Крикъ Души (разсказъ) — С. Гусевъ-Оренбургскій, Sergey Gusev-Orenburgsky

Въ старинномъ маленькомъ бойкомъ городкѣ древняя ружная церковь была безприходною. Прихожанами ея считались только люди случайные, пріѣзжавшіе въ городокъ на временное жительство. Доходу отъ нея причту было немного, ружное-же жалованье, опредѣленное еще до временъ Алексѣя Михайловича, измѣрялось алтынами. Ни хождеція по домамъ именитыхъ людей въ великіе праздники для причта не существовало, ни такихъ дохорыхъ требъ, какъ свадьбы. Столь скудное и скучное существованіе не разъ вынуждало духовенство обращаться, куда слѣдуетъ, съ убѣдительными ходатайствами, результатомъ которыхъ было разрѣшеніе: считаться въ приходскомъ районѣ церкви городскому базару со всѣми его магазинами, лавками, балаганами и ларями, откуда вытекало и право причта ходить въ праздники по базару съ молебнами, благословлять ярмарочную торговлю, заходить въ магазины, чайные, трактиры.

Когда о. Мефодій, вынужденный обстоятельствами жизни, послѣ смерти отца посвятился въ іереи и наслѣдовалъ приходъ, онъ былъ очень смущенъ необходимостью «базарнаго хожденія» въ погонѣ за мѣдными грошами. Человѣкъ воззрѣній уже современныхъ, онъ стыдился и краснѣлъ, пріемля въ свою руку даръ за посредничество между людьми и Богомъ. Орако, разъ подчинившись обстоятельствамъ жизни, онъ вынужденъ былъ принять и то, что съ этимъ было связано, тѣмъ болѣе, что у него, помимо собственныхъ четырехъ малышей да старой матери, оказались еще на рукахъ: глухая тетка, племянникъ и двѣ племянницы.

— Молодыя племена надо на дорогу выводитъ, — говорилъ онъ: — да и старыя пропитать надо.

А базаръ встрѣчалъ его неласково.

Базаръ существовалъ со временъ очень древнихъ. Тутъ были каменные ряды со сводами, подъ сѣнью которыхъ, бытъ-можетъ, прогуливался Садко. Вдоль жолтыхъ высокихъ кремлевскихъ стѣнъ тянулись лари и лавочки безконечными рядами. Обширная-же площадь представляла собою сѣрую путаницу крестьянскихъ подводъ и грязныхъ палатокъ, трепавшихся отъ вѣтра. Это была безконечная ярмарка, полная шума и гама, ругани и веселыхъ выкриковъ, то слѣпившая глаза яркою пестротою красокъ, то приводившая въ уныніе сѣрымъ однообразіемъ тоновъ. Съ кремлевскихъ церквей плыли надъ нею сѣдые звоны, и она сливала съ ними свой звѣриный гомонъ. Ружная церковь находилась въ самомъ центрѣ базара, возвышая надъ рядами синія съ звѣздами маковки. Когда о. Мефодій, облачившись въ эпитрахиль и вооружившись крестомъ, въ сопровожденіи дьякона съ кадильницей и дьячка съ чашей святой воды, шелъ въ походъ на базаръ, онъ самъ себѣ напоминалъ тѣхъ священниковъ, которые въ древнія времена ловили прихожанъ на перекресткахъ и совершали требы на большихъ дорогахъ. Лицомъ батюшка походилъ на грека и былъ высокъ ростомъ, дьяконъ — тученъ, голосистъ и гордъ, дьячекъ-же — тонконогій, какъ куликъ, и востролицый. Ихъ шествіе въ густой базарной толпѣ вызывало недоумѣніе, отъ нихъ съ удивленіемъ сторонились и смотрѣли какъ на какихъ то странныхъ, праздношатающихся людей.

— Чего это они? — спрашивали въ толпѣ.

— Святой водой торгуютъ, — говорилъ веселый лавочникъ.

А кто нибудь мрачно басилъ:

— Опя-а-ть ходютъ.

У ларей и лавчонокъ, гдѣ они останавливались для краткаго служенія, шла бойкая торговля. Наложивъ на прилавокъ груду товаровъ, лавочникъ восхвалялъ передъ покупателями ихъ достоинство, клялся и божился, а покупатели страстно спорили, стараясь вытороговать хоть что-нибудь, воздѣйствуя то шуткой, то ругательствомъ, смотря по темпераменту.

Ну, сбро-о-ось, — убѣждалъ покупатель.

Ни гроша, ни копѣечки.

А дьяконъ взывалъ:

— Святителю отче Нико-о-о-о-лае . . .

— Сбрось живодеръ!

— . . . моли Бога-а о на-а-а-асъ.

— Товаръ-то какой . . .

— Зубовъ не заговаривай.

— Сла-а-а-ава Отцу-у. . .

— А ты пощупай.

— Щупали, лиходѣй! Уступи, коль продать хочешь,

— . . . И нынѣ и при-и-и-и-сно-о. . .

— Не варишки бархатъ съ позолотой.

— Толкуй съ дуракомъ.

— . . . и во в-ѣ-ѣ-ки вѣко-овъ. . .

— Сбро-о-сь!

Вблизи визгливо пищала гармоника, откуда-то наплывала звонкая ругань.

— Пресвятая Богоро-о-о-о-оди-ца, — тщетно взывалъ дьяконъ. 

Торговецъ уводилъ руку въ ящикъ и, не глядя, совалъ дьякону пятакъ, продолжая ряду. Онъ подносилъ къ лицу покупателя товаръ въ страстномъ спорѣ, а тотъ отстранялъ его обѣими руками, возбужденно возражая. Батюшка кропилъ ихъ въ разгоряченныя лица святой водой, кропилъ прилавокъ и товары, но это не производило никакого впечатлѣнія, только торговецъ утиралъ лицо и бормоталъ съ хмурымъ неудовольствіемъ:

— Легче на поворотахъ-то.

Съ тѣмъ же успѣхомъ шли дальше.

Дьяконъ шелъ гордо, высоко держалъ голову, съ видомъ равнодушнымъ и презрительнымъ, дьячокъ уныло и устало тащился позади, у батюшки же не сходила съ лица багровая краска, и крестъ нервно вздрагивалъ въ рукахъ. Въ магазинахъ приходилось проталкиваться сквозь густую толпу и у прилавковъ, среди давки, громко выкрикивать слова молитвъ, чтобы слышно ихъ было въ гомонѣ шумнаго спора. Баба рядилась изъ-за платка, приказчикъ не зналъ — зажигать-ли ему лампадку по приказу хозяина или слѣдить за десяткомъ рукъ, тянущихся къ товару, сзади напирали съ говоромъ новыя толпы покупателей, увеличивая тѣсноту и гомонъ.

Приказчики метались.

Дядя, дядя, куды съ сапогомъ-то. . .

— Да примѣрять чай надо.

Духовенство пѣло:

— Правило вѣры и образъ кро-о-о-о-тости-и. . .

Вдругъ исчезла баба. . .

А съ ней и платокъ.

— . . . воздержанія учи-и-и-и-те-лю-ю. . .

— Держите . . . во-о-оры! — въ ужасѣ вопилъ приказчикъ.

— Кто . . . гдѣ? . .

Толпа шарахалась.

— Платокъ . . . держи-и-те!

— . . . отче Нико-о-о-о-олае-е . . .

— Вотъ бѣда.

— Усмотришь развѣ!

— Здѣсь!

— Во-онъ она. . .

— Держи-и-и. . .

— . . . къ тебѣ прибѣга-а-а-а-а-емъ.

— Куды пріешь . . .

— Не та!

Вопли, слезы, ругань.

Растетъ скандалъ.

— Батюши, матушки . . . отпустите . . .

— Не она это!

— Чего къ бабѣ пристали.

— Родимые . . .

— . . . Сла-а-а-а-ва Отцу-у . . .

— Зачѣмъ въ карманъ лѣзешь ... жуликъ!

— ... И Святому Ду-у-ху-у. . .

— Держи его. . .

Это все попы!

— . . . и нынѣ и при-и-сно. . .

— Мѣшаются.

— Нашли время побираться . . . грѣхъ одинъ.

— Долгогри . . .

Передъ о. Мефодіемъ, какъ въ калейдоскопѣ, всплывали въ пыльномъ воздухѣ лица мужиковъ, багровыя отъ возбужденія и крика, бабъ, отчаянно тараторящихъ, тучная фигура хозяина, вопящаго на толпу. Съ трясущимися губами выбѣгалъ онъ изъ магазина и отъ дверей возбужденно звалъ дьякона.

— Скорѣе . . . скорѣе, отецъ дьяконъ.

Походило, что его самого поймали на кражѣ.

Но дьяконъ не торопился.

Съ равнодушнымъ видомъ, возвышаясь надъ прилавкомъ, онъ спокойно требовалъ съ хозяина за «послужилое».

— Не задерживай.

И взвѣшивалъ на ладони полтинникъ.

— Это за Николу-то столько?

— Будетъ, будетъ.

— Добавь!

— И отчего вы, попы, такіе жадные!

— А отчего вы, купцы, скупые? Доставай, доставай еще, безсребренникъ.

— А за пропавшій платокъ съ кого считать?

— Платокъ — даръ дьяволу, — спокойно говорилъ дьяконъ, отправляя полтинникъ въ карманъ: — а ты Богу дай. Не скупись, а то и весь магазинъ растащутъ.

И взвѣшивалъ на рукѣ другой полтинникъ.

А дьячекъ тѣмъ временемъ дремалъ, покачиваясь съ чашей.

. . . Послѣ такихъ хожденій отецъ Мефодій приходилъ домой растрепанный, нервно-трясущійся, съ воспаленными глазами, пыльный и багровый, какъ съ пожара, совершенно больной. Случалось, онъ падалъ на диванъ, закрывалъ лицо руками и принимался нервно плакать. 

— Не могу я больше, не могу . . . не могу . . .

— Ну, вѣдь какъ-же, Фодя? — говорила матушка, сама готовая расплакаться.

— Не могу я . . . понимаешь!

— Что-же дѣлать-то?

— Уйду!

— Успокойся.

— Уйду я.

— Куда-же уйдешь, милый . . . вѣдь всѣ такъ живутъ.

— Пусть живутъ . . . а я . . .

Его всего трясло.

— Не могу . . . не могу я . . .

Приходила старая попадья и садилась возлѣ въ кресло, понуривъ голову.

— Какъ-же отець-то, Фодинька, ходилъ? — говорила она,

— Не знаю, мамаша.

— Гордъ ты, Фодинька.

— Гордъ во имя Божіе, мамаша, волнуясь говорилъ отецъ Мефодій: — отецъ могъ, а я вотъ не могу. Должно быть времена измѣнились. Вѣдь это не служеніе-же Богу, мамаша, поймите . . . это профанація.

— Не понимаю я этихъ словъ, Фодинька.

— Насмѣшка надъ религіей. Запустѣніе на мѣстѣ святе. Не объ зтомъ-ли говорилъ Господь: мерзость передъ лицемъ моимъ ваши праздники, молитвы и жертвенныя куренія. Вѣдь кто я? . . «Волочащійся попъ», отрыжка шестнадцатаго вѣка, бродяга въ рясѣ. . . предметъ глумленія и укоризны. Вѣдь всякій мнѣ крикнуть можетъ: — эй, попъ, держи пятакъ, спрысни моихъ свиней святой водой, чтобы лучше поросились.

Старая попадья насильственно улыбалась.

— Ужъ ты скажешь, Фодинька.

— Да вѣдь вѣрно-же, мамаша. И что я такому человѣку отвѣчу, когда я и въ самомъ дѣлѣ «святомъ» торгую, за пятакъ съ походомъ. Молчать я долженъ, краснѣтъ и идти дальше. Молиться я послѣднее время не могу, ибо чувствую себя всего какъ въ гноищѣ. Ахъ . . .

Онъ всплескивалъ руками.

— Зачѣмъ . . . зачѣмъ я пошелъ во священники!

— Грѣхъ, Фодинька, каяться въ этомъ.

— И нѣтъ мнѣ выхода . . . куда пойду?

— Да вѣдь если бы ты, Фодинька, не пошелъ во священники, или сейчасъ вздумалъ-бы уходить отсюда, церковный-то домикъ оставить придется . . . а вѣдь въ немъ три нашихъ поколѣнія жили, ты тутъ выросъ и я состарилась. Легко-ли мнѣ, старухѣ, уйти отсюда? 

— Хорошо вездѣ, мамаша, гдѣ сердцу легко.

— Да вѣдь мнѣ вездѣ будетъ тяжело . . . а мнѣ въ гробъ скоро. Да и вещи здѣсь въ комнатѣ вросли, дѣдовскія все вещи-то, какъ ихъ съ мѣста тронешь? Они отъ одного горя разсыпятся.

— Знаю, знаю, мамаша, что я рабъ вещей.

— Ну, вотъ . . . ты опять . . .

— Рабъ я передъ Богомъ моимъ!

Такіе разговоры продолжались безъ конца, а иногда переходили и въ ссору, послѣ которой о. Мефодій уходилъ въ кабинетъ, хлопнувъ дверью, и затворялся тамъ, а старая попадья еще долго шепталась съ матушкой и говорила ей, горестно качая головой.

— Охъ, чуетъ мое сердце: добромъ это не кончится.

И въ самомъ дѣлѣ, — въ одно изъ «хожденій» случилось съ о. Мефодіемъ происшествіе, надолго послужившее злобой дня для базара, а съ нимъ и всего городка.

Въ городкѣ была ярмарка.

Съѣхалось купечество изъ всѣхъ сосѣднихъ городковъ и мѣстечекъ, изъ селъ понабралось крестъянъ такое количество, что на площади кипѣло «какъ въ котлѣ у вѣдьмы», по выраженію дьякона: грязныя палатки хлопали и надувались отъ вѣтра, подводы грудились и громоздились чуть ни одна на другую, ржали лошади, блеяли овцы, кричали куры, всюду пѣли пѣтухи, гоготали гуси, звонко голосили хлопотливыя бабы, пищали ребятишки, ругались мужики, мелькали въ толпѣ лица цыганъ, татаръ, чувашъ, голосили гармоники, сочно, пестрѣли товары мелкихъ торгашей, колокольный звонъ сверху падалъ и тонулъ въ громыхающемъ и разноголосомъ гомонѣ. И вдругъ въ самомъ центрѣ базара загорѣлся скандалъ. Сѣрыми всплесками пошло волненье по толпѣ до самыхъ дальнихъ концовъ площади, — одни бѣжали туда, толкаясь и вопя, другіе бѣжали оттуда, возбужденные, что-то кричали. Люди становились на каменныя тумбы у канавъ, взбирались на возы, чтобы видѣть.

Выросталъ многоголосый говоръ.

— Попъ . . . попъ.

— Што . . . што онъ ?

— Попъ . . .

— . . . бьетъ . . .

— . . . не знай . . .

— Че-во-о-о?!

— . . . попъ . . .

Трезвонили колокола, люди метались, вопили, бѣжали, грудились. Въ самомъ центрѣ этой людской груды, среди возбужденно примолкшей толпы, стоялъ о. Мефодій, багровый, какъ-бы растерзанный, съ растрепавшимися волосами, — одной рукой онъ все выше поднималъ кресъ и какъ-бы грозилъ имъ, а другой рукой гнѣвно и яростно махалъ въ пыльномъ воздухѣ. Дьяконъ, не теряя солидного спокойствія своего, что-то говорилъ и пытался увести священника, но тотъ не слушалъ его, отталкивалъ, вырывался. Растерявшійся дьячекъ стоялъ съ раскрытымъ испуганно ртомъ и не замѣчалъ, что изъ склонившейся чаши льется на землю святая вода.

— Какъ ты смѣлъ.. . какъ ты священника смѣлъ! — въ страстному въ отчаянномъ гнѣвѣ кричалъ отецъ Мефодій: — какъ ты могъ позволить себѣ...

— Батюшка . . . уйдемъ, — тянулъ его дьяконъ.

— Пустите меня.

— Стоитъ обращать вниманіе . . . мужланъ.

— Пустите!

Отецъ Мівфодій такъ рванулъ рукавъ, что разорвалъ его.

— Нѣтъ . . . онъ во мнѣ святое оскорбилъ, онъ Бога оскорбилъ во мнѣ. Какъ, какъ онъ смѣлъ, какъ . . . нѣтъ, я скажу ему . . .

Хмурый, черный мужику стоявшій передъ нимъ, угрюмо говорилъ:

— Ну што я тебѣ сказалъ? Шолъ бы ты лучше, отецъ, по своимъ дѣламъ.

— Ты . . . ты.. . обиралой меня назвалъ! Такъ я тебѣ скажу . . . нѣтъ, я всѣмъ скажу, всѣмъ . . . я всѣмъ скажу . . . я усталъ . . . я . . . всѣмъ . . .

Неожиданно онъ бросился къ возу съ пшеницей, путаясь въ рясѣ, почти падая, взобрался на него и, возвышаясь надъ гущей толпы, на виду у всего базара, принялся кричать, захлебываясь отъ душившаго его гнѣва.

— Христіане . . . православные!

Голосъ его сталъ крѣпнуть и далеко разносился по базару.

— Люди жестоковыйные, безсердечные . . . бездушные рабы міра сего. Одинъ изъ васъ оскорбилъ меня, — меня, іерея, священника . . . назвалъ обиралой. Вотъ я, обирала, стою передъ вами, стою съ крестомъ въ рукахъ . . . и я кричу вамъ: вы всѣ такъ думаете, если и не говорите . . . вы всѣ фарисеи, ибо цѣлуя руку у попа, вы въ душѣ его такъ называете. Такъ идите же сюда на судъ! Вотъ я стою передъ вами, виноватый только тѣмъ, что на мнѣ ряса, и еще тѣмъ, что долженъ ходить и выпрашивать у васъ ваши обтертые пятаки, чтобы содержать свою семью. Апостолы жили приношеніями и были апостолы . . . такъ почему-же попы современные стали обиралами? Лжецы передъ самими собой, — зачѣмъ-же вы завели на землѣ такіе порядки, что ваши пастыри ходятъ попрошайничать! Зачѣмъ-же вы христіанами называете себя, если церковь Христову свободную предали во власть язычникамъ . . . и прежніе апостолы, избранники Бога и народа, смѣнимсь апостолами по назначенію начальства. Кто это сдѣлалъ? Вы, вы, жестоковыйные . . . вы, промѣнявшіе первородство свое за чечевичную похлебку котловъ египетскихъ, въ которыхъ ядъ приготовленъ вамъ . . . ядъ, отравившій васъ . . . ядъ всей вашей жизни, которую вы не можете сами устроить и, какъ рабы, отдали устраивать другимъ . . . египтянамъ, подчинившимъ васъ, язычникамъ отдали. Такъ можетъ быть это я, — я, — обобранъ народомъ моимъ, изъ нѣдръ котораго вышелъ, народомъ—рабомъ, потому что я не творецъ, а жертва вашихъ порядковъ, которые привели меня туда, куда я не хотѣлъ . . . и сдѣлали . . . обиралой. Такъ нѣтъ-же . . .

Онъ ударилъ себя крѣпко въ грудь и прижалъ къ ней крестъ.

— Душа моя свобора, я не продамъ ее за ваши пятаки!

Нервнымъ жестомъ онъ полѣзъ въ карманъ, вынулъ горсть монетъ и, размахнувшись, бросилъ ихъ въ толпу.

— Берите!

И еще разъ бросилъ.

Монеты полетѣли какъ дождь.

— Возьмите все . . . все... все, что я у васъ бралъ!

. . . Но никто не шевелился . . .

Толпа стояла тихо, какъ завороженная, и только вдали, внѣ голоса священника, какъ за магическимъ кругомъ, плескались волны криковъ базара. Даже дьяконъ только повелъ глазами, слѣдя за полетомъ монетъ. Поняла-ли толпа слова священника, неизвѣстно, — но она поняла что-то другое. Внезапно выросъ, разросся шумный говоръ, крикъ, многоголосый гомонъ, въ который вкраплялся плачь и жалобные вскрики. И вдругъ толпа двинулась къ возу. Столкнулась, стиснулась у него, забурлила, вскипѣла . . . сотни рукъ потянулись къ священнику. И онъ самъ не замѣтилъ, какъ очутился въ самой гущѣ ея, въ жаркомъ кругѣ ея, какъ-бы въ объятіяхъ ея. И не помнилъ потомъ отчего онъ плакалъ странными, смутными слезами, — и только зналъ, что руки его стали багровы отъ безчисленныхъ поцѣлуевъ какого-то непонятнаго примиренія. И словно волны народные несли его черезъ базаръ и доплеснулись вмѣстѣ съ нимъ до самого его дома...


——————ооОоо——————



[BACK]