С. Д. Сазоновъ о Русско-Польскихъ Взаимоотношеніяхъ


Сергѣй Дмитріевичъ Сазоновъ былъ министромъ иностранныхъ дѣлъ въ Россіи съ октября 1910 до іюня 1916 года. Непосредственно передъ тѣмъ занималъ въ теченіѳ полутора года должность товарища министра иностранныхъ дѣлъ при А. П. Извольскомъ.

С. Д. Сазоновъ руководилъ русской иностранной политикой въ критическій моментъ, когда Кайзеръ Вильгельмъ II, убѣдившись въ невозможности втянути Россію и Францію въ союзъ противъ Англіи, сталъ открыто поддерживати Австро-Венгрію и Турцію въ ихъ агрессивной политикѣ противъ Россіи. Та политика ставила себѣ ближайшей цѣлью разгромъ славянскихъ державъ на Балканахъ, за которымъ послѣдовала бы война съ Россіей и порабощеніе всѣхъ славянскихъ народовъ. Сазоновъ сумѣлъ противодѣйствовати той германской политикѣ съ твердостью и съ большимъ дипломатическимъ искусствомъ.

Послѣ отставки въ 1916 году онъ былъ назначенъ русскимъ посломъ въ Лондонъ, но вспыхнувшая вскорѣ революція помѣшала ему заняти тотъ постъ. Во время мирной конференціи въ Парижѣ онъ старался использовати свои старыи знакомства и связи для защиты интересовъ Россіи и русского народа, но безуспѣшно, Представители союзныхъ державъ на мирной конференціи повели явно антирусскую политику.

25 декабря 1927 года онъ умеръ на югѣ Франціи.

Въ 1927 году появились въ печати его ”Воспоминанія”, въ которыхъ онъ изложилъ, якъ постепенно, крокъ за крокомъ, подготовлялась на его очахъ и якъ потомъ разразилась катастрофа міровой войны. Изъ тѣхъ ”Воспоминаній” помѣщаемъ здѣсь отрывки изъ главъ XIII и XIV, посвященныхъ польскому вопросу.


Надъ польской политикой Россіи, со временъ Вѣнскаго Конгресса, тяготѣло незрѣло продуманное и неудачно проведенное въ жизнь присоединеніе къ Имперіи той части польскихъ земель, которая получила у насъ названіе Царства Польскаго.

Я не имѣю возможности входить здѣсь въ разсмотрѣніе причинъ, побудившихъ Императора Александра Перваго совершить эту роковую ошибку. Къ тому же я не въ состояніи найти этимъ причинамъ никакого оправданія. Я могу объяснить себѣ образъ дѣйствій Императора не иначе, какъ присущимъ ему слабо развитымъ національнымъ сознаніемъ. Это былъ, впрочемъ, коренной недостатокъ всѣхъ людей его времени. Въ рѣдкія, совершенно исключительныя, минуты его жизни, какъ въ 1812 году, это сознаніе у него ярко вспыхивало, но, вслѣдъ затѣмъ, вновь угасало, уступая мѣсто обычной ему расплывчатой міровой скорби, въ которой онъ искалъ утѣшенія то у мистиковъ школы баронессы Крюднеръ, то у творца военныхъ поселеній Аракчеева.

Присоединеніе Польши къ Россіи, не будучи вызвано необходимостью обороны, было, по существу, дѣло несправедливое, а съ русской точки зрѣнія, оно было непростительно. Польскій народъ, несмотря на печальную исторію своего долгаго государственнаго разложенія, не сталъ трупомъ, надъ которымъ его болѣе сильные сосѣди могли безнаказанно позволять себѣ всякіе опыты. Поэтому усилія отсрочить минуту его національнаго возрожденія, путемъ насильственнаго внѣдренія въ чужой государственный организмъ, не могутъ быть оправданы никакими софизмами. Нѣтъ основанія ссылаться на то, что если бы Александръ I не взялъ себѣ Польши, то, благодаря своей слабости, она все равно не могла бы начать жить самостоятельной государственной жизнью, а превратилась бы въ такую же безправную прусскую провинцію, какъ остальныя ея части, доставшіяся Пруссіи по раздѣлахъ Польши, тогда какъ Императоръ Александръ сохранилъ за ней почти неприкосновеннымъ ея государственный аппаратъ и строй національной жизни. Не трудно было предвидѣть, что польскій народъ, какъ бы благожелательно къ нему ни относилась русская власть, никогда съ ней не примирится. Между Россіею и Польшею лежало, какъ зіяющая пропасть, три вѣка почти безпрерывной войны, въ которой Польша часто играла роль нападавшей стороны и нерѣдко бывала побѣдительницей. Между русскими и поляками было пролито слишкомъ много братской крови, чтобы ихъ примиреніе могло состояться иначе, какъ на началахъ высшей справедливости и полнаго признанія взаимныхъ историческихъ правъ. Мѣры частичныя, половинчатыя могли привести только къ обостренiю борьбы и къ опасной отсрочкѣ этого примиренія. Мнѣ, можетъ быть, возразятъ, что въ моментъ присоединенія Царства Польскаго такое примиреніе было недостижимо. Противъ этого трудно спорить, но это не означаетъ еще, что Россія должна была совершить насиліе надъ польскимъ народомъ. Намъ во всѣхъ отношеніяхъ было выгоднѣе предоставить Пруссіи, одной или совмѣстно съ Австріею, совершить это недоброе дѣло. Никто не былъ бы въ правѣ ожидать, что Россія возьметъ на себя роль спасительницы польской независимости. Эта задача была ей не по силамъ, да и не вызывалась ея интересами. Но налагать на Польшу руку, даже съ лучшими намѣреніями, было поступкомъ несправедливымъ и неразумнымъ, за который Россія тяжело поплатилась.

Если это представляется неоспоримымъ съ точки зрѣнія политической нравственности, съ которой Государства недостаточно считаются и въ наши дни, то съ точки зрѣнія русскаго національнаго интереса, присоединеніе Польши, какъ я уже сказалъ, должно быть разсматриваемо не только какъ ошибка, но и грѣхъ противъ Россіи.

Третій раздѣлъ Польши завершилъ историческій процессъ собиранія русскихъ земель, начатый еще Московскими Великими Князьями и законченный Императрицей Екатериною II послѣ многовѣковаго перерыва. Что-бы ни говорили по этому поводу польскіе патріоты и ни повторяли за ними малознакомые съ русской исторіей западно-европейскіе политики и публицисты, Россія не пріобрѣла, въ эпоху польскихъ раздѣловъ, ни одной пяди польской земли. Она удовольствовалась тѣмъ, что вернула себѣ исконныя русскія земли, отвоеванныя у нея Литвою и вмѣстѣ съ ней поглащенныя польской короной и частично, въ слабой степени, заселенныя польскими выходцами.

Для обоснованія своихъ притязаній на Западную Русь поляки изобрѣли и пустили въ ходъ теорію особой Западной и Южно-русской національностей, не имѣющихъ, будто бы, ничего общаго съ великороссами. При этомъ они не считаются съ фактомъ, что Великое Княжество Владимірское и Московское, иначе говоря Великороссія, были основаны Кіевскими Великими Князьями и заселены русскими выходцами съ береговъ Днѣпра, Припети и Березины, т. е. тѣмъ самымъ народомъ, который они называютъ Украинцами и Бѣлыми Русинами, отбрасывая названія Мало и Бѣлоруссовъ, какъ слишкомъ ясно указывающія на общность племеннаго происхожденія трехъ вѣтвей русскаго народа. Несмотря на всѣ старанія галицкихъ поляковъ и малорусскихъ сепаратистовъ изобрѣсти для украинскаго населенія новый языкъ, возможно далекій отъ русской рѣчи, сочиненная ими новая «мова», засоренная массою польскихъ и нѣмецкихъ словъ, съ трудомъ проникаетъ въ народный бытъ, какъ нѣчто ему непонятное и чуждое. Старый народный говоръ, на которомъ Шевченко написалъ своего Кобзаря, остается господствующимъ и по сей день, даже и въ тѣхъ небольшихъ частяхъ юго-западной Руси, которыя полякамъ удалось окатоличить въ семнадцатомъ и въ восемнадцатомъ столѣтіяхъ. Это окатоличенное и въ верхнихъ слояхъ ополяченное населеніе послужило возстановленной Польшѣ поводомъ предъявить свои права на прилегающія къ бывшему Царству Польскому части западной Россіи. Польскія притязанія этимъ не ограничились, и въ настоящее время подъ властью Польши оказалось болѣе пяти милліоновъ русскаго населенія, отданнаго ей большевиками по Рижскому договору. Подавляющее большинство этого населенія исповѣдуетъ православную вѣру своихъ предковъ.

Горькая судьба этихъ русскихъ людей, подвергающихся польскимъ религіознымъ притѣсненіямъ и живущихъ въ состояніи безправія, извѣстна намъ всѣмъ, кто сколько нибудь знакомъ съ современнымъ положеніемъ Польши, и неоднократно обращала на себя вниманіе европейской печати. На нашихъ глазахъ повторяется старая польская попытка окатоличенія и ополяченія Бѣлой и Малой Руси, неудавшаяся въ семнадцатомъ вѣкѣ и бывшая одной изъ причинъ крушенія Польскаго Государства. Подобная политика, какъ и въ тѣ отдаленныя времена, можетъ снова привести къ однимъ раздорамъ и смутѣ. Едва ли можно ожидать успѣха въ двадцатомъ вѣкѣ отъ попытокъ, оказавшихся, по существу, ложными и невыполнимыми въ семнадцатомъ.

Пріобрѣтенія Россіи по тремъ раздѣламъ Польши вернули ей древнее историческое наслѣдіе и объединили ее этнографически, давъ ей вмѣстѣ съ тѣмъ и прекрасную границу, основанную на принципѣ разграниченiя народностей *). Злополучное присоединеніе Царства Польскаго сразу нарушило это равновѣсіе, и Россія, вмѣсто прежней естественной получила уродливую границу, которая глубоко врѣзалась въ германскія земли и защита которой представляла непреодолимыя трудности. Непримиримо враждебная Россіи Польша внѣдрялась въ ея составъ и значительно ослабляла ее политически, сыгравъ роль нароста или грыжи въ нормальномъ до этого времени организмѣ Русскаго Государства. Послѣдствія необдуманнаго акта Александра Перваго немедленно дали себя почувствовать. Послѣ Вѣнскаго конгресса началось для Россіи тревожное столѣтіе, полное не прекращавшихся между нею и поляками недоразумѣній, споровъ, взаимныхъ обвиненій и острой вражды, принявшей вскорѣ форму вооруженныхъ возстаній, которая отличалась съ обѣихъ сторонъ одинаковымъ ожесточеніемъ и едва не втянула Россію въ международныя осложненія. Послѣ подавленія послѣдняго изъ этихъ, дорого намъ стоившихъ, возстаній, наступила пора затишья, котораго я былъ свидѣтелемъ въ теченіе безъ малаго четверти вѣка. Будучи разумно использовано, это время могло бы дать благопріятные результаты для улучшенія взаимныхъ отношеній русскаго и польскаго народовъ.



*) Это та самая граница, которая была предложена лордомъ Кэрзономъ послѣ заключенія мира 1919-го года и поэтому носитъ его имя. Она была принята русскими делегатами въ Парижѣ, но затѣмъ отвергнута державами въ угоду подякамъ.

Въ началѣ моихъ воспоминаній я говорилъ о предразсудкахъ и промахахъ русской бюрократіи въ ея отношеніяхъ къ нашимъ польскимъ согражданамъ. За ихъ ненормальность поляки не всегда являлись отвѣтственными. Со времени моей службы въ Русской миссіи при Ватиканѣ я поставилъ себѣ правиломъ смягчать, по мѣрѣ возможности, постоянно повторявшiяся тренія, особенно на религіозной почвѣ, между русской администраціей и польскимъ населеніемъ. Мои усилія въ этомъ направленiи доводили меня иногда до непріятныхъ столкновеній съ министерствомъ внутреннихъ дѣлъ, гдѣ въ отношеніи поляковъ царствовало неискоренимое недовѣріе, съ которымъ мнѣ было трудно бороться. Я ожидалъ отъ моего назначенія министромъ иностранныхъ дѣлъ возможности съ большимъ успѣхомъ отстаивать и проводить мои взгляды въ вопросахъ польской политики. Однако, я долженъ былъ вскорѣ убѣдитъся, насколько трудно бюрократическому государству порвать съ укоренившимися долгой практикой мнѣніями и привычками . . .  

Въ Совѣтѣ министровъ было, кромѣ меня, не болѣе двухъ, трехъ министровъ, которые понимали, что польскій вопросъ настоятельно требовалъ разрѣшенія въ смыслѣ дарованія полякамъ самоуправленія для удовлетворенія ихъ національныхъ запросовъ. О возстановленіи польской независимости, до Великой войны, очевидно не могло быть и рѣчи. Такое радикальное разрѣшеніе польскаго вопроса было, на мой взглядъ, крайне заманчиво и сняло бы съ плечъ Россіи тяжелую обузу, но оно было невыполнимо, потому что послужило бы опаснымъ прецедентомъ для Финляндіи, имѣющей первостепенное значеніе съ точки зрѣнія обороны столицы и всей сѣверной Россіи. Помимо этого отказъ Россіи отъ Царства Польскаго привелъ бы насъ весьма вѣроятно къ войнѣ съ Германіею, владѣвшей значительною частью коренного польскаго населенія, въ отношеніи котораго она не допускала никакого компромисса. Возстановленіе Польши было неразрывно связано съ пораженіемъ Германіи, котораго, въ ту пору, никто не предвидѣлъ. Приходится признать, что наша польская политика обусловливалась не одними воспоминаніями о быломъ соперничествѣ между Россіею и Польшею, оставившемъ глубокій слѣдъ на ихъ взаимныхъ отношеніяхъ, ни даже горькимъ опытомъ польскихъ мятежей, а, въ значительной мѣрѣ, берлинскими вліяніями, которыя проявлялись, подъ видомъ безкорыстныхъ родственныхъ совѣтовъ и предостереженій, каждый разъ, какъ германское правительство обнаруживало въ Петербургѣ малѣйшій уклонъ въ сторону примиренія съ Польшей. Эти «дружескія» воздѣйствія не оставались безъ результата и созданная ими у насъ психологія, по наслѣдству отъ графа Нессельрода, Государственнаго Канцлера двухъ первыхъ царствованій прошлаго столѣтія, перешла, хотя и въ нѣсколько ослабленномъ видѣ, къ Императору Александру Второму.

Слѣды нѣмецкаго вліянія на русскую политику въ Польшѣ еще ощутительны до сихъ поръ и нессельродовская теорія объ «антипольской политикѣ» Россіи находитъ не только оправданіе, но и сочувствіе у нѣкоторыхъ современныхъ писателей. Эта теорія не только невѣрна по существу, но она принесла большой вредъ русскимъ интересамъ. Со времени присоединенія Царства Польскаго она становилась къ тому-же вполнѣ нелогичной. Почему должна была Россія управлять польскимъ народомъ на началахъ «антипольской политики» и можетъ ли политика, направленная противъ интересовъ управляемыхъ, принести добрые плоды? Она была на руку не Россіи, а германцамъ, непримиримымъ врагамъ Польши, и дѣлала нужное, въ интересахъ русскаго и польскаго народовъ, сближеніе недостижимымъ.

Россія имѣла основаніе вести подобную политику только въ тѣхъ областяхъ Имперіи, гдѣ, какъ въ сѣверо- и югозападномъ краяхъ, польская націоналистическая пропаганда дѣйствовала во вредъ русскимъ національнымъ интересамъ. Россія не могла допускать этой пропаганды въ областяхъ, гдѣ польскій элементъ былъ представленъ малочисленной группой населенія и носилъ опредѣленно классовый характеръ и гдѣ эта пропаганда угрожала національному единству. Было бы безразсудно и преступно подвергать Бѣлоруссію и Украйну, болѣе древнія русскія земли, чѣмъ ихъ колонія — Восточная Русь, или Великороссія, риску ополяченія, къ которому, въ теченіе двухъ столѣтій, стремилась Польша неослабно, хотя, къ счастью, безъ особаго успѣха. Въ управленіи Западной Русью и за одно съ ней Литвою, болѣе сильно, но далеко не окончательно ополяченной, «антипольская политика» была законна и цѣлесообразна такъ-же, какъ въ отношеніи къ Царству Польскому она была ошибочна и вредна. Поэтому, если политика Екатерины могла быть только антипольской, то политика ея преемниковъ, начиная съ Александра Перваго и до нашихъ дней, должна была бы проводить строгую грань между законными желаніями польскаго народа въ его родномъ краю и честолюбивыми замыслами польскихъ шовинистовъ въ обломкахъ Литовско-Русскаго государства.

Къ несчастью для Россіи, такое справедливое разграниченіе никогда не было проведено, и Польша и Западная Россія управлялись по одному, довольно упрощенному, образцу. Большинство русскихъ администраторовъ, состоявшее преимущественно изъ военныхъ людей, смотрѣло на свои обязанности съ спеціальной точки зрѣнія — обороны нашей западной границы. Одни изъ нихъ были поглощены неразрѣшимой задачей защиты нашей уродливой границы, подверженной съ трехъ сторонъ ударамъ нашихъ нѣмецкихъ сосѣдей, другіе же не могли отдѣлаться отъ унаслѣдованныхъ и воспринятыхъ безъ критики взглядовъ на русско-польскія отношенія, въ которыя они, поэтому, не умѣли вносить ничего новаго и живого. Я уже говорилъ, какъ относилась къ этимъ вопросамъ наша центральная власть. Мой голосъ былъ гласомъ вопіющаго въ пустынѣ.

Польша была предметомъ частыхъ разговоровъ между Государемъ и мною. Оставаясь всегда на почвѣ національныхъ интересовъ Россіи, я старался убѣдить Его Величество въ возможности, не уклоняясь въ сторону сентиментальности, совмѣстить интересы Россіи съ желаніями большей части ея польскихъ подданныхъ, справедливо оберегая, какъ тѣ, такъ и другіе. Угодить всѣмъ было, разумѣется, трудно, да въ этомъ не было и нужды, но удовлетворить законныя требованія большинства было возможно тѣмъ болѣе, что въ эту пору поляки не требовали еще національной независимости, надежды на которую у нихъ родились только, когда они убѣдились, что побѣда склонялась въ сторону Державъ Согласія и когда русская государственная власть дрогнула подъ напоромъ большевизма.

Государь относился внимательно и сочувственно къ моимъ докладамъ по польскому вопросу. Мягкій и доброжелательный по природѣ, онъ былъ радъ идти на встрѣчу всѣмъ желаніямъ, казавшимся ему справедливыми. Въ этомъ отношеніи Польша не составляла исключенія. Если тѣмъ не менѣе его сочувственное отношеніе къ полякамъ не имѣло рѣшающаго значенія, то это было потому, что Россія никогда не имѣла менѣе самодержавнаго Государя, чѣмъ Николай II. И здѣсь, какъ почти во всѣхъ случаяхъ его жизни, его намѣренія были благи, но воля его была не самодержавна. Совѣтники его, на обязанности которыхъ лежало направленіе русской политики въ Польшѣ, не могли быть ему полезными помощниками, а только тормазомъ и помѣхой . . .

Разочарованіе и тревога поляковъ, послѣ очищенія нами Царства Польокаго и занятія нѣмцами Варшавы, достигли крайней степени. Многіе изъ нихъ извѣрились въ нашей способности защитить ихъ отъ натиска германцевъ и даже въ нашемъ желаніи сдѣлать что-либо, чтобы вознаградить ихъ за подъемъ духа, съ которымъ они стали подъ наши знамена для общей борьбы противъ нѣмцевъ *) и за тѣ тяжелыя нравственныя и матеріальныя жертвы, которыя выпали на долю Польши съ первыхъ же дней войны. Я не сомнѣвался, что германское и австро-венгерское правительства используютъ это положеніе въ ущербъ Россіи путемъ лживыхъ обѣщаній, на самомъ же дѣлѣ для болѣе или менѣе скрытаго присоединенія польскихъ земель, лежавшихъ по ту сторону ихъ границъ . . .



*) Къ сожалѣнію, тутъ не обошлось безъ исключеній. Нашлись цоляки, въ томъ числѣ пресловутый Пилсудскій и его легіонеры, которые съ открытіемъ военныхъ дѣйствій оказались на сторонѣ нѣмцевъ и дрались противъ Россіи.

Не разсчитывая на помощь откуда либо, я рѣшился взять въ свои руки дѣло примиренія Россіи и Польши и попытаться, насколько это было въ моихъ силахъ, сдвинуть его съ мертвой точки, на которой оно стояло вѣками. Это бы была честолюбивая мечта, но она привлекла меня съ необыкновенной силой. Если нашему примиренію было суждено когда либо осуществиться на благо русскаго и польскаго народа и всего Славянства, то это должно было случиться по почину Русскаго Царя и именно въ эту пору, какъ предѣльный моментъ его достижимости. Я не надѣялся возбудить въ моихъ сочленахъ по Совѣту должный интересъ къ вопросу, политическое значеніе котораго ускользало отъ большинства изъ нихъ. Одни атавистически относились недружелюбно къ полякамъ, другіе привыкли, сами того не зная, смотрѣть на нихъ сквозь берлинскіе очки, третьи вообще не задавались политическими цѣлями, не возвышаясь надъ вѣдомственными интересами. Лишь двое или трое обнаруживали пониманіе польскаго вопроса въ его общегосударственномъ и европейскомъ значеніяхъ. Объ этой послѣдней сторонѣ его мнѣ напоминали попытки француззскаго посла Палеолога, правда, довольно нерѣшительныя, поставить его разрѣшеніе на международную почву. Я не могъ, само собою разумѣется, согласиться съ такой постановкой дѣла и считалъ, что польскій вопросъ могъ быть разрѣшенъ справедливо лишь по почину Русскаго Монарха. Не отрицая его европейскаго значенія, я тѣмъ не менѣе не могъ, какъ русскій министръ, забыть, что Польша не была присоединена къ Россіи однимъ постановленіемъ Вѣнскаго Конгресса, но была затѣмъ дважды ею завоевана въ эпоху возстаній 1830 и 1863 годовъ, за которыя, въ значительной степени, несла нравственную отвѣтственность французская политика.

Въ разговорахъ съ г. Палеологомъ, которые носили частный и дружественный характеръ, я выразилъ ему мысль, основанную на историческихъ фактахъ, которые доказывали, что прежнія попытки Франціи вмѣшаться, такъ или иначе, въ судьбу Польши кончались обыкновенно неблагополучно для обѣихъ. Не восходя до далекихъ временъ Генриха ІІІ Валуа, я напомнилъ ему о взятіи фельдмаршаломъ Минихомъ города Данцига и бѣгствѣ изъ Польши Короля Станислава Лещинскаго, покровительствуемаго Франціею, о неудачной попыткѣ Наполеона I создать послѣ разгрома Пруссіи, герцогство Варшавское, въ предвидѣніи войны съ Россіей, попыткѣ, не давшей никакихъ выгодъ Франціи и принесшей горькія разочарованiя польскому народу, и, наконецъ, о поощреніи французскимъ правительствомъ польскихъ революціонеровъ въ возстаніяхъ прошлаго столѣтія, кончавшихся трагически для Польши. Эти возстанія тяжело отозвались и на самой Франціи, вызвавъ въ Императорѣ Александрѣ II враждебныя чувства къ Наполеону ІІІ, выразившіяся въ благожелательномъ нейтралитетѣ по отношенію къ Пруссіи въ войнѣ 1870 года, окончившейся для Франціи потерей Эльзаса и Лотарингіи. «Если бы», говорилъ я послу, «я былъ французомъ или полякомъ, я испытывалъ бы суевѣрный страхъ, оказывая, съ одной стороны, свое покровительство Польшѣ, а съ другой — принимая его отъ Франціи».

Этимъ кончились наши разговоры съ г. Палеологомъ и болѣе не возобновлялись на эту щекотливую тему. Великобританскій посолъ, Сэръ Джорджъ Бьюкененъ, никогда ея со мною не касался. Со всѣмъ тѣмъ, какъ сказано, я отдавалъ себѣ отчетъ, что польскій вопросъ, не взирая на стодвадцатилѣтнее исключеніе Польши изъ списка независимыхъ государствъ, не утратилъ своего европейскаго значенiя и что міровая война снова привлечетъ къ нему вниманіе Европы. Тѣмъ болѣе существенно было для Россіи не выпускать его изъ своихъ рукъ и предупредить возможность его рѣшенія въ неблагопріятномъ смыслѣ для интересовъ Россіи.

(Въ дальнѣйшемъ авторъ излагаетъ, какъ лѣтомъ 1916 года, обойдя Совѣтъ министровъ, онъ обратился непосредственно къ Государю, которому сдѣлалъ подробный докладъ по польскому вопросу, и получилъ отъ него разрѣшеніе представить ему проектъ конституціоннаго устройства Польши. Царь Николай II одобрилъ представленный ему затѣмъ проектъ и заявилъ, что находитъ его обнародованіе своевременнымъ. Но Совѣтъ министровъ подъ предсѣдательствомъ Штюрмера высказался противъ проекта польской конституціи, на томъ основаніи, что обсужденіе польского вопроса при обстоятельствахъ военнаго времени было невозможно и поэтому самъ проектъ былъ ”несвоевременнымъ”. Такимъ образомъ, рѣшеніе польскаго вопроса было отложено до самой Русской Революціи).

Нѣтъ сомнѣнія, что русская революція разрѣшила польскій вопросъ быстрѣе и радикальнѣе, чѣмъ это сдѣлала бы русская государственная власть, находившаяся въ рукахъ безвольныхъ и безсильныхъ людей. Но можно ли сказать, что она разрѣшила его справедливо и прочно? На это можно отвѣтить только отрицательно, уже по одному тому, что, будучи разрѣшенъ безъ участія Россіи, онъ былъ разрѣшенъ противъ ея національныхъ интересовъ. Въ минуту упоенія нежданнымъ счастьемъ воскресенія своей родины польскіе патріоты, видя Германію побѣжденною и свергнутою съ высоты, на которую возвелъ ее Бисмаркъ, а, съ другой стороны, — Россію, истекающею кровью и обезсиленною въ борьбѣ съ революціею, отдались безъ удержу пароксизму мегаломаніи, старой болѣзни, которую они унаслѣдовали отъ предковъ, и принялись строить новое зданіе польской государственности, перешагнувъ сразу далеко за предѣлы своихъ этнографическихъ границъ и забывая, что аналогичный процессъ привелъ Польшу нѣкогда къ гибели. Поляки начали свою возстановительную работу не съ начала, а съ конца, рѣшивъ напередъ, что границы новой Польши должны были, насколько это было возможно, совпасть съ ея старыми границами до перваго раздѣла и не считаясь съ фактомъ существованія русскаго народа. Я былъ въ Париже, когда туда пріѣзжалъ г. Падеревскій благодарить Францію, отъ имени польскаго народа, за оказанное ею могущественное содѣйствіе въ возсозданіи польскаго государства. Этому замѣчательному художнику, воплощавшему, въ то время, въ глазахъ романтически настроенной Польши ея національные идеалы, была оказана во Франціи тріумфальная встрѣча. Читая ея описаніе въ газетахъ, я остановилъ невольно вниманіе на заявленiи г-на Падеревскаго, сдѣланномъ еще на парижскомъ вокзалѣ представителямъ французской и иностранной печати, въ которомъ онъ говорилъ уже о едва ставшей на ноги Польшѣ, какъ о государствѣ съ 35-милліоннымъ населеніемъ, когда общее число поляковъ, какъ извѣстно, не превышаетъ 18 милліоновъ. Откуда-же, спросилъ я себя, должны были явиться остальные 17. Надъ такими вопросами поляки не задумывались и въ минуту патріотическаго энтузіазма разрѣшали ихъ просто. Подъ бокомъ у Польши были, пріобрѣтенныя ею когда-то вмѣстѣ съ Литвой, Бѣлорусскія и Украинскія области съ населеніемъ въ пять съ половиною милліоновъ душъ, вернувшихся обратно въ лоно Россіи послѣ раздѣловъ и сохранившихъ въ народной памяти печальное преданіе о польскомъ владычествѣ. Тутъ же были и обломки Литвы съ городомъ Вильной, древней столицей Великихъ Князей Литовскихъ, подвергшіеся до извѣстной степени ополяченію. Все это вмѣстѣ должно было округлить земельно и численно возрожденную Польшу и довести ее до размѣровъ значительнаго европейскаго государства, способнаго, при нуждѣ, отстоять свое собственное существованіе и стать полезной союзницей Франціи въ случаѣ всегда возможной борьбы ея съ Германіею. . .

Голосъ Польши цѣлыми десятилѣтіями громко раздавался во всемъ мірѣ противъ злоупотребленій ея расчленителей, направленныхъ къ ущербу религіозныхъ и національныхъ правъ ея народа. Если приходится допустить, что эти польскіе вопли не всегда были лишены основанія, то, тѣмъ не менѣе, слѣдуетъ отнестись съ суровымъ осужденіемъ къ политикѣ, проводимой нынѣ Польшею въ занятыхъ ею западно-русскихъ областяхъ. Поляки жаловались, и вся Западная Европа имъ въ этомъ сочувствовала, на то, что католическая церковь и польское національное чувство утѣснялись ея побѣдителями. Что-же сказать про Польшу, никого не побѣдившую, кромѣ большевистскихъ грабительскихъ бандъ, когда она, въ короткій пятилѣтній срокъ, сама успѣла, — и съ лихвой, — совершить тѣ же грѣхи, противъ которыхъ такъ долго вопіяла.

Въ полякахъ, хотя и далеко не у всѣхъ, — потому что между ними нѣтъ недостатка въ людяхъ благоразумныхъ и предусмотрительныхъ, къ голосу которыхъ, правда, не прислушиваются, — укоренилось убѣжденіе, что для того, чтобы быть сильной Польшѣ, надо быть, во что бы то ни стало, великой. Это опасное заблужденіе, можетъ быть, и не раздѣляемое французскимъ правительствомъ, не встрѣтило, однако, съ его стороны серьезнаго сопротивленія. Но нѣтъ сомнѣнія, что, благодаря этому попустительству, возрожденная Польша, занимающая пространство не многимъ меньше Германіи и вмѣщающая около сорока пяти процентовъ инородческаго населенія, стало государствомъ, близко похожимъ на Габсбургскую Монархію, погибшую вслѣдствіе своей разноплеменности. Къ этому-ли стремились польскій народъ и его доброжелатели?

Политика, покоящаяся на расчетѣ вѣковѣчности совѣтской олигархіи к продолжительной слабости Германіи, можетъ привести къ неожиданностямъ, въ предупрежденіи которыхъ одинаково заинтересованы не только Европа, но и весь міръ. Въ нынѣшнемъ своемъ видѣ Польша представляется искусственнымъ созданіемъ. Дружественное ей французское правительство имѣло случай способствовать упроченію политическаго мира на востокѣ Европы, взявъ на себя нелегкую, но благородную, задачу примирить четырехвѣковую вражду русскаго и польскаго народовъ. Поляки едва-ли рѣшились бы поддерживать свои несправедливыя притязанія на Западную Русь, если бы ихъ покровительница Франція указала имъ на опасность пути, на который они поспѣшили стать. Къ сожалѣнію, Франція не воспользовалась этимъ случаемъ, чтобы сдѣлать рѣшительную попытку взять въ свои руки умиротвореніе Восточной Европы . . .

Я не стану дальше распространяться о крайне сложныхъ международныхъ отношеніяхъ, возникшихъ вслѣдствіе приданія Польшѣ тѣхъ размѣровъ и той странной формы, въ которой она теперь представляется нашимъ глазамъ на новыхъ картахъ Европы. Это завело бы меня слишкомъ за предѣлы моихъ воспоминаній. Мнѣ хочется, кончая эту главу, отъ имени многочисленныхъ моихъ соотечественниковъ, дружески расположенныхъ къ нашимъ польскимъ сосѣдямъ, выразить искреннее желаніе, чтобы, наконецъ, послѣ четырехвѣковой вражды, въ ознаменованіе возрожденiя польской независимости и на благо Польшѣ и Россіи, наступила между ними эра братскаго согласія и вѣчнаго мира на началахъ полюбовнаго размежеванія и справедливаго признанія взаимныхъ правъ и обязанностей, безъ которыхъ не бываетъ прочной дружбы.

RusPolRelationEnd



[BACK]