Что Мене Выгнало Изъ Галичины (оповѣданье старого лемка) — Н. Г. Пейко, N. G. Pejko, Payko, Pajko,

Мои почтенны читатели, я думаю, что вы будете знати тое село, где наши прародители продавали кеселицю. А може кто не буде знати, что то есть тота кеселиця, то я вамъ коротко объясню.То былъ такій борщъ изъ овсяной муки.То ся опередъ квасило, а якъ выкисло, то ся варило, и то была тота кеселиця. И тамъ у насъ отбываются ярмарки, правда, что лемъ 13 до рока, але ярмарки суть велики на худобу и на ружны товары, что кто только хоче и загадае купити. Ото и тоту кеселицю продавали. И были таки газдыни, что ся тымъ труднили и передъ каждымъ ярмаркомъ квасили, чтобы было что варити, а якъ уже наварили, то выносили на ярмарокъ и продавали на столикахъ, якъ теперь продаютъ каву. Но тота кеселиця не така была, якъ теперь американска кава. Якъ хлопъ або жена выпили горячой кеселицы, то ажъ ся зарумянили. А продавалося на ряфы и мѣрялося, кто сколько хотѣлъ, чи одинъ чи два ряфы. Але то, любы читатели, не штука мѣряти полотно або басанунки, но кеселицю мѣряти на ряфы, то я кажу, що то есть штука.

Я былъ еще молодый, але притомъ былъ походный до того, и мене научили мѣряти. Коли менѣ уже было 18 лѣтъ, то я уже зналъ добре мѣряти, и мене посылали завcе съ тою кеселицею. Але для лучшого доходу я далъ зробити собѣ таку малу бочивку, что называлась боденка, до которой были прикуты ремени на плечи и на хирбетѣ ся носило тоту боденку полну, а до руки збанокъ полный, и якъ въ збанку бракло, то ся наливало изъ боденки. И такъ ходилося помежъ людей по ярмарку, абы больше уторговати, бо неодинъ человѣкъ выпилъ бы, але не може отойти отъ своего товару або отъ худобы, а якъ ему принести, то купилъ, выпилъ и заплатилъ, еще и подяковалъ. Случалося такъ, что издалека еще мене кликали. Ото скажу, что ишло менѣ добре, а тота молодежь, паробки и дѣвчата, найбольше отъ мене куповали, бо я былъ ничого собѣ паробокъ. Тоту боденку далъ я помалювати на красно, и то каждому ся подобало, наветь лѣпше смакуе изъ красной боденки, чѣмъ изъ простой. Напримѣръ, и тутъ въ Америцѣ, где въ шторѣ есть чисто, то туда каждый скорше иде. И отъ мене за тое дуже любили куповати.

Але знаете, дорогіи читатели, что мене тоты причинки несчастны дуже мерзѣли и гнѣвали, и они мене изъ Галичины выгнали. Бо кому ся отмѣряло одинъ или два ряфы, то ниодинъ не успокоился, а каждый просилъ: ”А причинь, та причинь, бо на причинку свѣтъ стоитъ”. Ото я радо причинялъ, якъ посходилися хлопцѣ и молоды дѣвчата и зачали жартовати и усмѣхатися. Я самъ также не былъ отъ того и жартовалъ съ ними и причинялъ, а еще якъ котра пришла до уподобанья, то я причинилъ и чвертку и полъ ряфу. Но приходитъ стара женщина и каже: ”Намѣряй мѣ, сынку, два ряфы”, и я намѣрялъ и самъ со своей охоты причинилъ до одного и до другого ряфу, а она все не спокойна и проситъ:

— А причинь же еще, причинь!

— Таже я вамъ уже причинилъ.

— Та еще кусцьокъ причинь!

Я причинилъ, чтобы посбытися ей, а она снова до мене:

— Та еще кусцьокъ причинь, бо на причинку свѣтъ стоитъ, то и ты причинь!

— Таже я вамъ уже четыре разы причинилъ.

— Но та еще кусцьокъ причинь!

То мене дуже нагнѣвало, и увидѣвши стебло на землѣ, я въ той прудкости похилился по тое стебло, бо хотѣлъ сказати ей, что ани только не причиню, якъ за то стебло, а моя кеселиця съ хирбета изъ той боденки менѣ на голову, и такъ мене обляло отъ головы до ногъ, что и свѣта не видѣлъ, А коло мене было много газдовъ, паробковъ и дѣвчатъ. Якъ зачалися смѣяти и рехтати, а еще тоты стары бабы ха-ха-ха, хе-хе-хе, ахъ-ха-ха, а я со встыду и подъ землю готовъ былъ тогда провалитися, бо кеселиця была еще горяча и густенька. Треба знати, что моя небоженка мама якъ наварили, то доброй, густой и смачной — дай имъ Боже Царство Небесне.

Я съ того встыду и втѣкнулъ просто до-дому. Прихожу до хаты, а тутъ также зачалися смѣяти съ мене, а потомъ и сварити: ”Алесъ заробилъ!” Я ся справляю, якъ то ся стало, но то все пропало. Я переодѣлся до иншихъ лаховъ и сижу въ хатѣ. Притомъ думаю собѣ: ”Я больше на ярмарокъ не пойду, ани межи людей очи не покажу, бо будутъ ся смѣяти съ мене не одинъ день ани мѣсяцъ, аде будутъ ся смѣяти и десять лѣтъ”. Такъ задумалъ я пойти въ свѣтъ межи чужихъ людей.

А до вечера было еще далеко. Всѣ ся поросходили по ярмарку, а я за той часъ посбералъ собѣ сорочки, что были найлѣпши, надѣлъ на себе трои сорочки и трои гачи и такъ чекаю вечери. Поприходили всѣ и дали вечеряти. Але при вечерѣ няньо кажутъ:

— Але нашъ сынъ заробилъ днесь ...

— Заробилъ, заробилъ до квасного молока на соль, — доповѣдаютъ еще мама.

Но я ся ничого не отзываю. Ани менѣ тота вечеря не смаковала. До вечерѣ я иду на дворъ, а сестра каже: ”Теперь пійде кеселицю посберати”.

Я малъ все готове, такъ убрался и пойшолъ на друге село, бо я тамъ малъ своихъ камаратовъ и знакомыхъ, тай я пойшолъ до нихъ, абы переночовати, То была ночна пора, але я зналъ, где они спятъ, тай побудилъ ихъ. Они кажутъ: ”Може тобѣ что злого приключилося?” ”Но нѣтъ, ничого злого, а только я маю идти на третье село за своими орудками”. Такъ я переночовалъ съ ними.

Рано повставали и закликали мене до хаты на снѣданье. Поснѣдавши, я подяковалъ и пойшолъ своей дорогой. Иду такъ на третье село, на четверте, але за работою ани за службою не пытаю. Думаю собѣ: ”Тутъ бы ся дознали о менѣ няньо и мама, то бы мене дали жандармами спровадити”.

Иду тай иду и прійшолъ я на осьме село и девяте и начинаю уже пытатися за роботою або за службою. Кого ся только спытаю, то всюда мене красно привитаютъ, але такъ на мене ся дивятъ, якъ на дакого чудака. Скоро я зауважилъ, что то на мою чугу такъ ся дивлятъ. Може вамъ, почтенны читатели, буде еще знано, якъ то у насъ носили чуги и якъ ихъ шили. На рукавахъ и на колнѣрѣ были по три смужки, а къ тому еще одна окраса, то есть тороки. Но тоты чуги, то только на друге или третье село можно было брати, а пойти дальше, то ся высмѣвали и называли ”свѣчкарями”. То тоты тороки они называли свѣчками. Такъ я въ той чугѣ пойшолъ дуже далеко, а она не здала была, только дома.

Прихожу я до одного села, то было въ недѣленьку, иду собѣ дорогою, а при дорогѣ корчма. Тамъ хлоповъ было богато — молоды, стары и паробки. Подхожу ближе и говорю: ”Слава Іисусу Христу”. Они отвѣчаютъ: ”Слава на вѣки”, но всѣ обступили мене, бо познали по моей чугѣ, что то я издалека. И зачалися высмѣвати, а найбольше молоды паробки, бо я также былъ паробкомъ, то были смѣлы до мене и обступивши мене, якъ якого индіана, который мае пера на головѣ, зачали мене за тоты тороки потѣгати, якъ бы мали звонити: бим-бамъ-бавъ. Може бы менѣ еще больше пакости робили, але одинъ старшій человѣкъ ихъ остановилъ и на нихъ покричалъ:

”Таже онъ такій человѣкъ, якъ и вы”, говорилъ тотъ старшій газда, ”а же онъ мае инше убранье, то длятого, бо у нихъ така мода. Я былъ и ходилъ по ихъ сторонахъ, то они маютъ за найкрасшу одежу таку чугу. Чорна чуга и бѣлы тороки то у нихъ найпараднѣйша одежа. А видите, яке сукно, яка то матерія, а то все своей роботы. Погляньте тутъ, чи вы который маете таке сукно, такого матеріалу, якъ у него”.

Такъ говорилъ тотъ газда и тымъ мене оборонилъ отъ дальшой напасти. Но менѣ зробилося якось немило, тай я ничого отъ него не довѣдовался, а попрощался съ нимъ и иду дальше. Але въ годовѣ мысль не дае менѣ покою. Зле съ тыми тороками, люди того не видѣли и могутъ мене напастовати еще горше, якъ тутъ въ томъ селѣ. Съ того сѣлъ я при дорозѣ, взялъ ножъ и пообрѣзовалъ тоты тороки. ”Ой головонько моя”, думаю, ”та я того въ своемъ селѣ не зробилъ бы за жадны гроши. Но дармо, я до своего села не поверну, а тутъ ся съ мене высмѣютъ. Уже тороки отрѣзаны, и увижу, якъ то буде дальше”.

Иду все дальше отъ своего родного села. Прихожу до одного села и пытаюся одного человѣка, чи бы тутъ не могъ я где достати роботу або службу. А той человѣкъ на мене очи вытрѣщилъ и каже:

— Та, сынку, ты сдалека?

— Ой сдалека, сдалека, шукаю роботы або службы и не могу знайти.

— Тутъ не достанешь роботы, бо тутъ газдове худобны и сами ходятъ за роботою, но еще иди три мили до русской границы и перейдешь за границу до Россіи, то тамъ скорше знайдешь роботу або службу . . . А маешь яке свѣдоцтво, бо заграницу не пускаютъ безъ свѣдоцтва?

— Не маю ніякого свѣдоцтва, — отповѣдаю я.

— О то зле, — говоритъ онъ: — але я тобѣ скажу вотъ что. Ты иди коло границы, а тамъ переходятъ фурману, что привозятъ товаръ изъ Россіи до Галичины, то може тебе который перевезе.

Я такъ и зробилъ. Пришолъ близко границы тай сижу. Ѣде фурманъ, я крикнулъ, и онъ затримался. Прошу его, чтобы перевезъ мене за границу, а онъ пытается, чи маю засвѣдченье. Я кажу, что не маю, но шукаю роботы або службы. Онъ подумалъ немного и говоритъ: ”Ходи, сѣдай коло мене”. Я охотно присѣлъ, а онъ выпытуется и я справляюсь, якъ могу. Пріѣзжаме близко границы, а онъ каже: ”Здойми тоту гурману и положи подъ сѣдиско, а на мой сѣракъ загорни на себе, бо въ твоей гурманѣ бы тебе сторожа познала и не пустила”. Такъ я свою чугу сховалъ, а его сѣракъ загорнулъ, и черезъ границу мы такъ проѣхали, что ани мене никто не позналъ.

Ѣдеме такъ яку милю, а фурманъ ся выпытуе мене о всемъ и я ся справлялъ. Наконецъ онъ каже: ”Иди двѣ вьоски, а третье буде село, называется Добра, тамъ есть великій панъ, мае много слуговъ и кухарокъ, то може и тебе прійме за слугу”.

Я ему подяковалъ и хотѣлъ заплатити, что мене перевезъ черезъ границу, бо еще я малъ пару центовъ, что-мъ за тоту кеселицю уторговалъ, але той фурманъ ничого отъ мене не взялъ. Такъ я ему еще разъ красно подяковалъ и пойшолъ шукати того пана.

Пана я еще издалека увидѣлъ, бо тамъ были великіи будинки. Прихожу до брамы и хочу отворити, бо не была замкнута, але тутъ якъ вылетятъ два псы, тай я браму сейчасъ заперъ. Но тамъ были два слуги на подворьѣ и они видѣли, что я хочу войти до середины, такъ одинъ пришолъ и пытается, чого хочу. Я росповѣлъ ему, зачѣмъ я прихожу, и онъ сказалъ: ”Иди до пана, онъ есть дома”. Еще попровадилъ мене ажъ до самой двери и тамъ потиснулъ такій маленькій гузикъ, который зазвонилъ. Вышла служница, отворила двери, потомъ еще другіи до пана. Вхожу я до покою, а тамъ панъ сидитъ при столику и читае газету. Якъ увидѣлъ мене, то ажъ на ноги скочилъ и дивится на мене отъ стопъ до головы.

— Чого ты хочешь? — пытается мене.

— Шукаю роботы або службы . . . Може бы панъ были ласканы приняти мене, бо я не могу нигде достати роботы, а грошей не маю.

Той панъ дивится на мене и потомъ каже: ”О, то ты лемко!” и оглядуе мою чугу.

— А чого ты тоты тороки поотрѣзовалъ?

— Та смѣялись съ тыхъ тороковъ, то я взялъ и отрѣзалъ.

— О то ты дурный, — сказалъ панъ и хвалитъ сукно. — Я знаю о лемкахъ, бо я о нихъ читалъ и фотографіи видѣлъ. А маешь ты няня, маму?

— Такъ маю няня, маму и сестры и братовъ.

— Я читалъ, что тамъ батька называютъ няньо, такъ то правда. А пасъ ты овцы?

— Такъ есть, пасъ, бо мой няньо утримовали.

— Коли такъ, то добре. Ты знаешь коло овецъ заходитися, то будешь и у мене пасти овцы. А сколько ты будешь жадати на рокъ?

— Съ тымъ я сдаюся на пана, я думаю, что милостивый панъ менѣ кривды не зроблятъ.

— То добре, — сказалъ панъ и заразъ закликалъ служницу и каже до ней: ”Бери того лемка и дай ему добре ѣсти и молока напитися, бо онъ давно вареной стравы не ѣлъ.”

И взяла мене тота служница до другого покою, дала ѣсти и молока напитися. Коли я собѣ попоѣлъ, приходитъ панъ и дае менѣ такій сурдутъ панскій, а мою чугу бере и каже: ”Якъ ты будешь у мене служити, то я дамъ тоту чугу до кравця, чтобы перешилъ на ту моду, якъ тутъ носятъ, бо то есть добре сукно и нове. А теперь то иди до стодолы и отпочній, бо съ дороги струдженый.” И сказавши то кричитъ на слугъ: ”Возьмите того лемка и покажите ему, где мае спати.”

Отъ того часу мене завсе кликали лемкомъ тай лемкомъ, и панъ, и кухарки, и слуги.

На другій день рано каже панъ до одного слуги: ”Иди порахуй овцы и того лемка выпровадишь, где мае пасти.” Такъ я пасъ до вечера. На вечеръ снова панъ каже слугѣ раховати овцы. Думаю собѣ: ”Эй, та то чтосъ не добре, таже я не съѣлъ ни одной. Но най собѣ тамъ рахуютъ.” Но и я раховалъ, жебы мене якось не поциганили. Я раховалъ и на полѣ и дома. Было ихъ 200.

Пасъ я тоты овцы и добре менѣ было. Неразъ я собѣ подумалъ: ”Село называется Добра, але бо и менѣ добре.” Для мене была ушита скоряна торба, и до цой торбы наклали менѣ всегда хлѣба, масла и сыра, солонины, такъ было что ѣсти. Иной роботы менѣ не давали. Прійшла зима, то такъ само только тоты овцы годувати, часами, якъ была погода и не было снѣгу, то панъ казалъ менѣ пойти съ овцами на пасвиско, абы ся провѣтрили.То была вся моя робота, хиба часами я самъ пойшолъ къ слугамъ что-нибудь имъ помочи, бо они мене дуже любили. Я имъ росповѣдалъ ружны байки про Лемковщину, а они радо слухали.

Одного разу они менѣ говорятъ: ”Теперь тобѣ добре, але коли буде тобѣ рокъ доходити, то тобѣ панъ задастъ таку штуку, что ты не годенъ будешь того зробити тай мусишь покинути и твоя служба пропаде. За его батька то было добре тутъ служити, что лѣпшой службы нигде не можно было найти, але его батько померъ и онъ занялъ цѣле господарство. Теперь въ школахъ учатъ розмаитыхъ штукъ, то и нашъ панъ выучился такихъ штукъ и задае каждому, якъ его приходитъ часъ до заплаты. И задав таку штуку, чтобы не можно было того зробити, бо тогда слуга покине и втѣкне, и не треба ему платити.”

Вотъ и пришла на мене черта. Еще три мѣсяцы было до моего року, а панъ кличе мене: ”Лемку, ходи сюда.” Я прихожу, а онъ говоритъ:

— Заврта раненько поженешь овцы, абы ся напасли, и къ 9-ой годинѣ приженешь додому.

”Ого,” думаю собѣ, ”буде что-то нове, бо того еще не бывало. Панъ далъ менѣ свою годинку, чтобы я зналъ, коли вернутися додому. О 9-ой годинѣ я пригналъ овцы до-дому, а панъ каже:

— Уберися до иной одежи и поженешь овцы на ярмарокъ, и уважай, чтобысь овцы продалъ, гроши за нихъ принесъ и овцы абысь обратно пригналъ.

”Ага, маешь, хлопе, басы,” думаю я собѣ. ”Где-жъ то можно такъ зробити.”

— Прошу пана, — говорю я ему: — може только половину овецъ продати и гроши принести, а другу половину пригнати назадъ?

— Но нѣтъ, — говорили остро панъ: — всѣ овцы продати, гроши принести и всѣ овцы пригнати назадъ. И смотри, якъ такъ не зробишь, то дамъ тебе въ тюрьму или голову отрублю ... И не думай куда нибудь утѣкати, бо я дамъ тебе жандармами шукати, и горька буде твоя доля.

Мене то ажъ за сердце стискае. А панъ казалъ кухаркѣ накласти до торбы хлѣба, масла, солонины, абы я малъ на три дни, бо той ярмарокъ былъ далеко. Коли я такъ былъ уже готовъ, панъ еще кличе слугу, чтобы пораховалъ овцы. Были всѣ. Панъ казалъ еще до слуги: ”Поможи ему выгнати на дорогу.”

Такъ вышолъ я на дорогу и остался одинъ съ овцами. Овцы были сыты тай ишли съ початку добре, але якъ зголоднѣли, то начали бѣгати по-за дорогу. Я забѣгаю съ одной стороны, а они на другу сторону дороги. А тамъ всюда збожа, картофли, капуста. Люди мене грѣшатъ, проклинаютъ, а где-кто и помогае, бо видятъ, что не могу собѣ рады дати, бо до такъ великого числа овецъ треба было два и три хлопы. И я такъ ся змучилъ съ тымъ бѣганьемъ, а еще торба менѣ докучала, бо была полна хлѣба. И думаю собѣ: ”Правду люди кажутъ, что за добромъ всегда приходитъ зла хвиля, такъ и менѣ ся притрафило.”

Такъ уйшолъ я якіи двѣ мили, змученный страшно отъ той бѣганины.Тамъ при дорогѣ была керница, а около той керницы былъ травникъ и я тоты овцы привертаю на той травникъ, абы троха отпочити. Мои овцы уже ся напасли по людскихъ шкѳдахъ и одна за другою начали лягати. Такъ полягали всѣ, бо тоже были струджены. Ажъ въ той часъ пришло менѣ на гадку, что сказалъ панъ про тюрьму или отрубанье головы, якъ не исполню его порученье. Якъ то все я роздумалъ, то зачалъ плакати, якъ мала дитина. И самъ не знаю, что ся со мною дѣе. Подумайте собѣ сами, дорогіи читатели, на таку задачу: ”Овцы продати, гроши принести и овцы назадъ пригнати.” И то загрожено тюрьмою или смертью. Плачу такъ на всѣ голосы, а тутъ приходятъ до керницы по воду и кажда жена ся пытае: ”Что тобѣ, сыну, таже овцы тобѣ лежатъ спокойно и что тобѣ есть?” Я повѣдаю каждому, яку задачу маю, но всѣ смѣются и говорятъ, что мой панъ есть чудакъ.

Ажъ приходитъ одна дѣвчина по воду и пытаеся, чого плачу, и говоритъ, что то встыдно на такого паробка плакати. А я до ней деликатно:

— Моя дорога паненько, якъ же не маю плакати, коли менѣ не жити больше на Божомъ свѣтѣ . . .

— Та чому ? — пытается она.

— А вотъ мой панъ казалъ менѣ тоты овцы погнати на ярмарокъ и овцы продати, гроши принести и еще всѣ овцы назадъ пригнати, а якъ такъ не зроблю, то мене дасть въ тюрьму или голову менѣ отрубитъ.

Тота дѣвчина поглянула на мене, подумала и каже:

— Не плачь, не рыдай, бо то не красно на такого паробка. Я тобѣ съ сердца тое здойму . . . Знаешь, ты иди на той ярмарокъ, и якъ прійдутъ купцы, то ты напередъ кажи, что ты овцы не продаешь, а только волну съ овецъ. Такъ волну продашь, гроши принесешь и овцы назадъ приженешь.

Менѣ якъ бы млинскій камень кто съ сердца снялъ, такъ менѣ ся легонько зробило и такій я сталъ, якъ бы-мъ ся на свѣтъ народилъ. Въ той часъ я поглянулъ до своей торбины и попоѣлъ собѣ, а овцы еще не рушаются, то най собѣ еще полежатъ. Якъ начали рушатися, то я погналъ ихъ дорогою дальше.

Прихожу я на той ярмарокъ и подходятъ къ менѣ купцы и пытаются, что хочу за пару овецъ. Но я кажу, что овцы не продаю, только волну съ овецъ. Подходитъ ко мнѣ тогда одинъ молодый купецъ и якъ почулъ мои слова, подумалъ и говоритъ: ”А сколько ты хочешь за волну съ одной овцы?” Я собѣ мѣркую, что овцы были велики, волна по саму землю, то кажда буде мати больше двухъ фунтовъ, а фунтъ коштуе 50 центовъ, и такъ кажу: ”Дате по ринскому съ одной?” Той хлопъ подумалъ немного тай каже:

— Хорошо, я дамъ по ринскому.

— Всѣхъ есть 200 овецъ, то дасте 200 ринскихъ, — говорю ему.

— Хорошо, хорошо, дамъ.

Сказавши то, онъ пойшолъ до одного господаря, который малъ загороду, и попросилъ его, чтобы позволилъ ему тамъ овцы постричи. За то ему что-то заплатилъ, а самъ пойшолъ по ярмарку и собралъ своихъ краяновъ, чтобы ему помогли постричи овецъ. Пришло 6 хлоповъ, для нихъ купилъ три пары ножницъ и такъ перевертаютъ одну овцу за другой и остригаютъ. За недолгій часъ постригли всѣ 200 овецъ, выпили могоричъ, я еще далъ имъ закусити изъ своей торбы, взялъ 200 ринскихъ и беру заганяю овцы назадъ до-дому. А съ радости ани не знаю, где стою, бо пану принесу гроши и овцы прижену назадъ. Може быти онъ хотѣлъ надо мною посмѣятися, но выйде иначе.

Иду до-дому, а овцы снова заходятъ то на одну то на другу сторону, но я былъ веселый, въ торбѣ уже было легонько. Пригналъ я ихъ до-дому, а панъ на мене уже чекае: 

— Продалъ овцы? — пытается онъ.

— Продалъ, но я не продавалъ овцы, а только волну съ нихъ, а овцы вы казали пригнати назадъ до-дому. Якъ панъ казали, такъ я зробилъ, жебы и гроши принести и овцы пригнати.

— А где-жъ маешь гроши?

— Тутъ при собѣ.

Я скоро нагналъ овцы до овчарни, а самъ иду до пана. Я, знаете, боялся съ тыми грошами, чтобы кто менѣ не одобралъ ихъ по дорогѣ, то я завинулъ до хустины и привязалъ на поясъ на голе тѣло, и у пана я ся роспоясалъ. Выраховавши ему гроши, говорю: ”Тутъ панъ маютъ 200 ринскихъ, бо волну я продалъ по ринскому съ одной овцы.”

Панъ стоялъ, якъ бы вкопанный. А потомъ сказалъ:

— Ты выгралъ лемку.

И отворилъ столикъ, вынялъ гроши, отчислилъ 50 рублей за цѣлый рокъ моей службы и додалъ къ тому 100 ринскихъ изъ тыхъ, которы я ему передъ хвилею выплатилъ и сказалъ:

— Тутъ маешь заплату за цѣлый рокъ службы у мене и теперь можешь идти, куда хочешь.

Такъ я оставилъ того пана и поѣхалъ до Америки. И добре, что я тутъ, бо тамъ бы ся съ мене завсе смѣяли. И тутъ въ Америкѣ я пару разъ трафилъ на таку бесѣду, что вспоминали о тоту кеселицю и тото стебло, но я не признаюся никому, что и изъ того села.

Н. Г. ПЕЙКО.

————— о-О-о —————



[BACK]