АВТОБІОГРАФІЯ
АЛЕКСАНДРА ИВ. ПАВЛОВИЧА



Александръ Павловичъ принадлежитъ къ самымъ популярнымъ и симпатичнымъ народнымъ поэтамъ Прикарпатской Руси. Его стихотворенія проникнуты глубокой, сердечной любовью къ народнымъ массамъ и чистымъ, якъ кристалъ, русскимъ патріотическимъ чувствомъ.

Онъ родился и трудился для русского дѣла на самыхъ западныхъ окраинахъ русской земли — на т. н. Маковицѣ, въ Пряшевщинѣ. Тутъ русскій народъ соприкасается съ другими народами и подвергается разнороднымъ чужимъ вліяніямъ. То испыталъ на себѣ и Александръ Павловичъ, что видно найлучше изъ его автобіографій.

Александръ Павловичъ родился въ 1819 году, а умеръ въ 1901. Подъ конецъ своей жизни онъ подвергался жестокимъ нападкамъ со стороны мадьяроновъ, но онъ не угнулся и остался до конца вѣрнымъ тѣмъ идеямъ, который были положены въ основу его національнаго развитія въ первой его молодости. Недаромъ освобожденная отъ мадьярского рабства Карпатская Русь чтитъ въ немъ одного изъ найбольше заслуженныхъ защитниковъ русской нарорости.

О своей первой молодости Александръ Павловичъ, будучи уже настоятелемъ прихода въ Вышнемъ Свиднику, на Маковицѣ, написалъ слѣдующіи замѣтки:

«Околица, въ которой я родился, русскимъ народомъ заселена, въ сосѣдствѣ Галичины тоже съ русскимъ народомъ. — Нашу область въ Угорщинѣ называютъ «Маковицею», а насъ такъ въ Угорщинѣ якъ и въ Галичинѣ живущихъ русскихъ «лемками». Выговоръ разинствуетъ. Галичане очень твердо произносятъ звуки буквъ «ч» и «щ» и вмѣсто «л» произносятъ «в» — бывъ, знавъ, робивъ,; звава, свава, — угорскіе кажутъ: былъ, зналъ, робилъ, звала, слала. Наши называютъ себе русснаками, а галичане русинами.

Я оставилъ мѣсто моего рожденія въ 7-8 году жизни и переселился въ Галичину, жилъ тамъ около Львова и во Львовѣ, а такъ присвоилъ себѣ русскій языкъ по тамошному; но поелику тогда польскій языкъ употреблялся и по домамъ русскимъ, и во Львовѣ черезъ 3 лѣта я лишь по польски говорилъ, то я весьма ополячился и въ 14-омъ году жизни возвратился въ Угорщину настоящимъ ляшкомъ. Здѣсь опять привыкалъ я къ родному слову, но живя черезъ 4 лѣта въ Бардіевѣ, я сталъ говорити по словацки, или какъ здѣсь кажутъ, — по словенски: — Будземъ гуторицъ по словенски, бо словенски язикъ шумни (хорошій), знацъ, брацъ, видзецъ, судзицъ и пр. Вотъ такое вліяніе имѣли на меня разныя нарѣчія. Позже я жилъ 2 лѣта въ Мишколцѣ между мадьярами, однакъ, въ домѣ всѣ говорили по нѣмецки. Въ Ягрѣ черезъ 2 года я жилъ между мадьярами, но съ изъятіемъ мадьярской грамматики учился всѣмъ студіямъ по латинѣ. Въ 1843 году я былъ пріятымь въ клиръ епархіи Пряшевской и мене послали въ латинскую семинарію въ Тирнаву, гдѣ было латинскихъ питомцевъ римского обряда, — изъ 3-хъ епархій: Великоварадской, Мукачевской и Пряшевской — около 40. Относительно народности были тамъ мадьяры, словаки, русскіе, нѣмцы и румуны. Надзиратели были мадьяры съ изъятіемъ двухъ.

Между питомцами примаціальной семинаріи въ Тирнавѣ находилися честные словацкіе молодцы, ревностные Славяне, съ которыми я подружился и началъ чувствовати народно, сталъ читати чешску газету «Квьеты» и иныя сочиненія, но тамъ читалъ я преимущественно польскія книги, получаемыя отъ графа Замойскаго, жившаго лѣтомъ въ деревнѣ Брестованы, а зимою въ Тирнавѣ. Тамъ я началъ думки писати по русски, но римскими буквами, ибо я не зналъ русской скорописи. Перва моя думка была слѣдующая:


Горы! горы зелененьки, ужъ васъ не видати,
Подъ котрыми родила мя прелюбезна мати.
Зачверкоче пташенятко, коль вылетатъ зъ гнѣзда,
Якъ ужъ видитъ же загасла его житья звѣзда.
Прегоречно зачверкоче на высокомъ буку,
А самъ собѣ припоминатъ мамину науку.
Пакъ опущене пташатко летатъ въ яворину,
Думатъ собѣ, ачей найде тамъ даку родину.
Але дармо, бо хочъ было тамъ пташатъ не мало,
Но тамъ кажде въ материнскомъ гнѣздѣ спочивало.
Не знало ужъ что робити съ жалю великого,
Где собѣ мамъ поглядати притулку дакого.
Кажде пташа въ своемъ гнѣздѣ маму, нянца мае,
А ми, Боже добротливый, обоихъ не стае.
Якбымъ не малъ ся смутити — ревно не плакати,
Не мамъ няня, не мамъ мамы и не буду мати.
Ледвамъ почалъ щебетати коло нянца мого,
Ужъ го бере смерть окрутна до гробу темного.
Хотѣла мня кусъ тѣшити, охабила маму,
Неодовга выкопала про ню смутну яму.
О земле, земле, вшиткихъ людей мати,
Што до тя посѣютъ, звыклась навертати.
До тебе нянчика, маму поховали,
Пакъ лемъ добры люде мене выховали.
Я думалъ, же няня, мамичку вернешь,
Мого сердца смутокъ на радость обернешь,
Такъ я мышлѣлъ, думалъ, со слабымъ розумомъ,
Якъ звыкли думати дѣти слабымъ своимъ умомъ.
А лемъ на яръ видѣлъ, же ужъ квѣтья сходитъ,
Гробы няня, мамы, ахъ берестъ холодитъ.
Ужъ гробы прикрыла зелененька трава,
И позлатила ихъ жовтенька пупава.
Тогды проникнулъ миръ, жаль, смутокъ горечный,
Бо стратилъ я родичовъ на вѣки вѣчны.

Сочиненіе изъ 1845 года въ Тирнавѣ, въ маковицко-русскомъ нарѣчіи, Александра Павловича.

Окончивши въ Тирнавѣ богословскія науки, я возвратился 1847 года въ Шаришскую столицу и жилъ въ домѣ моего родного брата Іосифа, священника въ селѣ Комлошѣ, подъ Бескидомъ, при дорозѣ, ведущей изъ Пряшева черезъ Бардіевъ, Зборовъ въ Галичину черезъ Конечну, Ждиню, Гладышовъ, Маластовъ къ Горлицамъ. Здѣсь въ Карпатскихъ горахъ нашимъ народомъ называемыхъ «Бескиды», былъ въ то время великій голодъ — умирали многіе, ¼ населенія погибла отъ голода. Видя бѣдныхъ соплеменниковъ, утѣсняемыхъ, я сталъ писати стихи слѣдующіе:


Ци не иде ти до плачу,
Кедь видишь нужду седдачу?
За горы солнце заходитъ,
Съ хмарь ся новый мѣсяцъ родитъ
Подуватъ вѣтрикъ холодный,
А панщаръ иде голодный.
Слабымъ крокомъ домовъ крачатъ,
Лемъ ся гевъ и тамъ затачатъ.
А разъ такой ужъ малъ впасти.
Пиля драги мусѣлъ сясти.
Тамъ собѣ кусъ отпочинулъ,
Въ сердцу жаль ся му роз вину лъ,

Бо задармо презъ день робилъ,
Къ вечеру го гайдукъ побилъ, — и пр.



[BACK]