Якъ Лемко Сталъ Украинцемъ — Аскольдовичъ

Написалъ Аскольдовичъ


— Дай вамъ Боже здоровля, теску, — поклапалъ я руками по плечахъ Грица Цимбалу, моего краяна зъ Лемковщины, на другомъ гофѣ, коло канцеляріи пана комиссара въ Талергофѣ.

Зима была, хлопомъ трясло, бо не малъ на собѣ только сорочку и якусь панску стару капоту, котору дали ему, коли выйшолъ зъ тифусу.

— Вы днеска не на роботѣ? — спрашиваю.

— Нѣтъ, — каже старый, — вчера возилисьме гной зъ лятринъ подъ нѣмецку рѣпу, а днески орати мали людьми (по четырехъ хлоповъ до плуга брали), но примерзло, та не гнали вояки.

— Добре, — кажу, — но чого-жъ вы ту?

Народа а народа толпилося коло канцеляріи пана комиссара, которымъ былъ якійсь украинецъ. А стягалъ онъ протоколъ на свободу, т. е., чи кто желающій освободитися зъ Талергофа не «кацапъ». Но хотяй былъ и «кацапъ», то если зложилъ декларацію, что онъ пристае на украинца, сейчасъ то ишло до Вѣдня до министерства, и за пару день съ парадами и почестями отходилъ такій ладунокъ «птаховъ» до дому или до Вѣдня на правительственны запомоги, которы Вѣдень давалъ лишь украинцамъ за ихъ выслуги.

Хотяй такихъ освободженныхъ деклярантовъ украинскихъ было довольно много, однакъ хлопы зъ повѣтовъ: Жолквы, Равы Русской, Золочевщины, а всего больше зъ Лемковщины, волѣли страдати и умирати въ Талергофѣ, якъ писатися въ таборъ украинскій, такъ якъ они знали, что то панске покровительство, а оно веде народъ въ рабство для панского интересу.

— А што-жъ вы ту хочете, теску? — спрашиваю еще разъ, здивованный, что между симъ избраннымъ украинскимъ народомъ есть хлопъ зъ Лемковщины.

— А дайте мѣ покой, што вамъ до мене! — отвѣчае старый — Видите, босый емъ, голодный, кольки колютъ, уже два лѣта сиджу въ кременалѣ и прійде чловеку скапати, не видѣвъ своей земли.

Дѣйствительно, жалкій видъ былъ у Грица, — оденъ только ковтъ подертый прикрывалъ его тѣло, ноги были поокручаны въ лахи, которыхъ стрямпы волочились за нимъ по болотѣ. На головѣ малъ шапку зъ паперу, — якъ то въ той часъ было въ модѣ въ Талергофѣ — за поясомъ шалька, не мыта уже цѣлый годъ, може для браку воды въ тюрьмѣ. Исхудалый до костей, заросшій волосомъ на головѣ и твари, не мытый еще отъ тифусу, трясся отъ зимна и голоду и оглядывался блудно очима то въ ту, то въ другу сторону, якъ безборонне ягня, которе ведутъ на смерть.

— Та же гевъ — повѣдаю, — лемъ сами украинцы ся пишутъ до дому, а вамъ што до нихъ?

— Ба, ци не бачите, што ту и пейсаты жиды ѣдятъ солонину, што розказъ то розказъ, а намъ слухати, если за украинство пущаютъ до краю, та якъ не быти украинцемъ?

— На! — думаю собѣ, — а мой теско всегда только справедливости глядалъ на свѣтѣ, тогда когда былъ русскимъ человѣкомъ, а сегодня самъ въ болото лѣзе. Но, але — думаю собѣ, — хлопъ шестьдесятилѣтній, больный, обдертый, голодный, надъ гробомъ!

Вернулся я до бараку и росповѣдамъ краянамъ, а они на то: — Дайте покой старому, ему ся въ головѣ барзъ баламутитъ. Съ нимъ такъ сынъ зробилъ, што онъ сегодня не мае ани до кого, ани до чого вертати. Хлопъ на велику бѣду есть, а зъ него ужъ ани Украина, ани Русь потѣхи не буде мати, та най бодай кости на своимъ цментарю зложитъ.

Цѣкавости моей не было конца. Я ожидалъ съ нетерпѣніемъ хвили, коли старый поверне до бараку.

Долго его не было, бо близко не цѣлый день выстоялъ старый на зимнѣ и болотѣ, пока не достался до всемогущого украинца, пана комиссара цѣсарского. Подъ вечеръ ажъ, коли роздавали чай зъ кропивы безъ цукру, притащился и старый, набралъ шальку теплой смердюхи и хлипалъ бѣдный якъ скотъ, чѣмъ отразу малъ заспокоити и голодъ и жажду ажъ до рана, коли роздавано по хохлѣ бобовянки, въ которой не могло быти больше якъ по два-три бобы или фасоли.

Коли ся въ бараку по «чаю» успокоило, я немедленно перескочилъ черезъ «причи» и удался до старого Грица, который уже лежалъ на соломѣ съ завитою головою отъ боли.

— И што, теску, доброго принеслисте отъ пана комиссара? — спрашиваю.

— Ой, ты мѣ, ой! же вамъ спокою не дае мое бѣдне житья. Та што? Дали фалатокъ паперя и казали, што за пару день ужъ моя бѣда кончится, бо або умру, або пойду до Вѣдня со вшиткима, што ся писали на Украину, а пакъ до дому; но, але где, та не знаю, ци до брата, ци до сестры, бо своей хижи ужъ не мамъ!

— Якъ то, — пытаю — а где-жъ ваша хижа?

— Та, то велика исторія, теску, — рече Грицъ — тай и я прото ту.

— Повѣдайте, повѣдайте, старый, — прошу его, — часу доста маемъ.

И началъ старый отъ такъ: — Я было былъ богатый крестьянинъ. Въ селѣ начался рухъ, почали хлопы думати о русской читальнѣ, и якъ то мене втягли въ тото, штобы я хату отступилъ на Качковского читальню. Я было не зналъ, што то такое, но я чулъ, што тотъ Качковскій оставилъ великіи гроши на то, штобы темный народъ просвѣщался и познавалъ свое, што русске, та я присталъ, бо вымѣрковалъ собѣ, што то не планно, коли ученый человѣкъ не ѣлъ, не пилъ, не доспалъ, а щадилъ цента на просвѣщеніе бѣдного русского хлопа. Та сталися до мене люде сходити на науку вразъ со священникомъ и учителемъ, и такъ они ся у мене поучали каждый другій вечеръ. Я зъ того барзъ вельо схаснувалъ, бо научился сады плекати, пчолы ховати, землю обрабляти, якъ на свѣтѣ быватъ, и я малъ потѣху и доходъ векшій. Такъ было съ пять лѣтъ, а може и довше. Мы мали трое дѣтей, але двое померло, а остался лемъ оденъ хлопчикъ гарный, здоровый и розумный. Было ему имя Стефанъ. Коли у мене была читальня, та ему было якихъ девять лѣтъ. Въ томъ часѣ умеръ нашъ духовникъ, а учителя взяли на другу школу. Прійшолъ новый священникъ и учитель и въ селѣ зачалася нова возьня. Священникъ заказалъ людямъ до читальни ходити, же то «кацапска» и вызывалъ каждого въ церкви, кто тамъ еще заходилъ и помалу народъ зъ боязни пересталъ до мене ходити.

Якъ то разъ приходитъ до мене учитель и гваритъ: — Грицу, вашъ сынокъ учится добре въ школѣ, може бы сте его дали до гимназіи, та попъ зъ него буде.

— Добре бы было, — подумалъ я, ба и бабѣ блисло въ очахъ на тото слово «попъ». Я почался выпытувати, вельо бы то стояла тота наука на попа, но, але онъ мѣ сказалъ, што то барзъ мало буде коштувати, тай я присталъ.

Взяли хлопчиска, завезли до мѣста, дали до бурсы якойсь, а я тамъ платилъ всего три златы на мѣсяцъ, кусъ капусты, бандуръ, солонины далъ, и хлопчиско учился добре. Зразу было ничъ, но за якіи два-три лѣта, мой хлопчиско мене называв «кацапомъ», а я до него: — А ты што? А онъ до мене, ба, и съ кулакомъ: — Я — гваритъ, — украинецъ, и я васъ ту вшиткихъ розуму навчу, лемъ жебымъ на попа вышолъ.

— Ой, бѣдонько моя здоровая, — подумалъ я, — та гада собѣ ховаю! Но пропало.

За моей загородой жилъ полякъ Ясіекъ, швецъ. У него была дѣвка Кунда, а была въ тѣхъ рокахъ, што и мой Стефанъ. Они бывало обое разомъ цехъ тримали, якъ то дѣти. Мой Стефанъ по двохъ-трехъ лѣтахъ науки во школахъ прійшолъ до дому, тай веце не хоче идти.

— Што таке, — пытамъ его, — чи-съ ужъ на попа выйшолъ?

— Што тѣ до того, кацапе? — рече. — Я на попа не маю чого идти, бо я грунтовый панъ.

На то я ему: — а вшакъ то мое, пока я живу.

Но онъ вывалилъ мѣ языкъ и показалъ фигу: — Увидишь, — каже, — чи твое.

Отъ того часу не было въ хатѣ спокою. Хлопчиско до школы уже больше не пойшолъ, повѣдалъ, што школа потребна лемъ жебракамъ, котры не маютъ ни хаты, ни роли, а онъ единакъ, то чого му ся мучити по школахъ. Я ему пускалъ на волю. Сидѣлъ онъ у попа, у учителя вечерами и тамъ раду радили. Вышло и такъ, же его за писаря маютъ обрати на новый выборъ, бо же старый писарь «кацапъ», ба, та и вшитко попъ съ учителемъ и моимъ Стефаномъ мали переоначити, бо, якъ повѣдали, же то вшитко «кацапство» старосвѣцке, ничъ не вартатъ. Сновъ хлопчиско зачалъ ходити за Кундовъ, котора ему ніякъ спокоя не давала, и, бывало, коли где выйде, то она уже и пляцу собѣ не може знайти а разъ вразъ зазератъ до оконъ и коло хижи и войде за чѣмъ нибудь до хаты, чи треба, чи не треба, лемъ жебы ся дознати што о Стефанѣ. А тотъ засъ глуптачиско, якъ съ откале прійде, та лемъ въ зеркалѣ сидитъ, а до облака за Кундовъ позератъ; вечеръ, ужъ пропалъ, або дагде обое коло плота, або въ хижѣ у швеца, а въ дома не посѣдитъ. Та оно и лучше, бо въ дома вшитко му на завадѣ было, — кне матку, кне мене, москальомъ прозыватъ, за Украину спѣватъ, а все грозитъ, же кацапамъ, та и мѣ внетъ конецъ прійде.

Такъ было безъ якихъ три роки — адъ, правдивый адъ въ хатѣ. Ажъ одного разу каже до мене Стефанъ: — Старый, я ся женити буду.

— А где? — пытамся.

На то онъ каже: — Съ Кундовъ.

— А якъ же, — повѣдамъ ему, — та съ ляхавковъ?

— А што, — рече, — ляхъ не чловекъ?

— Э, — гварю, — якъ у тебе и русснакъ не чловекъ.

— Но, — говоритъ, — то што инше.

— Нѣтъ, сыну, — повѣдамъ, — не будешь ся ты тамъ женити.

На то онъ: — Або вы мѣ роскажете?

И такъ стало; ажъ онъ за пару дней гваритъ мѣ: — Дай мѣ, старый, пѣнязи на шифкарту, я ѣду до Америки.

Я на то зглупѣлъ, а же давно я ся не чулъ паномъ въ дома, та повѣдамъ красно: — гей, сыну, съ кѣмъ-же насъ со старой мамой оставишь на такомъ господарствѣ? А онъ мѣ на то повѣдатъ: — Съ чортомъ. О-о-о . . . и машь ту сына, што школы якиси кончилъ.

И такъ сновъ остало. Але виджу я, што мой Стефанъ таки не на жарты бесѣдуе о Америцѣ, тай порадилисмеся съ бабой женити врага съ Кундовъ. Повѣдамъ я ему: — Кедъ ужъ иншой рады нѣтъ, такъ ся жень, але чи тою тобѣ на добре выйде, не знамъ.

— Добре, — гваритъ, — оженюся съ Кундовъ, лемъ мѣ мате записати вшитокъ маетокъ, а инакше нѣтъ.

На то я пристати не хотѣлъ, а онъ мѣ повѣлъ, же ся и такъ обойде, а о мою ласку не стоитъ. Пошолъ до швеца въ самы роботы и брезъ двѣ недѣли ани ся не показалъ до хижи, лемъ высылалъ швецовы дѣтиска, котрыхъ тамъ съ двѣ копы было, подъ хижу, та тоты разъ вразъ рявчали: — Старый кацапъ, старый кацапъ. Моя баба не могла тому стерпѣти и нагварила мя, жебымъ ся бѣды позбылъ и записалъ Стефанови грунтъ и полъ хижи. Пошолъ я до швеца и тото повѣдамъ сынови, а онъ мѣ на то: — Пришли сте до розума, лемъ мене не премудруете, якъ хочете, то пишьте цѣлу хижу, а сой лемъ «до живота» оставьте, иначе нѣтъ.

Виджу, што ся безъ бѣды не обойде, присталъ я на вшитко, лемъ жебы до роботы пришолъ, бо и сѣно и зерно стояло на пню, а и подъ жито треба было покладати. Пошлисме до суду и я присталъ на вшитко и подписалъ вшеляки папери, што панове писали. Такъ-емъ ужъ тогды подписался на конецъ мому животу. Дали-сме на оповѣди, зладили на весѣлья, што треба, пакъ пришолъ день свадьбы и радости для сына, Кунды, швецовъ и всѣлякихъ старостовъ и старостинъ ляшни, — ба, правда, былъ и учитель нашъ, а подпивши спѣвали: “Jeszcze Polska nie zginela” и “Ще не вмерла Украина.” Радовалися, пили, якъ гуси, лемъ я и стара, якъ блудны овцы, якъ сироты на чужомъ господарствѣ, блукалисьме съ кута въ кутъ плачучи.

Розсѣлъ ся сынъ на господарствѣ съ Кундовъ не на жарты; бабу мою отъ пеца одогнали, а швецы разъ вразъ ужъ въ хижѣ сидѣли и выжерали, та и выносили, што лемъ подъ руки здатного впало. Вѣрутне настало пекло въ хижѣ; бесѣду завели польску съ Кундовъ, бо она ничъ по русски не знала, але выучилъ ю Стефанъ лемъ спѣвати по украински “Не пора ляхови и москалеви служити”, то такъ Кунда ревѣла, што дубомъ зо страху волосья на головѣ ставало. Я ей разъ повѣдамъ: Што же ты такъ и на ляховъ спѣвашь? А она мѣ на то: — Вшакъ мы вшисци украинци, а и вы тату, ино жесте уперты.

— Но такъ, — подумалъ я сой, — та теперь знамъ, што украина те не русскій народъ, лемъ кто ся тамъ зъеднатъ до той компаніи, кедъ и Кунда, заѣла ляхавка, гваритъ, што и она украинка, а до польского костела ажъ до третього села ходитъ, ружанцы польски спѣватъ, кне тѣжъ по польски, огварятъ по польски, поневѣратъ мене и мою бабу по польски, съ сусѣдами жреся по польски, а теперь родовита украинка. Тамъ я позналъ, же тота украина для якогоси интересу заложена и барзъ мѣ ся тото вшитко опротивѣло. 

Далъ имъ Богъ мале, хлопця, та справляли-сме крестины гетъ по украински, бо швецы ся попили и мало до бѣды не пришло, бо старый швець Ясіекъ кричалъ разь вразь, што онъ украинецъ и вшитка его фамелія и што ту “піеруны вшистко выстреляю, якъ Украина настане”, но и пару нашихъ людей взяли ся до него и мало бійка не была, але я влѣзъ межъ нихъ съ палѣнкой, тому та другому гамбу зальялъ и порозганялъ пьлныхъ спати. Вшелякой бѣды не оповѣлъ бы до рана, якъ то ся на моей працѣ закладала Украина, бо и не хочу згадувати той бѣды.

На то вшитко настала война. Стефана взяли до войска отразу. Якъ отходилъ, та мѣ наповѣлъ казанья, жебымъ Кунды слухалъ, бо то она ту газдыня, но я и матка мимо того благословили свое дитя на незнану дорогу.

Пошелъ.

За пару день, якъ уже ся война роспочала, слышу, што гевъ и тамъ арестуютъ нашихъ священниковъ, учителей, хлоповъ за то, што они русске мено тримаютъ, або русски читальни закладали, або представленья давали. По мѣ морозъ перешолъ такъ, якъ отъ спѣванья Кунды. .

— Эй же, думамъ сой, — штобы и мене старого тота бѣда не надыбала.

Акуратъ на само Успеніе Матери Божой заѣхали до мене двѣ кареты съ панами, двома шандарями и двома вояками! Пришли, пытали за мене, за читальню, за книжки, розбурили цѣлу хижу, сыпанецъ, стодолу, стайню, ажъ до капусты въ бочку багнетъ пхали, чи дагде и тамъ што не знайдутъ, штобы имъ ся придало, а найбарже ся потѣшили, якъ нашли книжечки Качковского, «Науку», «Лемко» газету, — ой, то для нихъ былъ рай. — Ажъ тя теперь маме, гварятъ, — ты старый псе. Но я спокойно ждалъ, што буде. — Скуй го! — рече оденъ панъ до шандаря капраля, — и отпровадь до старосты.

Пропало! Баба падала до ногъ тѣмъ велькоможнымъ панамъ, слезами заливала ихъ ноги и цѣловала, штобы мѣ дали покой, што я спокойный чловекъ, но на то копнулъ ю въ зубы тотъ панъ, што му ноги цѣловала и рекъ: — Ли ціебе каже скуць.

Бабѣ кровь потекла. зъ гамбы, съ жалемъ подивилася на мене остатній разъ та и зомлѣла.

Што ся дале стало, не знамъ, бо мене сковали и «напшудъ маршъ» загнали до мѣста. Иду напередъ шандаря, а дороги предъ собой не виджу: чорно мѣ предъ очами, не знамъ, што ся со мной водитъ, але еще памятамъ ся на тильо, што Бога прошу, штобы былъ со мной, не оставлялъ мене.

Явъ-сме вышли на Кичеру гору въ лѣсъ, гваритъ шандарь:

— Станьме капку, отпочнеме.

Я сталъ. Онъ мене роскулъ, вынялъ зъ торбы фалатъ солонины и хлѣба, далъ мѣ, взялъ собѣ и посѣдалисме за фосой, тай ѣме.

Шандарь той былъ русскій чловекъ, сынъ хлопа отъ Жолквы, онъ былъ мѣ знаемый и мы ся оба заходили добре, но служба есть служба, онъ робилъ то, што му казали.

Такъ сѣдиме оба, а онъ мѣ гваритъ таке: — Знаете, газдо, кто васъ арестувалъ?

— Нѣтъ, — гварю.

— А, то смотьте! Вынялъ фалатъ паперу и читалъ, читалъ долго. Писано тамъ было, што у мене была кацапска читальня, што я руссофилъ, а не украинецъ, што я напротивко австрійско польского пануванья бунтовалъ нашихъ хлоповъ, што у мене люде поучовалися по русски и т. д. Якъ онъ мѣ то читалъ, та мѣ то ничъ дивно не было, бо оно и таки вшитко правда было писано, лемъ дивно мѣ было, якій то такій польскій, проклятый Богомъ и народомъ, рабъ и лизунъ нашихъ гнобителей, малъ на мя такъ наюдити, што мене за правду скували, и кто зна, чи не повѣсятъ. Такъ шандарь на то пытатъ ся мене, чи я знамъ, кто то писалъ.

— Нѣтъ, — реку, — якій бы гадъ противъ воли народа и справедливости могъ таку зраду писати.

Онъ мѣ на то далъ паперъ до рукъ и я помалу пречиталъ польскѳ писанья цѣле имя и назвиско моего сына Стефана. Ажъ тогды заперло во мѣ духъ и закрутилися слезы въ очахъ; ой, горько мѣ, горько стало. Преклялъ я тогда тоту годину, въ котору мене нагварилъ учитель отдати хлопця до украинской гимназіи, бо то тамъ научилъ ся онъ отца кацапомъ прозывати и ненавидѣти. Правду казалъ Христосъ, што предъ концемъ свѣта дѣти повстанутъ на своихъ власныхъ отцовъ, и такъ есть: мой родный сынъ выдалъ мене ажъ и на шебеницу про то, што я не отрекся русского роду и имени, съ якимъ я на тотъ свѣтъ пришолъ, якимъ мене моя мама называла. Ужъ-емъ ничъ не гварилъ шандарю, ани онъ ничъ не гварилъ, лемъ снялъ зъ главы «гаубицу», позрѣлъ на небо и востхнулъ.

— Подьме дале, — гваритъ. Встали-сме, онъ кайданы ужъ мѣ не закладалъ, лемъ напредъ себе велѣлъ идти.

Што было по дорозѣ, якъ жиды и ляхи и всяка сволочь чловека опльовували, каменями била, а потомъ въ гарештахъ якъ мучили, та нѣтъ што оповѣдати, бо вы сами, теску, тото прешли. Ставалъ-емъ и до суду три разъ, но видно зъ протоколовъ, што мои книжки и газеты, што мѣ забрали панове деси пропали въ староствѣ, бо тамъ ужъ русскіи войска зашли и вшитко присѣли, а же ся все панове тутъ въ Грацу звѣдуютъ, што я за книжки малъ и яки паперы тамъ были, што забрали шандаре, я зъ того вышолъ, же они ихъ не маютъ, та гварю, же ничъ не знамъ и жебы они, кедъ взяли, пообзерали сами, што тамъ планного есть. Но они махаютъ руками; съ чого видно, што до сурого дня ихъ ужъ не найдутъ. Еденъ словенець воякъ, што есть при томъ судѣ за писаря, гварилъ мѣ: — Не бойтеся ничего, шицко препадло и они не знаю, што съ вами дѣлать — ничъ вамъ не буде.

Теперь же мамъ тотъ фалатъ паперя, жемъ чистый украинецъ и можу спокойно идти до дому, але впередъ мамъ идти зо вшиткима до Грацу, где дадутъ пашпортъ до свого краю. Сестринъ хлопъ на войнѣ, братъ въ дома, бо уже въ рокахъ, — та чи ту чи тамъ притулюся, где будь, а и не знамъ, што ся со старой водитъ, чи жіе еще, та пойду тамъ, где она буде.


❊     ❖     ❊

На томъ окончилъ мой краянъ исторію своего житья и я не удивился, што той человѣкъ писался на Украину, бо кромѣ того, што жизнь его была вполнѣ подорвана, онъ въ мысляхъ и изреченіяхъ блудилъ всего больше, когда началъ оповѣдати о зрадѣ родного сына.

За нѣсколько день я видѣлъ старого уже перебранного въ чисту сорочку, опанчу, чоботы, капелюхъ (што только прислуговало экспортамъ украинскимъ), онъ ладился въ дорогу, но въ душѣ у него былъ глубокій, неотъемлемый смутокъ.

Возвратился и я до Галиціи, когда наша Лемковщина стала уже провинціею польскою. Чувствовался такъ, якъ каждый русскій человѣкъ, якъ повѣдаютъ “соловей у кота въ пазурахъ”, но исторія Грица мене преслѣдовала.

Когда поляки украинцевъ побили и установили въ восточной Галиціи свое панство, тогда цѣла исторія Грица и его сына дошла и до мене. А конецъ ей былъ такій:

Стефанъ, яко ревный украинецъ, пошолъ въ ряды украинского войска и боролся хоробро съ поляками, но за якійсь часъ увидѣлъ, што Украина не выграе, а такожъ фамилія шевцовъ внушала въ него, што онъ долженъ боронити «панство польске», — Стефанъ, не надумуючися много, вернулся подъ прапоръ «бялего орла», вступилъ яко польскій жолнѣръ до польского войска, боролся дальше хоробро съ украинцами, которы наконецъ въ бою подъ Самборомъ его убили. Такъ кончилъ свой честный животъ украинскій выхованокъ.

На господарствѣ Грица осталася вдова Кунда съ хлопцемъ Стасіомъ по небощику Стефанѣ, и швецы заложили собѣ на великомъ господарствѣ по русскомъ газдѣ польскій рай, котрого головою былъ уже маленькій Стасіо, полячокъ.

Стара Грициха умерла въ часѣ войны съ тоски за мужемъ, а Грицъ доживае свого вѣку у брата съ глубокою раною въ сердцѣ за потерянною свободою русского народа, роздумуючи надъ зрадою сына которого не оминула заслуженна кара. Кунда сновъ, якъ слухи ходятъ, съ великого жалю за Стефаномъ, мае ся отдавати за Войтка, молодшого сына рѣзника зъ мѣста, поляка и обое маютъ заложити на газдовствѣ Грица корчму со склепомъ для выгоды русского населенія и славы Украины! . . .

————оОо————



[BACK]