезти по шести возовъ, — сказалъ предсѣдатель на собраніи.

Всѣ переглянулись и молчали.

— А ежели не повезешь, что за это будетъ? — спросилъ кто-то изъ заднихъ рядовъ.

— Отсидишь, а потомъ вдвое свезешь.

— Такъ ...

— Это, значитъ, на манеръ барщины выходитъ? — сказалъ еще одинъ голосъ

— Не на манеръ барщины, а на манеръ повинности.

— Не въ лобъ, а по лбу . . . — подсказалъ Сенька плотникъ.

— Граждане, надо головой работать! — крикиулъ предсѣдатель. — Разъ государство объ васъ старается . . . (онъ взялъ линейку въ руки и сталъ махать ей въ тактъ своимъ словамъ) предоставляетъ вамъ но силѣ возможности, значитъ, должны вы понимать или нѣтъ?

— To-To вы много предоставили ... — послышались голоса съ заднихъ скамеекъ.

— Не много, а по силѣ возможности . . . школа у васъ есть.

— Да въ школѣ-то въ этой ничего нѣту . . .

Вольница у васъ есть? — продолжалъ предсѣдатель, не слушая возраженій: — народный домъ у васъ есть?

Поднялся шумъ.

— Я вотъ сунулся какъ-то намедни въ больницу, а съ мене — пять милліоновъ, — кричалъ, надрываясь, рябой отъ оспы мужичокъ, поднимаясь съ своей лавки и выставляя вверхъ обмотанный грязной тряпкой палецъ.

— Граждане, тише! Послѣ поговоришь. Что разсовался съ своимъ пальцемъ? Не видали мы твоего пальца, — кричалъ секретарь, ставъ около стола рядомъ съ предсѣдателемъ.

— Граждане, предлагаю выполнить нарядъ . . . въ такое тяжелое время сознательные граждане . . .

Что тамъ? Какой еще нарядъ?

— Нарядили ужъ и такъ. Довольно. А то дальше будете наряжать, и вовсе безъ портокъ останемся, — кричали уже со всѣхъ сторонъ.

— Слушай . . . Что за дьяволы, не угомонишь никакъ! Предлагается возить дрова . . .

— То нарядъ, то дрова ...

— Это все одно и то же, черти безголовые.

— Нипочемъ не вези.

— Дружнѣй взяться, — ни черта не сдѣлаютъ.

— Имъ только поддайся, они потомъ всѣ жилы вытянутъ.

— Да кто они-то, черти?

— Вы, кто же больше.

— А кто насъ выбиралъ-то? . . Итакъ, граждане . . .

— Дружнѣй ... — торопливо сказалъ кто-то вполголоса, какъ регентъ на клиросѣ даетъ знакъ пѣвчимъ, чтобы они неожиданно грянули многолѣтіе.

— Не повеземъ! Къ чорту! Вабъ своихъ запрягай! — заревѣли голоса.

— Къ порядку!!

— Еще разъ . . .

— Не повеземъ! Къ дьяволу . . . бабъ своихъ запрягай!

— Охъ, ловко, — дружный народъ.

Предсѣдатель зажалъ уши, плюнулъ и отошелъ къ окну отъ стола.

— Ты въ больницу, говорятъ, иди, — разсказывалъ кому-то рябой мужичокъ: — прихожу, а съ меня пять милліоновъ — цопъ! Да я, говорю, весь палецъ-то тебѣ за три продамъ.

— Въ послѣдній разъ предлагаю собранію везти . . .

— Дружнѣй . . .

— Сами везите, мать . . . Насажали на шею.

— Въ такомъ случаѣ объявляется, что каждый отказавшійся долженъ будетъ свезти вдвое. — Предсѣдатель закрылъ книгу и пошелъ къ выходу.

Всѣ зашевелились, поднялись, надѣвая шапки и застегиваясь.

— Что-то тамъ у васъ кричали-то дюже? — спросилъ проходившій мимо сапожникъ съ хутора, когда мужики вышли изъ школы.

— Хотѣли веревочку было намъ на шею накинуть . . .

— Они что ли?

— А то кто же . . .

— Ну?

— Ну и ну, видишь, вылетѣлъ какъ ошпаренный.

— Тутъ, братъ, такъ подхватили . . . — сказалъ рябой мужичокъ: — что надо лучше, да некуда.

— Значитъ, дружный народъ.

— Страсть . . . ажъ сами удивились. Это ежели бы спервоначалу схватились, такъ ни разверстки, ни налоговъ никакихъ ни почемъ бы не платили. Мы, молъ, знаемъ свое, а вы тамъ, какъ хотите.

— А больницъ вашихъ намъ, молъ, тоже не нужно. Премного вами благодарны, — подсказалъ рябой мужичокъ, затягивая зубами узелъ на пальцѣ.

— И что же, значитъ, ничего теперь противъ васъ не могутъ? — спросилъ сапожникъ.

— Да вѣдь вотъ, видишь, чудакъ человѣкъ.

— А ничего за это не будетъ? . .

Тотъ, у кого спрашивалъ сапожникъ, полѣзъ въ карманъ за кисетомъ и ничего не отвѣтилъ. Всѣ затихли и смотрѣли на него съ такимъ выраженіемъ, какъ будто отъ него зависѣло все.

— . . . Говоритъ, что вдвое свезти придется, — отвѣтилъ, наконецъ, спрошенный.

— Ахъ, чортъ, значитъ, — гнутъ все-таки?

— Три года еще гнуть будутъ, сказалъ чей-то голосъ.

— Кто сказывалъ?

— На нижней слободѣ считали.

— Меньше и не отдѣлаешься.

— Да ...

— А по скольку возовъ-то отвозить? . . — спросилъ шорникъ.

— По шести.

— А ежели не повезешь, значитъ, — по двѣнадцати?

— По двѣнадцати.

— Премія . . . — сказалъ Сенька. — А ежели опять не повезешь, — двадцать четыре. Такъ чередомъ и пойдетъ.

— А наши дураки всѣ повезли, — сказалъ сапожникъ.

— Народъ не дружный.

— Ежели бы мы спервоначалу на больницы не польстились, — сказалъ рябой мужичокъ: — мы бъ теперь — ни налогу, ничего . . .

Наутро шорникъ всталъ раньше обыкновеннаго. И прежде всего выглянулъ изъ сѣнецъ сначала въ одну сторону улицы, а потомъ — въ другую. Но черезъ избу онъ увидѣлъ еще чью-то голову, которая также выглядывала изъ сѣнецъ.

Шорникъ спрятался.

— Чортъ ее знаетъ, шесть да шесть — двѣнадцать, двѣнадцать да двѣнадцать—двадцать четыре . . . Мать Пресвятая Богородица, подохнешь . . .

— Свези полегонечку, чтобъ никто не видалъ, — сказала жена.

— Тамъ ктой-то смотритъ.

Жена вышла и увидѣла двѣ головы, которые спрятались въ тотъ моментъ, какъ только она стукнула дверью.

— Что какъ ужъ тамъ запрягаютъ, — сказалъ шорникъ: — нешто на этихъ окаянныхъ можно положиться.

— А какъ вчерась порѣшили-то?

— Порѣшили, чтобъ ни Боже мой, ни почемъ не везти.

— Ну, ты запряги на всякій случай, а тамъ видно будетъ, — сказала жена: — распрячь всегда можно.

— Запрячь можно. Отъ этого худа не будетъ. Надо только черезъ сѣнцы пройтить, а то со двора увидятъ.

И онъ пошелъ на дворъ. Но сейчасъ же остановился, прислушиваясь.

— Но, чортъ, лѣзь въ оглобли-то, куда тебя нечистый гне . . . — крикнулъ кто-то на сосѣднемъ дворѣ, и послышался такой звукъ, какъ будто крикнувшій спохватился и прихлопнулъ себѣ ротъ рукой.

— Ахъ, дьяволы, не иначе, какъ запрягаютъ, — сказалъ шорникъ и сталъ лихорадочно искать шлею и уздечку. Надѣлъ уздечку на лошадь, выправилъ ей уши и потянулъ за поводъ къ оглоблямъ. Но лошадь, вытянувъ за уздечкой шею, не переступала оглобель.

— Но, чортъ, лѣзь, в . . .

И шорникъ, испугавшись, прихлопнулъ ротъ рукой.

— Куда запрягаешь? крикнули съ сосѣдняго двора.

— ... За водой.

— А я ужъ думалъ . . .

— А ты? . .

— . . . За травой . . . лошадямъ.

Вдругъ кто-то пробѣжалъ по улицѣ и крикнулъ:

— Ахъ, дьяволы, — съ нижней слободы-то поѣхали . . .

— Кто?

— Да всѣ. Сначала Захарка коммунистъ, а потомъ одинъ по одному еще человѣкъ пять. А тутъ какъ увидѣли, что они уже къ мостику подъѣзжаютъ, у всѣхъ ворота растворились и прямо на запряженныхъ лошадяхъ всѣ и выкатили, словно лошади такъ въ запряжкѣ и родились. Словомъ, не хуже хорошихъ пожарныхъ. Теперь всѣ поскакали.

— Ахъ, сволочи ...

И въ этотъ же самый моментъ ворота всѣхъ дворовъ на верхней слободѣ, растворившись на обѣ половинки, хлопнули съ размаха объ стѣнки и, какъ на парадѣ, голова въ голову, выкатили лошади, запряженныя въ дровяныя дроги, и понеслись догонять нижнюю слободу.

— Спасибо, запрягъ, — говорилъ шорникъ своему сосѣду, погоняя свою лошадь: — а то бы попалъ, вишь вонъ, — какой народъ.

— Бѣда ...

— Куда всей деревней ѣдете? — спросилъ у мостика встрѣчный мужичокъ, придержавъ лошадь и оглядывая безконечную вереницу подводъ.

— 3а дровами на казенный заводъ ...

— Вотъ это здорово взялись. Зато въ одинъ день кончите. А у насъ одинъ ѣдетъ, пятеро не ѣдутъ. А тутъ вытянулись, любо глядѣть.

Ахъ, дружный народъ.

———o-O-o———


ВОСТОЧНЫЙ ЛЕГЕНДЫ

ДВА БРАТА

Были два брата и воздѣлывали они сообща поле.

Уродился хлѣбъ, стали братья дѣлить. Подѣлили поровну, снесли каждый свою часть къ себѣ.

Ночью не спитъ старшій братъ, думаетъ:

— Неправильно мы зерно раздѣлили: долженъ я младшему брату больше дать. Молодъ онъ и слабъ еще и невѣрна добыча его. Надо ему запаса больше имѣть.

Всталъ онъ, насыпалъ изъ закрома мѣшокъ зерна, снесъ къ брату и высыпалъ въ его закромъ.

А младшій братъ не спалъ, все думу думаетъ:

— Неладно мы подѣлили зерно. У старшаго брата дѣти малыя, нужно ему больше хлѣба.

Всталъ онъ, насыпалъ изъ своего закрома мѣшокъ зерна, пошелъ къ старшему брату и высыпалъ тайно въ его закромъ.

Утромъ встаетъ старшій братъ. — Зерна сколько было, столько и есть.

Встаетъ утромъ младшій братъ. — Зерна сколько было, столько и есть.

Ночью опять всталъ старшій братъ, насыпалъ изъ своего закрома мѣшокъ зерна, снесъ къ младшему брату и высыпалъ тайкомъ въ его закромъ.

И младшій братъ взялъ изъ своего закрома мѣшокъ зерна и снесъ тайно въ закромъ старшаго брата.

Всталъ утромъ старшій братъ: зерна сколько было, столько и есть.

Младшій братъ всталъ утромъ: сколько было зерна въ закромѣ, столько и есть.

И снова ночью насыпалъ старшій братъ изъ своего закрома мѣшокъ зерна и понесъ къ младшему брату.

И младшій братъ насыпалъ мѣшокъ зерна и понесъ, чтобы высыпать въ закромъ старшаго брата.

И встретились братья.

И на томъ мѣстѣ построили братья храмъ Соломоновъ.

———o-O-o———


ЛЕГЕНДЫ О СВ. АЛИ

Возносилъ Али молитвы свои къ Богу. Вдругъ палъ къ его ногамъ голубь и сталъ укрываться въ складкахъ его одежды. И за голубемъ палъ съ высоты коршунъ и хотѣлъ схватить голубя.

Взмолился голубь:

— О, Али, не отдавай меня злому коршуну! Мои птенты умираютъ съ голода въ гнѣздѣ на вершинѣ скалы. Я собрала зеренъ, чтобы напитать ихъ — какъ вдругъ это чудовише напало на меня. Не отдавай ему меня, Али!

— О, Али, я оставилъ птенцовъ своихъ голодными за семью морями, на вершинѣ высокаго дерева. Давно ищу я пищи, чтобы утолить ихъ голодъ. Не бери у меня единственную мою добычу — отдай мнѣ голубя, чтобы могъ я спасти дѣтей своихъ отъ голодной смерти.

И сказалъ Али своему рабу Камбару:

— Дай мнѣ ножъ!

Далъ Камбаръ ему ножъ. Вырѣзалъ Али изъ своей ноги кусокъ мяса, подалъ его коршуну.

— На, снеси твоимъ птенцамъ!

Разразился тогда голубь рыданіями:

— Не голубь я, и онъ — не коршунъ! Посланные мы Богомъ ангелы, чтобы испытать тебя!

✻ ✻ ✻

Шелъ Али въ пустынѣ со своимъ караваномъ, и встрѣтился ему путникъ, усталый и голодный. Сталъ путникъ просить хлѣба у Али.

Обернулся Али къ рабу свему Камбару, говоритъ ему:

— Дай этому человѣку кусокъ хлѣба!

А Камбаръ сказалъ:

— О, Али, увязанъ хлѣбъ въ кошмы, и трудно развязывать тюки и доставать хлѣбъ.

— Ну, такъ отдай этому человѣку того верблюда, на которомъ навьюченъ тюкъ съ хлѣбомъ!

— Нельзя, Али, отдать этого верблюда! Головной онъ и не будетъ караванъ идти безъ него!

— Дай тогда этому человѣку весь караванъ!

В. КАРРИКЪ.
Осло, Норвегія.


[BACK]