Потерянный День — П. Н. К.

(Разсказъ)

Воскресенье, въ половинѣ августа, въ Филадельфіи. Весь день росилъ мелкій дождикъ. Выйти изъ дому было непріятно. Павелъ Павловичъ Топликовъ, инженеръ-механикъ, бился въ своей комнатѣ отъ скуки и разочарованія, якъ старая собака, посаженная въ непривычную ей клѣтку.

Всю недѣлю надъ городомъ висѣла 90-градусная жара, и Павелъ Павловичъ, сидячи въ своей лабораторіи, ждалъ съ нетерпѣніемъ субботы и воскресенья, чтобы вырватися за городъ. Въ мысляхъ онъ давно уже рѣшилъ, что въ субботу возьметъ «босъ» и поѣдетъ въ Нью Джерзи, надъ озеро.

Но въ субботу пополудни небо заволоклось хмарами, температура стремительно понизилась, и газеты, въ сообщеніи метеоролагического бюро, предвѣщали на завтрашній день дождь и непогоду.

Купатись въ такихъ условіяхъ было немыслимо, и Павелъ Павловичъ остался дома. Въ воскресенье утромъ температура упала до 57 градусовъ и дулъ холодный осенній вѣтеръ, такъ что Павелъ Павловичъ прозябъ и долженъ былъ встати съ постели и закрыти окна въ своей комнатѣ.

— Весь день потерянъ! — вздохнулъ онъ гнѣвно, поглянувши черезъ окно на улицу.

На улицѣ стояли лужи воды, отъ которыхъ мелкими брызгами отбивался падающій дождикъ. Съ телефонныхъ проволокъ, протянутыхъ у самого окна, свисали дождевыя капли. Небо было плотно закрыто сѣрыми хмарами.

Съ упавшимъ сердцемъ Павелъ Павловичъ вернулся къ своей постели, досталъ теплое одѣяло, накрылся и рѣшилъ проспати хотя бы до обѣда.

Павлу Павловичу было лѣтъ подъ 40, но на видъ можно было дати ему по крайней мѣрѣ на пять больше. Въ Америкѣ прожилъ онъ около 10 лѣтъ и скопилъ около 10,000 долларовъ. Но не женился еще, хотя много молодыхъ дѣвицъ, якъ иммигрантокъ такъ и родовитыхъ американокъ, готовы были выйти за него замужъ и раздѣлити съ нимъ горе и радость. Старому холостяку трудно рѣшитися на такой переворотъ личной жизни, якъ женитьба, а при консервативномъ характерѣ Павла Павловича то было еще труднѣйше.

Теперь онъ залѣзъ подъ теплое одѣяло и пробовалъ уснути. Но сонъ не брался его. Онъ лежалъ и думалъ о томъ, якъ хорошо можно бы было провести день, не будь той ненастной погоды. Онъ поѣхалъ бы къ озеру, гдѣ встрѣтилъ бы знакомыхъ дѣвицъ. Можно было хорошо выкупатись, покататись на лодкѣ и оторватись совсѣмъ отъ обыденныхъ занятій и думъ, которые уже осточертѣли ему. Навѣрно, къ озеру пришла бы и Надя Н., которой онъ нанисалъ, что будетъ у озера въ воскресенье, А тутъ изъ-за паршивой погоды сиди одинъ въ комнатѣ.

Разбираючи всѣ эти возможности, зачеркнутыи безжалостно паршивой логодой, Павелъ Павловичъ такъ назлостился, что всталъ и снова подошелъ къ окну. Дождь якъ бы переставалъ.

«Если только дождь перестанетъ и немного прояснится, то все равно уѣду изъ Филадельфіи», рѣшилъ онъ въ душѣ.

Онъ выбрился и надѣлъ новыи штиблеты, новьй костюмъ и сошелъ внизъ позавтракати. Потомъ послалъ мальчика за газетой и, вернувшись обратно въ свою комнату, сталъ просматривати спортъ и комическую часть. Но не нашелъ ничего интересного. Впрочемъ, будь онъ въ другомъ настроеніи, быти можетъ, онъ отнесся бы немного иначе къ прочитанному.

Якъ на злость на мысль еще пришелъ Николай Георгіевичъ Валунъ, которого Павелъ Павловичъ отъ якогось часу просто переносити не могъ. Съ этимъ Николаемъ Георгіевичемъ онъ встрѣчался еще въ Россіи, но, якъ помнитъ, никогда не любилъ его. По его мнѣнію, то былъ человѣкъ безъ всякого балласта, пустой говорунъ и затѣйникъ всякихъ несерьезныхъ дѣлъ. Павлу Павловичу почему то казалось, что тотъ Николай Валунъ занимался въ Россіи при царѣ революціей и потому во всѣхъ отношеніяхъ онъ вредный и пропащій человѣкъ. Курса въ институтѣ онъ не окончилъ, но никто не зналъ, по якимъ причинамъ, хотя Павелъ Павловичъ былъ увѣренъ, а при случаѣ не стѣснялся и говорити, что изъ-за работы въ революціонныхъ кружкахъ. Конечно, нынѣ Николаю Георгіевичу Валуну не до революціонныхъ замысловъ. Онъ работаетъ на фабрикѣ за мизерное жалованіе и старѣется довольно быстро. Его пѣсенка уже спѣта.

«Ну онъ болтаетъ много», думалъ Павелъ Павловичъ, «но ничего путного сказати не можетъ, бо все, что зналъ, пересказалъ въ десятый разъ всѣмъ знакомымъ». Вчера вечеромъ Павелъ Павловичъ встрѣтился съ нимъ случайно на улицѣ и съ трудомъ отвязался отъ него. Онъ началъ жаловатися на то, что мало зарабатываетъ, и Павелъ Павловичъ со страхомъ подумалъ: «а чи не попроситъ онъ взаймы грошей?» Вернувшись домой, Павелъ Павловичъ вздохнулъ съ облегченіемъ и сказалъ самъ до себе: «Подальше отъ такой публики!»

Но теперь тотъ Николай Георгіевичъ не выходилъ изъ мысли Павла Павловича и еще больше отравлялъ желчью всю его систему.

Послѣ обѣда дождь пересталъ. Тучи на небѣ дробились, и вѣтеръ притихъ. Тротуары подсохли и все позволяло надѣятися перемѣны погоды.

Павелъ Павловичъ уже думалъ, чи не поѣхати ему все-таки надъ озеро. Но потомъ передумалъ и рѣшилъ, что на озерѣ послѣ дождя никого не будетъ, и что навѣрно тамъ грязно и только можно выпачкати костюмъ.

Такъ протянулъ въ комнатѣ до 7 часовъ. Дальше выдержати не могъ. Онъ чувствовалъ, что въ сердцѣ поднимается такая злоба, что онъ, не помнячи себе, готовъ былъ кинути въ окно бутылкой отъ молока. Онъ взялъ шляпу и вышелъ изъ дому.

Было видно, что дождя больше не будетъ. Мѣстами на небѣ изъ-за разбитыхъ на клочки тучъ показывалась синева. Было такъ свѣжо и пріятно, что Павла Павловича якъ то сразу отлегла злоба. Онъ рѣшилъ, что еще день не пропалъ окончательно. Понятно, ѣхати подальше за Филадельфію было поздно. Но тутъ онъ вспомнилъ, что на дняхъ одинъ изъ знакомыхъ говорилъ ему о красотѣ Вудсайдъ-парка. Павелъ Павловичъ еще тогда рѣшилъ побывати въ немъ когда нибудь. Теперь якъ разъ была подходящая случайность. Онъ сѣлъ на трамвай и поѣхалъ по направленію къ Фэрмоунтъ парку.

Въ Фэрмоунтъ паркѣ кондукторъ показалъ ему любезно, где нужно пересѣсти въ трамвай, отходящій въ Вудсайдъ паркъ. Трамвай стоялъ и ждалъ, пока соберется больше пассажировъ. Это былъ одинъ небольшой вагонъ, открытый по сторонамъ. Когда Павелъ Павловичъ подошелъ ближе, увидѣлъ въ нем только одного пассажира — якого то мужчину въ передней частя вагона. Павелъ Павловичъ сѣлъ сзади и, сталъ разсматривати своего спутника. «Что то сильно похожъ на нашего болтуна Николая Георгіевича», подумалъ онъ и сейчасъ уткнулся въ газету, чтобы закрытись отъ него. Изъ за газеты онъ розглянулъ его лучше и убѣдился, что то былъ дѣйствительно Николай Георгіевичъ.

«Что же мнѣ теперь дѣлати?» заволновался Павелъ Павловичъ. Въ первый моментъ въ головѣ его блеснула отчаянная мысль, чтобы потихоньку соскочити съ трамвая и уйти. Но за билетъ онъ уже уплатилъ при входѣ, а кромѣ того, обратно треба было бы проходити подъ оконцемъ кассира, продающаго билеты, бо другого выхода не было. То задержало Павла Павловича.

Скоро въ трамвай вошли другіи пассажиры и заняли скамьи посерединѣ. Павелъ Павловичъ успокоился немного и рѣшилъ остатись и продолжати свою поѣздку.

Долго ѣхалъ трамвай среди красивой зелени Фэрмоунтъ парка. «Якая красота», думалъ Павелъ Павловичъ, «живу тутъ майже десять лѣтъ, а того не видѣлъ». Но любоватися долго тѣми чудными картинами природы не могъ, бо мысль постоянно возвращалась къ Николаю Георгіевичу: «неужель и онъ ѣдетъ въ Вудсайдъ?»

Было нѣсколько остановокъ по пути. Пассажиры входили и выходили, но Николай Георгіевичъ не тронулся съ своего мѣста. Когда подъѣхали къ Вудсайдъ парку, въ трамваѣ осталось всего только пять пассажировъ. Павелъ Павловичъ надѣялся, что ему удастся слѣзти незамѣтно съ трамвая и пройти въ паркъ, не встрѣчаючися съ Николаемъ Георгіевичемъ. Но цѣлый планъ, придуманный имъ, оказался совершенно негоднымъ. Николай Георгіевичъ соскочилъ первымъ. Воспользовавшись тѣмъ, Павелъ Павловичъ хотѣлъ немного подождати въ трамваѣ, но тутъ кондукторъ крикнулъ ему, что это есть послѣдняя остановка и всѣ должны выйти изъ вагона. Павелъ Павловичъ спрыгнулъ на тротуаръ, и въ тотъ самый моментъ Николай Георгіевичъ оглянулся и увидѣлъ его. Павелъ Павловичъ понялъ, что отступленіе уже невозможно, и подошелъ къ Николаю Георгіевичу, улыбнулся дружелюбно, поздоровался и сдѣлалъ видъ, что радъ встрѣчѣ съ нимъ.

— О здравствуйте, Павелъ Павловичъ! Вы куда?

— Вотъ рѣшилъ повидати Вудсайдъ паркъ.

— Я тоже. Жена съ дѣвочкой пошла къ знакомымъ, а я си ѣлъ дома, сидѣлъ и подъ конецъ наскучилось — такъ и рѣшилъ посмотрѣти Вудсайдъ . . . Говорятъ, что хорошо устроенный паркъ.

— Да, и мене собрала охота посмотрѣти.

— Вотъ хорошо, пойдемъ вмѣстѣ, будетъ намъ веселѣйше.

И оба знакомыи пошли въ паркъ, обошли кругомъ, майже не останавливаючися. Черезъ 15 минутъ они были уже обратно у входа. За то время Николай Георгіевичъ успѣлъ разсказати нѣсколько армянскихъ анекдотовъ и началъ жаловатися на русскихъ въ Америкѣ, на полное отсутствіе среди нихъ общественного воспитанія. Всѣ живутъ сами про себе, а общество, якъ такое, майже не существуетъ.

— А я, пожалуй, поѣду домой, — сказалъ Павелъ Павловичъ: — уже довольно позро. . . А вы останетесь?

— Лучше и я поѣду съ вами. Зачѣмъ мнѣ тутъ оставатися? Тамъ навѣрно жена вернулась и ждетъ меня.

На обратномъ пути Николай Георгіевичъ говорилъ дальше, а Павелъ Павловичъ съ кислой миной молчалъ. Онъ не могъ больше скрывати своего неудовольствія.

На 22-ой улицѣ онъ неожиданно поднялся и сталъ прощатися:

— Извиняюсь, мнѣ необходимо зайти тутъ къ знакомымъ.

— Бывайте здоровы, до свиданія, — сказалъ Николай Георгіевичъ и пожалъ протянутую руку.

Вылѣзши изъ трамвая, Павелъ Павловичъ задумался, что ему дѣлати дальше. Посмотрѣлъ на часы: было четверть девятого, — значитъ, еще по крайней мѣрѣ два часа свободного времени. Думалъ, думалъ, куда бы ему пойти еще, но ничего не выходило. «А если бы обратно въ Вудсайдъ паркъ. . . вѣдь изъ-за того болтуна я ничего не видѣлъ». Павелъ Павловичъ улыбнулся, взвѣшиваючи ту мысль, — до того показалась ему она оригинальной, а при томъ забавной. 

Рѣшеніе было скоро принято, и Павелъ Павловичъ перешелъ на другую сторону улицы, выждалъ трамвая и поѣхалъ обратно въ Вудсайдъ паркъ.

Въ паркѣ было шумно и весело. Павелъ Павловичъ ѣздилъ по горкѣ, стрѣлялъ въ бляшаныхъ зайцевъ, леталъ на карусели, слушалъ музыку, потомъ выпилъ содовой воды съ мороженнымъ и чувствовался великолѣпно. Забылъ свое одиночество и всю скуку и тоску, навѣянную отвратительной погодой дня.

На обратномъ пути онъ еще зашелъ къ балагану, где публика упражнялась въ стрѣльбѣ по бляшанымъ зайцамъ. Всѣ ружья были заняты и шла безпрерывная трескотня, якъ на фронтѣ. Павелъ Павловичъ задержался на хвильку и глядѣлъ, якъ поцѣленныи зайцы опрокидывались и сей же часъ поднимались. Онъ сталъ приглядатись стрѣлявшимъ. . . и вдругъ вздрогнулъ и подался въ сторону. Направо отъ него, въ трехъ шагахъ, стоялъ Николай Георгіевичъ и такъ увлекся стрѣльбой, что совсѣмъ не интересовался тѣмъ, что происходило вокругъ него.

У Павла Павловича сердце упало сразу, якъ камень. Онъ осторожно отошелъ подальше отъ того мѣста, а такъ быстро направился къ выходу и на трамвай.

Возвращаючись домой, онъ не могъ даже и думати, — до того чувствовался маленькимъ и уничтоженнымъ. Захвативши свѣжо выпущенную газету, онъ пошелъ быстро въ свою комнату и сразу раздѣлся и положился въ постель. По привычкѣ, сталъ еще просматривати газету. Метеорологическое бюро предсказывало на завтра хорошую погоду и сообщало, что жара можетъ опять перескочити 90 градусовъ. Въ другомъ мѣстѣ сообщалось, что за прошлую недѣлю отъ жары; погибло въ Филадельфіи 18 человѣкъ.

Павелъ Павловичъ отложилъ газету и задумался: «Вотъ самая высокая температура была 95 и погибло 18, а если бы такъ поднялась до 105, то могло бы легко погибнути 180. Я самъ, думаю, выдержалъ бы . . . А если бы такъ 115 градусовъ жары, тогда, кажется, большая часть населенія Филадельфіи вымерла бы. Но неизвѣстно, чи я выдержалъ бы, чи нѣтъ. .. Если бы такъ сидѣти въ ваннѣ, то пожалуй выдержалъ бы. . .»

Павелъ Павловичъ при этихъ мысляхъ чуть не уснулъ. Опомнившись отъ задумы, онъ всталъ, завелъ будильникъ, потушилъ свѣтъ и лягъ спати.

П. Н. К.

—————оооОооо—————



[BACK]