Вуколъ Пупкичъ — Аскольдовичъ

Въ бѣдномъ но славномъ селѣ Бебеховичахъ сталася новина: — громада суспендовала старого дьяка Вукола Пупкича! Пупкичъ съ попомъ не былъ въ ладѣ: Пупкичъ повѣдалъ, что попъ ему не дае ніякихъ доходовъ зъ требъ духовныхъ, развѣ тогда, коли обчиститъ ему кони, або въ неприсутности «фурмана» повозитъ где на гостину. Попъ зновъ повѣдалъ, что Пупкичъ розмокъ такъ въ горѣлцѣ, что и на недѣлю сухій не сяде до крылоса и больше смѣху есть съ него въ церкви якъ молитвы. Ту было троха правды и тамъ не все брехня, а чтобы полагодити спокойно справу, громада засуспендовала старого дьяка.

Вуколъ по суспендаціи нанялъ собѣ корчму отъ пятницы до субботы и самъ шабашилъ съ жидами, попиваючи на фрасунокъ. Передъ пріятелями повѣдалъ, что не дуже жалує дьяковского хлѣба, бо ему властиво ничъ не приходило за его выслуги громадѣ, а еще малъ много клопоту и лишалъ господарство. И то правда была; громада платила дьякови лиху «пенсію» але и ту онъ долженъ былъ коло Рождества самъ собѣ зареквировати. До «пенсіи» его обязанъ былъ каждый нумеръ въ селѣ зложити: два дутки, кварту овса и келѣшокъ горѣлки. По два дутки не каждый нумеръ далъ, больше давали яйцями, — но яйця, звычайно, дьякъ побилъ по дорозѣ, якъ пьяный верталъ до дому. Овесъ сыпали зразу до кишень «бурмуса», которы были продерты ажъ до споду такъ, что доокола цѣлого бурмуса могло ся вмѣстити и полъ мѣха овса. Коли Вуколъ уже былъ повный овса, тогда сыпали до мѣха, и отъ хаты до хаты помагали добры люде носити дьякови мѣхъ. Вуколъ же, якъ надутый мѣхуръ, тащилъ ся за ними чѣмъ разъ повольнѣйше, бо былъ обладованный, а до того каждый новый келѣшокъ горѣлки «зъ пенсіи» пхался докучливо въ голову. «Нумеровъ» въ селѣ было 89, зъ того порожныхъ 3 — такъ оставало 86 келѣшковъ горѣлки на пенсію. Не дивно тому, что коли Пупкичъ по 86 келѣшкахъ горѣлки вертался до дому, то не ишолъ на самыхъ ногахъ, а подпирался руками и носомъ,

У Вукола было пятеро уже старшихъ дѣтей, которы могли сами газдувати, а господарство малъ великое и дьякомъ былъ не для интересу, а для славы, бо, якъ повѣдалъ: въ селѣ найстаршій былъ попъ, за попомъ дьякъ, а потому решта духовенства, т. е., церковникъ, дзвонникъ и гробаръ, но того остатного — повѣдалъ — уже не гоноруе моцно, хиба боится его.

Дьякомъ былъ Пупкичъ въ продолженіи 21 года въ Бебеховичахъ долѣшнихъ и за то время ничъ нового не заведено тамъ, позаякъ священники мѣнялися часто, якъ то на бѣромъ приходѣ бывае, а Пупкичъ спѣвалъ по своему только самъ въ церкви, бо запрещалъ всякому ему помагати, повѣдаючи, что до того не призваный никто, лише дьякъ. Такъ въ церкви ектеніи и прочіи пѣнія спѣвалъ только онъ оденъ съ выробленною и вышколеною своею мелодіею. До «Господи помилуй» додавалъ початокъ и конецъ. На початку додавалъ слова мн. . . Госпори помилу. . . . . . и кончалъ самъ вторуючи секстою —ой, а то выходило такъ, якобы спѣвалъ: «Мене Господи помелой». Такожъ аллилуя начиналось сильнымъ стакатосольомъ а-а-а-а-аллилуя. Пѣснь до св. Николая кончилась такъ: «тому св. Миколлай на сякій часъ помага-а-а-ай, Мико-ола. . . и секстою кончилъ —ай и т. д. Оденъ разъ только въ годъ своборо было всѣмъ людямъ въ церкви спѣвати, а то на Рождество Христово: «Богъ предвѣчный», но такъ якъ дьякъ ту пѣсню бралъ высоко, такъ весь женскій полъ спѣвалъ мужскимъ голосомъ вразъ съ хлопами, зъ чого выходилъ такій гукъ, что каждого року котрась шиба въ окнѣ пукла, а разъ, повѣдаютъ, что ажъ земля дрожала подъ ногами отъ того унизона.

Борони Боже, чтобы во время праздника парохіального, при соборной Службѣ, который зъ дьяковъ ученыхъ съ красными голосами ему сѣлъ помагати — тогда старый попросту зъ крылоса выкинулъ бы предъ всѣми людьми такого узурпатора, и длятого дьяки изъ сусѣднихъ селъ, которы свой чинъ любили и дрожали надъ красотою нашого русского пѣнія и обряда, не пхалися до крылоса, а стоячи позаду въ церкви, критиковали Пупкича, причемъ не обошлося безъ насмѣшокъ надъ артизмомъ старого соловея.

Каждый зналъ, что у Пупкича было на одной руцѣ шесть пальцевъ, а въ ротѣ языкъ росчепленый на двое, и якъ старый былъ злый, а ротъ широко отворялъ, тогды оба росчеплены языки вылѣтали передъ зубы, якъ у гада, но то было видно рѣдко, бо старый, знаючи о своей уломности, запустилъ вусы на грубо и далеко такъ, что цѣлый корчъ той мужеской украсы спадалъ на обѣ ворги далеко до половины бороды, чѣмъ закрывалъ Вуколъ свои два языки. Але случилося несчастье: ишолъ старый пьяный черезъ лаву, котра мала за поруча галузь привязану онучами съ обохъ сторонъ берега до двохъ слабыхъ костуровъ впятыхъ въ землю. Тверезый перебѣгъ скоро и не нуждался въ помощи галузи, але пьяный Вуколъ лапъ, лапъ за слабу галузь и не хватилъ, а перекинулся вразъ съ нею до потока стремглавъ, а упавши на скалу, выбилъ отразу 3 передни зубы. Отъ того часу языкъ вышолъ на свободу, бо не малъ запоры въ зубахъ, та старый Пупкичъ ани смѣятися, ани спѣвати отъ души, ани сваритися громко не могъ, бо два языки были готовы на показъ. То все надокучилося громадѣ и рѣшили старого пустити на эмеритуру безъ пенсіи, что и сдѣлали. Дома у Вукола настала возня. Старый былъ злый, пилъ еще лѣпше, розганялъ челядь, выбирался до Америки, хотѣлъ все продати, а дѣтей, яко недостойныхъ наслѣдниковъ, пустити съ торбами.

Разъ прійшовши пьяный, пошолъ до коморы, взялъ набиту стрѣльбу и втринился въ двери избы, коли всѣ обѣдали и нуже цѣлюй стрѣляти межи челядь. Всѣ перестрашены, где куда кто могъ спасалъ жизнь, одни до дверей, другіи черезъ окна и такъ поутѣкали передъ татомъ, а старый выпалилъ ажъ тогды, якъ никого не было въ хатѣ. Удираючи дѣти засунули дверь съ Вуколомъ, а старый стрѣляй по хатѣ пока стало патроновъ.

Коли опамятался и увидѣлъ, что въ хатѣ никого нѣтъ, суне въ затачки до дверей, а рери заперты, — онъ бухъ до окна съ шляками, перунами и т. д., хотѣлъ черезъ окно до нихъ достатися, але ударилъ головой въ шибу, выбилъ дѣру таку, что только голова могла влѣзти, всунулся нею ажъ по шею, а дальше ани взадъ ани впередъ, бо дрязги шибы впялися до карку и не пущаютъ. Начинаетъ тогды Пупкичъ верещати. Отворилъ ротъ по уха, наѣжилъ вуса, выкачалъ двойный языкъ, проклинае цѣлый свѣтъ, дѣти, жену, гвалтуе, что силы, а сусѣды збѣгаются и радуются съ небывалой комедіи. Ажъ якъ добре ся старый напокутовалъ за стрѣлянину и кровь обляла голову и окно, тогда вошли дѣти въ хату, насампередъ сховали стрѣльбу, а потому помалу поодламывали осколки шибы, которы не давали головѣ вопхатися до хаты, и такъ освободили старого отъ «пекельной» муки.

— Что вы, тату, задумали? — спрашивае найстаршій 24 лѣтній парень.

— Я — отвѣчае старый, — до Амерки ѣду!

— Коли? — пытае сынъ.

— Заразъ, — каже Пупкичъ.

— Дай мѣ кобылу, але заразъ, бо стрѣляю, — отвѣтилъ Вуколъ.

Пошли дѣти до стайнѣ, вывели сиву кобылу передъ двери, старый сѣлъ на сивулю и каже заганяти. Дѣти загнали кобылу, а старый доокола хаты по саду тамъ и взадъ гальопа до Америки ѣде и прощаеся со всѣма сусѣдами и дѣтьми. Такъ былъ бы старый ѣздилъ до вечера, если бы кобылѣ не сприкрилося. Она видѣла, что конца гальопованью нѣтъ, а до Америки все еще далеко, завернула раптомъ до дверей стайни черезъ гноиско. Старый не влѣзъ до дверей стайни, завадилъ головою и бухнулъ якъ долгій до гноивки. Ажъ тогды ся потроха вытверезилъ и при помощи дѣтей середъ смѣху сусѣдовъ вмѣсто въ Невъ Іорку высѣлъ зъ гноивки на своей оборѣ и по долгой подорожи лягъ наконець отпочити.


[ » ❉ « ]



[BACK]