Жизнь въ Неволѣ (Изъ записокъ военноплѣннаго.)

Биббіена (Италія), 23 января 1917. Отъ снѣжныхъ горъ повѣяло холоднымъ вѣтромъ и слабенькій итальянскій морозъ вновь завиталъ къ намъ. Легонекъ онъ, — едва успѣлъ стиснуть и взбугрить море болота, оставшееся съ прошлыхъ дней. Но всетаки сильно зябнемъ въ ветхихъ, дырявыхъ конурахъ монастыря. Не дадутъ ни печи, ни малѣйшаго занятія, только велятъ шататься въ пыли по внутреннемъ коридорѣ, или сидѣть цѣлый день неподвижно на кровати. Съ утра ходятъ ихъ солдаты и офицеры и будятъ въ половинѣ шестого всѣхъ, ибо такая дисциплина, говорятъ. Кто не слушается, того немедленно посылаютъ на 15 дней въ тюрьму — на хлѣбъ и воду.

Завтракъ нашъ состоитъ изъ 5 сырыхъ каштановъ. Это прямо отвратительно, что за подлый народъ. Сырые каштаны даютъ человѣку, какъ свиньѣ желуди. Капитанъ Рицци, началъ было не давать ничего на завтракъ, а деньги, вѣроятно, копилъ на свои потребности, но позже какъ то смѣнилъ свое распоряженіе и пришелъ къ намъ съ «моронами». Иногда получаемъ сушенныя фиги, по четыре, по пять. Лучше сдѣлалъ бы, если бы совершенно пересталъ давать, а то и такъ все, что Италія намъ даетъ, лѣзетъ горломъ назадъ. Всѣ итальянскіе солдаты смотрятъ на насъ какъ на преступниковъ и злодѣевъ, и недовольны, что насъ кормятъ добромъ Италіи. При каждой возможности даютъ намъ понять, что Италія насъ кормитъ и мы должны быть благодарны ей и за то, что даетъ, и никогда не жаловаться на итальянскіе порядки.

31 января. Холодно на дворѣ, люди бѣгаютъ по коридору, желая расшевелить прозябшіе ноги и разогрѣться. Нѣсколько уже заболѣло отъ холода и не встаютъ утромъ, хотя ждетъ ихъ наказаніе, ибо нашъ докторъ многихъ навѣрно признаетъ здоровыми.

Удивительный у насъ врачъ. Его зовутъ «синьоръ медико капитано». Онъ носитъ штатское платье и никогда въ жизни не былъ солдатомъ, ни не состоялъ на военной службѣ. Потому то очень замѣчательно, что его зовутъ, и онъ самъ велитъ, «синьоръ капитано». Даже очень сомнительно, былъ ли онъ когда нибудь «медико». Вся система его лѣченія основывается на самомъ широкомъ пользованіи іодина. Являются къ нему люди больные разными болѣзнями и для всѣхъ у него одно лѣкарство — іодинъ. Болитъ ли у кого желудокъ, онъ іодиномъ намажетъ ему брюхо, есть кашель, намажетъ шею, чувствуетъ кто боль въ головѣ, онъ лицо и лобъ вымажетъ. Самопонятно, что на всѣ накожныя заболѣванія другого лѣкарства не было и іодинъ находилъ тутъ широчайшее примѣненіе.

Медико вѣрилъ тоже и самъ въ цѣлебность этого средства. Каждый день вымазывалъ себѣ затылокъ до красна и такъ гулялъ на нашихъ глазахъ. Не знаю, хотѣлъ ли онъ предохранитъ себя отъ болѣзней, которыя, по его мнѣнію, всѣ забирались внутрь пищеварительнымъ проводомъ, и онъ старался задержать ихъ на самомъ узкомъ перешейкѣ, соединяющемъ голову съ туловищемъ, или, можетъ быть, онъ демонстрировалъ предъ нами дѣйствіе іодина.

Онъ не прочь былъ поговорить иногда и на научныя темы, но въ такомъ разговорѣ онъ показывался противникомъ всѣхъ новыхъ вѣяній. Другое дѣло, что онъ никогда ничего не читалъ, такъ какъ не признавалъ никакой цѣнности за новѣйшми открытіями въ наукѣ. Объ Европѣ онъ имѣлъ очень смутныя и своеобразныя представленія, даже Италія была для него чѣмъ то мглистымъ.

Заниматься географіей, политикой, или вообще обращать вниманіе на жизнь людей дома и за границей онъ считалъ несовмѣстимымъ съ своимъ званіемъ истиннаго «медико». Но всетаки, когда пала Гориція, и въ его сердцѣ очнулось что то изъ далекого дѣтства и онъ обрадовался, какъ ребенокъ. Взялъ газету, прочелъ о подвигахъ и тріумфахъ итальянскаго оружія и, видя на картѣ, что Тріестъ такъ близко отъ Гориціи, предрекъ паденіе Тріеста черезъ два дня.

13 февраля. Погода на дворѣ стоитъ прекрасная; голубая весенняя синева неба такъ нѣжно глядитъ и ласкаетъ душу, измученную долгимъ заключеніемъ въ темныхъ камерахъ, что глазъ не хочется оторвать отъ свѣта. И сидѣлъ бы человѣкъ на дворѣ цѣлыми днями. Но, увы! — только два часа разрѣшено гулять. Все остальное время тѣснимся въ четырехъ голыхъ, холодныхъ стѣнахъ.

Въ эти солнечные дни чувству емъ еще больше и больнѣй всю жестокость нашего положенія. Контрастъ между нашими темными камерами и полемъ, купающемся въ ослѣпительномъ морѣ весенняго солнца, такъ мрачно дѣйствуетъ на душу, что теряешь отъ злобы сознаніе своего существованія. Сидя въ темницѣ, можно почувствовать всю живительную силу солнца, инстинктивно тянется къ нему человѣкъ, какъ растеніе.

Много силы въ солнцѣ, въ немъ вся жизнь природы, но въ таинственномъ дѣйствіи его свѣта есть что то божественное.

9 марта. Вчера привели 32 новыхъ дезертировъ: мѣсяцъ только, какъ бѣжали въ Италію. Между ними есть 15 нашихъ бѣдныхъ «руссначковъ» изъ Галичины. Непріятный видъ у нихъ: распухли, покрылись на всемъ тѣлѣ гузьями и струпомъ. Движенія ихъ медленны, нерѣшительны, ходятъ какъ то лѣниво, какъ мухи съ подмоченными крыльями. Запачканы глиной и еще на своихъ мундирахъ, неряшливыхъ и истасканныхъ, носятъ пятна болотъ Вертойбы. Сейчасъ узнаешь, что эти люди мѣсяцами жили въ землѣ, живьемъ закапывались въ сырой грунтъ, смѣшанный съ кровью обильно лившейся тамъ.

Мы засыпали ихъ вопросами, ибо то обстоятельство, что они еще мѣсяцъ тому назадъ были въ Австріи, дѣлало ихъ интересными и стоящими распросовъ. Одинъ сватокъ бѣжалъ ровно мѣсяцъ тому назадъ. Онъ разсказываетъ, что его ротѣ поручикъ не далъ ѣсть цѣлый день, а такъ объявилъ: «Солдаты, тамъ 200 шаговъ предъ нами, у итальянцевъ, есть довольно хлѣба и вина, а мы здѣсь голодны, впередъ — ударимъ на нихъ и возьмемъ себѣ всѣ ихъ запасы». — «И — говоритъ сватокъ, — погнались мы, полъ роты, — ибо половина осталась въ резервѣ, — на итальянскіе окопы. Итальянцы сначала стрѣляли, сѣяли изъ пулеметовъ, но когда мы добѣжали на двадцать шаговъ, всѣ бросили оружіе и сдались. Мы ихъ загнали, какъ стадо къ нашимъ позиціямъ — много ихъ было, около 500 человѣкъ — а сами бросились въ окопы. Ихняя артилерія открыла огонь уже на насъ, но мы не очень то смотрѣли за ихъ артилеріей, такъ какъ были голодны. Скоро нашелся хлѣбъ пшеничный, какъ пасха, фиги и вино. Эхъ, какъ мы кинулись на этотъ даръ Божій, то мы ѣли, ѣли. Нужно было видѣть, какъ хлопы радовались. Меня панъ капралъ — а злодѣй, онъ меня всегда не долюбливалъ — послалъ на ведету. Уже лежа за однимъ камнемъ, съѣлъ я хлѣбъ и консерву, что захватилъ съ собой въ окопахъ, но все еще хотѣлось жрать, только желудокъ разохотился къ ѣдѣ. Вернулся я еще въ землянку и подъ досками нашелъ нѣсколько сухихъ корокъ хлѣба и фигъ. Сунулъ я ихъ въ ротъ и обратно на позицію. Тутъ я начачъ думать и размышлять: «Не буду я уже болѣе голодать въ Австріи, коли тальянъ такъ богатъ и столько добра у него. Бросилъ я гверъ и перешолъ къ итальянцамъ. А они такъ и обрадовались, что я не хочу имъ зла, что я уже «дезенторъ». Окружили меня и приговариваютъ: «бене манджіаре, пашта шута».

Нашъ сватко очень доволенъ итальянскими порядками, не можетъ нахвалиться итальянцевъ насчетъ ѣды, но и онъ прибавляетъ: «однако, солдаты они плохіе, ухъ какіе, какъ зайцы плохливы».

Другой дезертиръ, тоже нашъ галичанинъ, разбирается лучше въ происходящихъ событіяхъ. Онъ, какъ оказывается, предъ войной и политикой немножко интересовался, и во время послѣднихъ выборовъ въ парламент былъ украинцемъ. Воевалъ въ Сербіи и билъ сербовъ, воевалъ въ Карпатахъ и билъ русскихъ, пришелъ, наконецъ, на итальянскій фронтъ и сидѣлъ въ окопахъ полный годъ, оставаясь вѣрнымъ старому цѣсарю и присягѣ. «Но, — говоритъ, — однажды намъ объявили, что цѣсарь нашъ умеръ и что новый вступилъ на престолъ. Немного послѣ новой присяги объявляютъ, что скоро будетъ миръ, что новый цѣсарь хочетъ мира. Мы всѣ въ радость: а тутъ и ѣсть лучше даютъ, значитъ, все какъ бы говорило, что скоро затрубятъ покой. Ждемъ мы этой трубы и ждемъ, а тутъ одинъ разъ намъ говорятъ, что враги откинули нашъ миръ и не подали руку нашему молодому цѣсарю. А поручикъ сказалъ намъ, что надо дальше храбро держаться и защищать отчизну, пока врагъ не погнется. «Ну, — думаю, — держитесь вы уже съ Богомъ дальше, а я не могу больше» — и такъ въ Италіи опинился.»

Всѣ въ подобномъ тонѣ разсказываютъ. Нашъ народъ запуганный, затравленный, вѣчно обманываемый сидитъ въ этой несчастной Австріи, проливаетъ кровь за интересы цѣсаря. Голодъ докучаетъ всѣмъ, — четвертинка хлѣба приходится на одного человѣка. Всѣ живутъ надеждою, что переведутъ ихъ на русскій фронтъ, а тамъ можно будетъ перейти къ своимъ. Въ нѣкоторыхъ полкахъ офицеры неустанно такъ и твердятъ: «потерпите еще немного, переѣдемъ на русскій фронтъ». Простой народъ не довѣряетъ итальянцамъ, считаетъ ихъ погаными людьми.

Но все таки народъ оставляетъ мало по малу ряды австрійской арміи и бѣжитъ къ непріятелю. Наши новички говорятъ, что въ лагерь военноплѣнныхъ при фронтѣ ежедневно приводили по 5 — 10 дезертировъ. Военныя власти въ Австріи борются всѣми мѣрами съ тѣмъ непріятнымъ для нихъ явленіемъ. Пугаютъ солдатъ тяжкими наказаніями, утѣшаютъ ихъ близкимъ миромъ, а въ послѣднее время и исповѣдь использовали для этой цѣли. Попы на исповѣди спрашиваютъ солдатъ, не намѣрены ли они бѣжать въ Италію. Солдатъ, конечно, не признается, хотя бы такое намѣреніе у него и было, ибо боится, чтобы попъ случайно его не выдалъ. Тогда попъ беретъ еще съ него обѣщаніе, что никогда не будетъ и думать о дезертирствѣ, а такъ даетъ разрѣшеніе отъ всѣхъ грѣховъ и отпускаетъ «со миромъ».

Подлую роль играетъ тутъ и Италія. Итальянскіе аэропланы летаютъ надъ австрійскими позиціями и бросаютъ летучки, адресованныя къ славянамъ. Въ этихъ летучкахъ итальянцы притворяются нашими найлучшими друзьями и призываютъ славянъ къ дезертирству изъ австрійской арміи. Одинъ плѣнный принесъ съ собой такую летучку, написанную на чешскомъ языкѣ. Вотъ что говорится въ ней: «Славяне, Ваша судьба рѣшена, мы вырвемъ васъ изъ когтей нѣмцевъ, бросьте оружіе и переходите къ намъ. У насъ найдете братскій пріемъ союзника, у насъ ѣсть получите доволѣ и свободу».

Такъ поютъ наши итальянцы на фронтѣ. Но все мѣняется, когда славянинъ, повѣривъ ихъ призыву, перейдетъ къ нимъ. Тогда они уже не знаютъ славянъ, ихъ офицеры по лагерямъ гордо заявляютъ: «Мы не знаемъ никакихъ славянъ, для насъ вы всѣ австрійцы». Еще храбрятся надъ беззащитными дезертирами и угрожаютъ имъ итальянской дисциплиной, а иные такъ прямо называютъ этихъ дезертировъ «измѣнниками своего отечества».

28 мая 1917 года. “Che fanno Russi?” (Что дѣлаютъ русскіе?) — можно читать ежедневно въ каждой итальянской газетѣ и слышать отъ каждаго итальянца. Французы, со своей стороны, и англичане страсто-терпно смотрятъ и вглядываются въ огромное, еще туманное, но какое то зловѣщее море русской революціи и ждутъ оттуда спасенія и освобожденія отъ страшнаго кошмара, или ужаснаго подтвержденія того недовѣрія къ Россіи, какое питаютъ къ ней отъ нѣкотораго времени благородные союзники. Хвастливая Европа, такъ высоко оцѣниващая свои доблести, никакъ не можетъ собраться съ отвагой, чтобы встрѣтиться съ нѣмцемъ такъ самъ на самъ. Эта мысль пугаетъ самыя смѣлыя головы въ Западной Европѣ. Съ другой стороны опытъ послѣднихъ лѣтъ научилъ ихъ, что ихъ доблести можно расхваливать во время мира и спокоя, когда всѣ слушаютъ съ вниманіемъ мудрыхъ словъ Запада, но когда оборвется все созданное умомъ, весь міръ идей и теорій, когда остается только суровая, наглая, желѣзная дѣйствительность, безпощадная сила, тогда страшно оставаться безъ всякой надежды на чужую помощь. Свои силы Западная Европа давно подсчитала, въ Россіи же видѣла и видитъ что то темное, неясное, но огромное и, кажется, сильное.

3 іюня, 1917 г. Сегодня я говорилъ съ часъ съ простымъ итальянскихъ солдатомъ насчетъ войны или лучше сказать — окончанія войны. Когда послѣ обѣда насъ пустили въ ограду валяться въ пили и купаться на солнцѣ, я прилегъ на нагрѣтую землю и забылся легкой полудремотой. Къ сознательному мышленію привернули меня толчки, какіе я внезапно осязалъ на спинѣ. Это солдатъ часовой, охранявшій насъ, толкалъ меня палкой, просовывая руку въ щель въ заборѣ. Я оглянулся и встрѣтилъ вопрошающе его взглядъ. Онъ мигая глазами, спросилъ меня такимъ обыкновеннымъ, дружескимъ тономъ, какъ бы издавна мы были хорошими знакомыми: «Tu, quando finira?» (Когда кончится?) Я не понялъ сначала, что должно «финире», но скоро вспомнилъ, что итальянскіе солдаты ни о чемъ такъ не мечтаютъ, какъ о концѣ войны, и прямо началъ говоритъ ему, что война должна скоро кончится, но не называя опредѣленной даты. Солдатъ перебилъ меня и увѣренно промолвилъ: «Закончится въ этомъ году въ августѣ».

Дальше онъ началъ разсказывать мнѣ обо всемъ, что зналъ и что утверждало его вѣру въ близкій конецъ войны. Итальянское войско сдѣлало революцію — говорилъ онъ, — не хочетъ дальше воевать и сидѣть безконечно на фронтѣ. Возставшіе полки послали депутацію къ главнокомандующему генералу Кадорнѣ и воззвали его или идти впередъ, если дастся, значитъ, если есть силы, или «діетро» (назадъ), ибо такъ дальше ждать не будутъ. Кадорна обѣщалъ имъ докончить войну къ августу. Вотъ на чемъ опиралась вѣра моего собесѣдника въ близкій конецъ нашихъ страданій. Я началъ было доказывать ему, что въ Италіи еще хорошо живется въ сравненіи, напримѣръ, съ положеніемъ въ Австріи, что дѣлать теперь революцію было бы глупо, ибо германцы придутъ въ Италію и разрушатъ ее, какъ это успѣли уже сдѣлать съ Бельгіей, Сербіей и Румыніей, что тогда настанетъ еще хуже, заглянетъ въ Италію настоящій голодъ и нужда и страданія народа увеличатся. Но мой итальянецъ держался того мнѣнія, что революцію слѣдуетъ дѣлать сейчасъ, пока есть еще что ѣсть, пока не вычерпано все, ибо потомъ и революція не поможетъ, а придется погибать всѣмъ.

Меня страшно поразило это настроеніе итальянскаго солдата; какъ онъ серьезно и дѣловито думаетъ о революціи, какъ о чѣмъ то нормальномъ и даже необходимомъ. Онъ не прельщается величіемъ Италіи, главная точка, вокругъ которой вращается его мысль, это семья и хлѣбъ. «Если бы изъ-за войны умеръ мой ребенокъ отъ голода, я бы сейчасъ Кадорну вотъ такъ» — тутъ онъ схватилъ свое ружье и голымъ штыкомъ прорѣзалъ запальчиво воздухъ, какъ бы дѣйствительно хотѣлъ сейчасъ прикончить съ Кадорной. «Говорятъ, что въ Австріи есть итальянцы: ахъ, и что въ томъ удивительнаго, мало ли гдѣ итальянцы есть, но вѣдь ихъ не принуждаютъ платить большіе налоги, чѣмъ платятъ нѣмцы и другія народности. Пускай живутъ спокойно и хвалятъ Бога».

Абадія Праталія, 27 апрѣля 1918. Вотъ новое мѣсто, куда загнали насъ итальянцы на работы. Говорятъ, — это была когда то климатическая станція. Небольшое селеніе, что жило съ подачекъ лѣтнихъ гостей, ностранцевъ, нынѣ какъ бы вымерло. Дома, пансіоны стоятъ пустыми. На 1000 жителей 25 мужчинъ пало въ бою, 13 въ австрійскомъ и германскомъ плѣну и 200 дѣвицъ осталось въ селеніи безъ надежды увидѣть себя когда нибудь женой молодого, здороваго парня. Онѣ первыя прибѣжали смотрѣть на насъ.

Вообще народъ здѣсь глупъ, но жаденъ до денегъ. Газеты не получишь отъ нихъ, развѣ уплатишь лиру за одинъ номеръ.

Одинъ старый австрійскій фельдфебель сказалъ намъ: Въ Италіи природа не знаетъ дисциплины, потому то здѣсь плохо; у насъ за зимой слѣдуетъ весна, потомъ лѣто и т. д. и все знаетъ себѣ мѣсто, а здѣсь, какъ ему захочется, такъ и придетъ.

Подышавъ этимъ свѣжимъ, горнымъ воздухомъ, я получилъ неимовѣрный аппетитъ. Желудокъ мой теперь похожъ на какую то хищную птицу, что наставила когти и клювъ и ждетъ только чтобы схватить свою добычу и уничтожить ее на мѣстѣ. Что ни брошу ему, все пожретъ, и все съ растопыренными пазурами и клювомъ смотритъ за движеніемъ моихъ рукъ, не несутъ ли опять ему какой нибудь охапки. Но бѣда, что приходится намъ немножко голодать и трудно уложить спать эту хищную птицу.

31 октября 1918. Событія съ поражающей быстротой мчатся впередъ, въ неразгаданную даль будущаго. Германія, Австрія и Турція представляютъ собой такой отвратительный видь, что не знаю, радоваться ли намъ, смѣяться, или сожалѣть этихъ такъ глупо прорвавшихся великановъ. Какъ безстыдно насмѣхались они надь русскими, а сегодня что случилось съ ними! Судьба мститъ имъ ужасно.

Послѣдніе мѣсяцы, прожитые нами, будутъ разсматриваться будущими поколѣніями, какъ найболѣе трагическіе и чреватые огромными послѣдствіями въ исторіи человѣчества. Никогда еще на такъ короткомъ промежуткѣ времени не сгустилось столько человѣческихъ дѣлъ. Какой дикій круговоротъ различныхъ событій, что вертятся, сталкиваются, развивая огромную энергію, какъ бы стремились къ рожденію новаго тѣла, новаго соединенія еще невидѣннаго на землѣ.

Мы русскіе — великаны мечты, фантазіи, духа, но пигмеи жизни, дѣла, разума; для нашего сердца доступны всѣ чувствованія, вождѣленія, для нашего духа — всѣ высочайшія переживанія, но наша натура не цѣльна, она инвалидъ съ отсѣченными ногами. Какъ мечемся мы глупо по свѣту, сколько промаховъ дѣлаемъ въ жизни, какъ много энергіи тратится напрасно, ненужно, безтолково, какъ ужасно калѣчимъ сами себя, безжалостно топчемъ наши святости! Эхъ, Русь! Какъ дикая ты еще на жизненномъ пути, сколько развалинъ оставляешь ты за собой.

Русскій простой народъ имѣетъ какой то инстинктивный страхъ передъ этими пигмеями жизни, этими преобразователями устоевъ той жизни, которой не понимаютъ. Сколько разъ брались они дать свободу, блаженство народу, всегда ввергли его въ лютѣйшую нужду и безправіе. И не будемъ удивляться, что въ народѣ такъ популяренъ царизмъ, вѣдь царь въ понятіи народа равнозначенъ съ порядкомъ въ жизни каждаго мужика. Онъ призываетъ мужика ежедневно къ обыденной жизни, къ той жизни, отъ которой отрываютъ его наши фантазеры-преобразователи.

Общественная жизнь, весь нынѣшній политическій, экономическій и культурный порядокъ жизни — полонъ несправедливости, кричащихъ противорѣчій и ненужной жестокости. Соціализмъ, который главной своей цѣлью поставилъ освобожденіе человѣчества отъ этого положенія, нашелъ такъ много послѣдователей. Но поставить себѣ цѣль и достигнуть ее, хотя бы даже найти путь къ ней, это двѣ задачи совершенно различны.

1 января 1919. Новый годъ! Старый уходитъ уже въ исторію со всѣми огромными переворотами и событіями, которыя его сопровождали. И прекрасныя, идеальныя, человѣколюбивыя рѣчи тоже канули въ исторію и отошли на задній планъ; ихъ переслали въ спеціальныя комиссіи ученыхъ; на нихъ будутъ изучивать смѣнчивость человѣческой натуры и будутъ наставляться будущія поколѣнія, какъ мало можно довѣрятъся словеснымъ изверженіямъ нашихъ собратьевъ-людей.

Стоитъ только почитать то, что говорится въ Парижѣ, Лондонѣ, Римѣ и сопоставить это съ рѣчами и статьями до заключенія перемирія, чтобы дать себѣ слово разъ на всегда не вѣрить ни во что, ни въ людей, ни въ культуру окричаннаго Запада, ни въ прогрессъ. Только сила сильнѣйшаго есть одно, что нужно уважать въ мірѣ, все остальное миражъ, подлость или хитрость слабѣйшихъ, чтобы одурачить лучшаго, сильнѣйшаго, котораго не могутъ побѣдить въ борьбѣ. Что говоритъ Клемансо, что Пишонъ? Слушаешь и не вѣришь, какъ могли перемѣниться такъ эти люди. «Самоопредѣленіе народовъ малыхъ и великихъ, слабыхъ и сильныхъ, господство права, справедливости, гуманности въ международныхъ сношеніяхъ» кричали раньше, а теперь хотятъ присоединить къ Франціи нѣмецкія земли (кромѣ Элсасъ-Лотрингенъ) только длятого, что тамъ есть цѣнныя копи, хотятъ у себя держать сильнѣйшую армію и вооруженную отъ стопъ до головы, хотятъ видѣтъ Францію закованную въ желѣзо, покрытую бетономъ и сталью, а лѣвый берегъ Рейна, — чтобы былъ безъ войска, безъ укрѣпленій (и 40 килом, на другомъ берегу), ибо этого нужно для безопасности Франціи. Будемъ имѣть мы хорошіе порядки, если такъ этимъ господамъ удастся провести въ жизнь свои намѣренія, и миръ долго будетъ на землѣ. Справедливость будетъ и французы и англичане готовы всей своей силой защищать эту справедливость, — но это будетъ справедливость французская и англійская, равняющая ужаснѣйшей несправедливости для нѣмца, съ которой тотъ никогда не примирится. Будетъ и миръ и порядокъ до времени и штыки французовъ и англичанъ смогутъ его удержать нѣсколько лѣтъ, но за это время будутъ шкуру драть съ другихъ народовъ, будутъ обходиться съ ними какъ съ существами низшаго порядка, пока эти не соберутся съ силами и не ударятъ на своихъ угнетателей, чтобы освободиться отъ оковъ и проложитъ себѣ дорогу для свободнаго развитія. Тогда услышитъ міръ вновь вопли, крики избранныхъ народовъ, будутъ ругаться, обозвутъ варварами всѣхъ и вся, начнутъ каяться, поднимутъ давно забытыя рѣчи, вспомнутъ, что люди — братья, что нужно вѣчнаго мира, справедливости, гуманности. Пишонъ осмѣлился даже пустить крылатую фразу: “I Vincitori hanno i diritti sui vinti” (горе побѣжденнымъ!). Вотъ имѣемъ сѣдой, древній порядокъ варваровъ! На что было такъ кичиться своей западной культурой, если не знаютъ придумать ничего лучшаго. Для насъ русскихъ это все, что видимъ, что переживаемъ, должно врѣзатъся глубоко въ память, должно перейти въ кровь и мозгъ и служить намъ путеводителемъ въ нашей жизни. Силы у насъ есть, больше ея хватитъ у насъ, чѣмъ у другихъ, надо только умѣть собрать ее и употребить тамъ, гдѣ нужно. Моральная динамика дѣйствуетъ восхитительно у народовъ латинской расы, ихъ этика построена на пустыхъ словахъ, которыми можешь злоупотреблять, сколько захочется, если только имѣется у тебя нѣсколько проворливости и хитрости.

14 января 1919. Переживаемъ дѣйствительно моментъ необыкновенно великій. Значеніе его такъ всеохватывающее, такъ глубокое, что ни мы, ни первое слѣдующее поколѣніе не будемъ въ состояніи понять его, уяснить себѣ его въ причинахъ общихъ и частичныхъ, въ послѣдующихъ фазахъ и конечныхъ послѣдствіяхъ. Старый міръ, весь ветхій порядокъ валится, разрушается съ ожесточеніемъ до основъ и на развалинахъ пробуютъ строить новое зданіе. Гдѣ еще сохранился старый порядокъ, то онъ такъ шатокъ, что туй, туй можетъ рушиться. Волна русскаго революціоннаго духа катится съ побѣднымъ крикомъ на обветшалый Западъ, не помогутъ валы, плотины, все дрожитъ и уступаетъ. И предъ культурнымъ душевнымъ подлецомъ Франціи, Англіи, Италіи возносится страшный призракъ Ленина и диктатура пролетаріата съ дикимъ, кровавымъ терроромъ. Тѣ, кто ближе знакомы съ заразительностью, съ пропагандо-удобностью новыхъ идей, вопіютъ на всѣ голоса, взываютъ, трубятъ «къ оружію, на карауль», ибо зародыши страшной болѣзни проникаютъ, Богъ вѣсть какими путями, даже въ самые отдаленные закоулки, въ самые здоровые слои населенія. Аргентина даже, гдѣ англійскіе капиталисты такъ спокойно вили гнѣздышка, занялась вся революціей.

Что положительнаго получитъ человѣчество отъ этой небывалой революціи? Хочется вѣрить, что ни христіанство, ни французская революція не произвели такихъ перемѣнъ, не становили такихъ глубокихъ событій, какъ русская революція. Матеріальная свобода! Удастся ли человѣку покорить ее?

23 января 1919 г. Мы переживаемъ мѣсяцы огромной важности, въ которыхъ рѣшается судьба жизни на землѣ на нѣсколько столѣтій. Но всѣ событія насъ, свидѣтелей, захватывают такъ, что мы не можемъ понять всего значенія того, что происходитъ и много событій мы пропускаемъ равнодушно, такъ какъ думаемъ, что не важны, безъ послѣдствій, безъ вліянія на предстоящее уложеніе дѣлъ. Что будетъ съ Россіей? Не такъ съ Россіей, какъ съ русскимъ народомъ, съ той массой добраго народа, раскинувшагося по необъятнымъ равнинамъ восточной Европы и Сибири, который сегодня мечется между двумя полюсами жизни: иль величіе, первенство, полнота жизни, почетъ у всѣхъ народовъ, иль упадокъ, нищета, дегенерація физическая и моральная. Большевизмъ! Куда онъ приведетъ русскихъ? Будутъ ли большевики пророками новаго порядка на землѣ, иль только расточителями богатствъ и жизни, и все ихъ наслѣдіе заключится въ кучахъ развалинъ, труповъ, въ пустынѣ, которую передадутъ приходящему поколѣнію? Теперь еще можно было бы много много смѣнить въ теченіи событій. Однако не стоитъ унывать, вѣдь жизнь можно сдѣлать и изъ ничего, если есть только непреклонная воля сдѣлать ее. Исторія не направляетъ своихъ движеній неуклонно въ данномъ направленіи. Прошлое неизмѣнно въ прошломъ, но податливо, какъ воскъ, въ будущемъ. То что минуло, минуло; не можемъ вернуться обратно въ прошлое и исправить его, но жизнь предъ нами поддается исправленію, хоть какъ темна она бы ни была.

Во всѣхъ странахъ населеніе недовольно старыми порядками и всѣ требуютъ свободъ, облегченій, реформъ. Въ Миланѣ, когда въ театрѣ “Sсаlа” Турати, держа рѣчь предъ многочисленной рабочей массой, объяснялъ, что пролетаріат долженъ постепенными завоеваніями, культурной борьбой брать позицію за позиціей вплоть до правительства страны и введенія въ жизнь соціалистическихъ идеаловъ, одинъ рабочій крикнулъ ему: «Слышкомъ длиненъ этотъ вашъ путь». «Я взываю васъ указать намъ другой, который бы былъ лучше и короче», возразилъ Турати. Тогда посыпались голоса: «Россія показала! Да здравствуетъ Ленинъ!»

Вотъ образецъ настроеній, вотъ куда обращены взоры всѣхъ тѣхъ, которые недовольны существующими отношеніями, которые потеряли вѣру въ способность своего правительства разрѣшить накопившіеся трудные вопросы и вообще всѣхъ тѣхъ, которымъ надоѣлъ этотъ глупый праздный формализмъ нашей жизни въ теперѣшнемъ видѣ. Того самаго дня на другомъ собраніи рабочихъ одинъ ораторъ сказалъ, что только Ленинъ есть въ состояніи разрѣшить всѣ вопросы, уничтожить все зло, накопившееся въ общественной организаціи.

1 февраля 1919. Въ Италіи, Англіи и Франціи и повсюду большое пролетаріатское движеніе начинаетъ выливаться на улицы и голосно требовать своихъ правъ. Что за хаотическій образъ представляетъ весь міръ! Кажется, не даромъ столько милліоновъ молодыхъ жизней унесла война, она породила новыя мысли у бѣднаго народа. Между тѣмъ, представители высокихъ классовъ въ Парижѣ дѣлятъ добычу и, кажется, заслѣпленные не видятъ, что происходитъ вокругъ нихъ. Основнымъ принципомъ войны былъ принципъ національный: самоопредѣленіе всѣхъ народовъ, великихъ и малыхъ. Сегодня ему столько латокъ нашили, что его не видно; другіе принципы вошли въ моду. Основной цѣлью мирныхъ переговоровъ будетъ устойчивый миръ (stable), говорилось, а чтобы былъ устойчивый долженъ быть чистый (pure), добавлялось. Сегодня густый слой національныхъ эгоизмовъ, экономическихъ интересовъ такъ закрылъ его, что миръ будетъ хуже состряпанъ демократами ХХ столѣтія, чѣмъ тотъ, надъ которымъ работали дипломаты начала ХIХ столѣтія.

Куда свернетъ Германія? Вотъ вопросъ огромной важности. Два огромныя вліянія прутъ на нее. Западное, демократическо-капиталистическое и восточное, новое, пролетаріатское. Желаніе сохранить былое благосостояніе и старый строй, перенося покорно униженіе западныхъ сосѣдей до поры до времени содѣйствуетъ первому; желаніе мстить сейчасъ, бросить руину собственной родины на ликующихъ враговъ, сдавить ихъ величіемъ разрушенія, зажечь ихъ дома и согнать съ ихъ лицъ злобныя улыбки, содѣйствуетъ второму.

Западъ ликуетъ преждевременно, лучше было бы обождать немножко съ криками священнаго эгоизма.

Глупая “Corriere della Sera” обзываетъ всѣхъ русскихъ «орангутанами», нажравшимися западныхъ теорій. Бѣда только въ томъ, что эти славные люди Запада сами становятся мало помалу послѣдователями этихъ «орангутановъ».

18 февраля 1919 г. Великія преобразованія въ русскомъ народѣ сопровождаются насиліемъ, насильственно вводятся волей одного человѣка. Владиміръ Великій, Петръ Великій, а теперь Ленинъ со своимъ большевизмомъ. Хотя новшества крупныхъ размѣровъ повсюду вводятся меньшинствомъ дѣятельнымъ, предпріимчивымъ въ средѣ равнодушныхъ массъ, но въ русскомъ народѣ это явленіе имѣетъ свой особенно выразительный характеръ.

Въ Парижѣ, наконецъ, породили и сейчасъ повили въ пелены дѣтище — «Общество Народовъ». Хилое, хилое оно, и кажется уже болѣетъ спаньолей большевистской; интересно какъ долго оно просуществуетъ. Радикальныя газеты не узнаютъ 14 точекъ Вильсона въ этихъ 26 точкахъ «Общества Народовъ». Наивные глупцы эти англичане и французы, говорятъ такъ высокопарно, а такъ низко и подло поступаютъ. Нѣмецкій и русскій народъ должны слушаться и повиноваться имъ. Правда, истина французская и англо-саксонская должна быть истиной для нѣмцевъ и для русскихъ. Эти двѣ націй будутъ приняты въ Общество, если дадутъ такія и такія гарантіи зрѣлости и если двѣ третьи членовъ признаютъ ихъ подходящими. А кому и какія гарантіи дали Англія, Америка и кичливая Франція? Всемірное «Общество Народовъ» превращается въ англо-саксонское общество для эксплуатаціи другихъ народовъ.

Бывшій военноплѣнный.

PrisonerLifeEnd

[BACK]