Поэзія и Проза въ Жизни (изъ судовой росправы)

(изъ судовой росправы)

Давно колись про таку пригоду дѣвчата складали жалостливы пѣсни, поэтичны нарѣканья на свою несчастну долю, а теперь то опинилось въ судѣ.

Настуся Ковалева заскаржила молодого женатого господаря Павла Василишина, що нѣсколько лѣтъ обѣцялъ женитися, потомъ выйшолъ изъ войска, осоромилъ ю, про дитину не подбалъ и оженился съ иншою. Теперь тѣ молоды люди, що еще недавно обнималися и цѣловалися, стояли разомъ со своими батьками и адвокатами-жидами передъ молодымъ судьей въ карномъ судьѣ, недалеко одно отъ другого, але роздѣлены глубокою пропастью въ душѣ, якой уже нищо не заровнае. Коло судьи сидѣлъ еще писарь, а по-за тѣмъ никого не было въ залѣ, бо росправа была тайна.

— Павле Василишинъ, — началъ судья, переглянувши акты: — розскажѣть менѣ, якъ то было. Чи вы ходили до сей дѣвчины, чи обѣцювали съ ней женитися? А правду говорѣть! 

Василишинъ глянулъ несмѣло на крестъ между двумя свѣчками, потомъ спустилъ очи на помость и говорилъ, не дивлячися на никого.

— То я ходилъ до ней и любилъ ю, але тато не казали ю брати.

— Чому?

Старый Василишинъ не вытерпѣлъ и отвѣтилъ за сына, майже съ обуреньемъ:

— Якъ же прошу пана судьи, абы мой сынъ та у Коваля женился?

— Щожъ то такого? Чи Коваль не господарь? — спросилъ судья.

Тутъ и старый Коваль не вздержался и съ гнѣвомъ отворкнулъ:

— Ей, прошу пана, богачи всѣ однаки. Богачки шукалъ...

— Ну, погодѣть... Говорѣть же, Павле, дальше, чому вы не оженилися съ Настусею, — сказалъ судья.

— Що-жъ менѣ было робити? Тато сказали, що не дадутъ менѣ ани загона поля; у ней (тутъ Павло махнулъ головою въ сторону Настуси, що стояла тихо, мовь безъ души) есть тамъ якійсь загонецъ, але съ того не можно выжити. Думалъ я идти до двора на службу, — отрадили менѣ. Крутился я такъ съ годъ, а потомъ оженился.

— Хиба на Настку была яка лиха слава? Была вамъ невѣрна? Водилась съ иншими парубками?

— Та нѣтъ, я не чувалъ.

— Ой-ой-ой! Чому нѣтъ? — вмѣшался батько Павла.

Судья глянулъ на Настку. Она поднесла голову и великими синими очами глянула сдивованно на старого.

— Та коли? — ледво вымовила она.

— Хиба не танцювала ты съ иншими, якъ Павло былъ при войску! — крикнулъ старый Василишинъ сердито.

— Говъ, газдо, не кричѣть! Вы тутъ въ судѣ! — спинилъ его судья. — Потанцювати при людяхъ можно, съ кѣмъ дѣвчина хоче. А чи вы, Павле, обѣцювали Настцѣ женитися съ нею?

— Нѣтъ! — отповѣлъ коротко Павло, очевидно уже наученный адвокатомъ.

— Падоньку-жъ мой! Не обѣцювалъ? — крикнула неожиданно Настя и заплакала ревными слезами. Вхопилася за голову руками и мовь шукала стѣны, щобы ударити головою объ ню. — Та где-жъ то правда? Адже пару лѣтъ и писалъ и говорилъ, що возьме мене. Я листы принесла, що онъ писалъ до мене. Най скаже, чи то не его. Я присягну.

— Настко, только безъ плачу и заводженья! — посовѣтовалъ судья. — Покажи тѣ листы.

Настка розвязала хустку, выняла листы и подала судьѣ. Слезы котились ей, якъ горохъ, по лицѣ, хотя уже вздержалась отъ голосного плачу. 

Настала тишина. Черезъ открыты окна доносился изъ огорода щебетъ ласточокъ на даху и цвѣринканье вороблей, що выводились въ гнѣздахъ подъ дахомъ. Въ огородѣ уже знати было початокъ лѣта, по ягодахъ, що червонѣлись на черешняхъ.

Судья подиктовалъ писареви отповѣди до протоколу и почалъ педеглядати листы. Въ дѣйствительности не читалъ, а только переглядалъ, бо было ихъ богато, а во всѣхъ было меньше-больше то само: ”люблю тебе”. ”Ничого цѣкаваго”, думалъ онъ собѣ, пригадаючи собѣ любовны пригоды съ недавныхъ лѣтъ. Ему уже тридцатка минула, волосье почало сивѣти, животикъ заокруглился, и онъ дивился на такіи листы очами досвѣдченного старого кавалера.

— А тутъ и поэзія! — отозвался наразъ, глянувши на одинъ листъ. — Може панове, послухаете? — сказалъ, обернувшися до адвокатовъ, которы, очевидно, говорили про якіи то свои дѣла.

— Просимо!

Судья почалъ читати:

”Я до стола засѣдаю, папіръ роскладаю;
Черезъ горы, черезъ рѣки сей листъ посылаю.
Лети-лети, мой листочку, въ далеку дорогу, —
Полетѣлъ бы и я съ тобою, та идти не могу.
Ой, якъ прійдешь, мой листочку, до милой близко,
Поклонися ей отъ мене до самыхъ ногъ низко.
Най она си прочитае, най си розгадае,
Чи не той то жовнярина, що она кохае.
Нагадай си, дѣвчинонько, якъ мы ся кохали,
Доки мене молодого до войска не взяли.
Взяли мене на чужину тай насъ розлучили,
Та якъ Богъ намъ допоможе, будемося любили.
Ой люблю тя, дѣвчинонько, такъ якъ свою душу;
Черезъ тебе, моя мила, загибати мушу.
Ой, якъ тужитъ мое сердце за тобою, мила,
Якъ згадаю, що тя люблю и ты мя любила.
Въ ночи не сплю, въ день думаю, все думка о тобѣ;
Прійде менѣ молодому заснути у гробѣ.
Чи ты мене вчарувала, чи менѣ такъ Богъ далъ.
Що я тебе, дѣвчинонько, такъ собѣ сподобалъ?
Ой, якъ я си нагадаю, якъ то было сразу,
Якъ была розмовонька коло перелазу.
Любилъ я тя дѣвчинонько, якъ настало лѣто.
Якъ то было межи нами неразъ розмаито”. 

(И судья и адвокаты тутъ усмѣхнулися, а Настуся, слухала стихи такъ, мовь бы не чула еще ихъ, засоромилася. Оба батьки слухали совсѣмъ байдуже).

”А я хлопецъ молоденькій, хоть при войску служу,
За тобою, моя Насте, цѣлымъ сердцемъ тужу.
Ой, тужу я, моя мила, тай тужити буду;
Хоть далеко я отъ, то тя не забуду.
Поможи менѣ, Боже, ще рокъ отслужити,
А якъ вернуся до тебе, будуся женити”.

Судья урвалъ.

— Касарняна поэзія! — замѣтилъ одинъ адвокатъ погордливо.

Судья не отвѣтилъ на то ничого, только спросилъ Павла:

Чи то вы складали тѣ стихи?

— Та се я такъ собѣ приспѣвувалъ въ касарнѣ съ иншими.

И самъ выгадувалъ?

— Трохи я самъ, трохи иншіи. Или чи я знаю, якъ то было?

— Але то вы писали?

— Я.

— Тутъ вы на письмѣ обѣцюете Настцѣ, що оженитеся съ нею.

— Та се спѣванка.

— Але до кого писана?

Павло не отповѣлъ ничого.

Судья началъ переслухувати Настку. Она совсѣмъ не знала, съ якого ”конца” починати оповѣданье про свое горе, и говорила безъ ладу, схлипуючи отъ часу до часу.

— Я съ иншими не сходилась, только съ нимъ. Ще передъ войскомъ казалъ, що возьме мене. Я присягну. Изъ войска листы писалъ, свой портретъ прислалъ. На Великдень бывалъ. Все казалъ то само. Я гадала, що може. Потомъ выслужилъ, могъ женитися. Не оженился, только здурилъ. Прійшла дитина и уже сама не знаю...

Не докончила, только росплакалася горько.

Писарь почалъ записувати то, що судья казалъ; стары батьки молчали, похитуючи головами; адвокаты розмовляли щось по нѣмецки; Павло стоялъ со спущенными на помостъ очами; а Настка не знала, що мае почати со своими руками, мовь бы мѣшали ей, та трохи не подерла хустки съ листовъ.

— Слухайте, Насте, — сказалъ судья: — вы мусите на то присягнути, що сказали.

— Я присягну.

Павло буде караный.

Молодица глянула удивленно на судью. 

— Та менѣ не о томъ иде, абы Павла карати, только що я, бѣдна, съ дитиною почну? Мене изъ хаты гонятъ! Где-жъ я собѣ раду дамъ?

— Она его чейже любитъ! — замѣтилъ судья въ сторону адвокатовъ по нѣмецки, щобы селяне не розумѣли, але адвокаты не докончили своей розмовы и не звернули на то вниманія.

— Коли Павло буде тутъ засужденый, можете его, Настко, скаржити, абы платилъ на дитину, — объяснилъ ей судья.

— Я присягну, бо то правда.

Писарь засвѣтилъ свѣчки, стары батьки и Павло отступили дальше отъ стола, адвокаты встали. Настка почала дрожащимъ голосомъ повторяти за судьей слова присяги.

По присягѣ сказала еще разъ то само про Павла, що попередно. Говорили еще коротко адвокаты, старый Василишинъ старался еще оправдувати сына, однако судья не зважалъ на то все, всталъ и, покликуючися на 506-ый параграфы парного закона, засудилъ Павла до аресту.

— Що менѣ съ того! — обозвалася перша Настка, почувши засудъ.

— Я заявляю откликъ отъ вины и кары, — сказалъ Павловъ адвокатъ.

— Не тѣшься, Настко, передъ часомъ, — заговорилъ старый Василишинъ: — высшій судъ ту кару скасуе.

— Эхъ, встыдайтесь, старый, таке говорити, — сказалъ судья. — Якъ же вашъ Павло жіе собѣ съ женою?

— Бьются, паноньку — на все село сварка и бійка! — отповѣлъ старый Коваль.

— Вотъ и маете волы и коровы! — додалъ судья.

Та що? — отворкнулъ старый Василишинъ. — Абы хлопъ не малъ права свою жену набити? И що кому до того?

— Ей, шкода съ вами говорити! Будьте здоровы. А ось, Настко, ваши листы отдаю вамъ, только одинъ затримаю до актовъ. Ну, идѣть уже, бо тамъ иншіи ждутъ.

Селяне почали съ повагою выходити изъ залы. Судья скрутилъ собѣ папироску и, складаючи акты, глянулъ еще на Павлову ”поэзію”. Онъ цѣлой не прочиталъ, тамъ было еще больше строфъ подобного содержанія, якъ и попередны. Судья прочиталъ еще одну:

Чись здорова дѣвчинонько,
Моя люба птичко?
Чи веселе, чи сумуе
Твое бѣле личко?

Дальше уже не читалъ, вложилъ ”поэзію” въ акты и казалъ прикликати иншихъ селянъ, що ждали на судъ.




[BACK]