Много Ли Человѣку Земли Нужно — Л. Н. Толстой

Пріѣхала изъ города старшая сестра къ меньшой въ деревню. Старшая за купцомъ была въ городѣ, а меньшая — за мужикомъ въ деревнѣ. Пьютъ чай сестры, разговариваютъ. Стала старшая сестра чваниться — свою жизнь въ городѣ выхвалять: какъ она въ городѣ просторно и чисто живетъ и ходитъ, какъ она дѣтей наряжаетъ, какъ она сладко ѣстъ и пьетъ и какъ на катанья, гулянья и въ театры ѣздитъ.

Обидно стало меньшой сестрѣ, и стала она купеческую жизнь унижать, а свою крестьянскую возвышать.

— Не промѣняю я, — говоритъ, — своего житья на твое. Даромъ что сѣро живетъ, да страху не знаемъ. Вы и почище живете, да либо много наторгуете, либо вовсе проторгуетесь. И пословица живетъ: барышу накладъ — большой братъ. Бываетъ и то: нынче богатъ, а завтра подъ окнами находишься. А наше мужицкое дѣло вѣрнѣе: у мужика животъ тонокъ, да дологъ, богаты не будемъ, да сыты будемъ.

Стала старшая сестра говорить:

— Сытость-то какая, — со свиньями да съ телятами! Ни убранства, ни обращенья! Какъ ни трудись твой хозяинъ, какъ живете въ навозѣ, такъ и помрете, и дѣтямъ то же будетъ.

— А что-жъ, — говоритъ меньшая, — наше дѣло такое. За то твердо живемъ, никому не кланяемся, никого не боимся. А вы въ городѣ всѣ въ соблазнахъ живете; нынче хорошо, а завтра подвернется нечистый, — глядь, и соблазнитъ хозяина твоего либо на карты, либо на вино, либо на кралю какую. И пойдетъ все прахомъ. Развѣ не бываетъ?

Слушалъ Пахомъ-хозяинъ на печи, что бабы балакаютъ.

— Правда эта, — говоритъ, — истинная. Какъ нашъ братъ сызмальства ее, землю матушку, переворачиваетъ, какъ дурь-то въ голову и не пойдетъ. Одно горе — земли мало! А будь земли вволю, такъ я никого, и самого черта, не боюсь!

Отпили бабы чай, побалакали еще о нарядахъ, убрали посуду и полегли спать.

А чертъ за печкой сидѣлъ, все слышалъ. Обрадовался онъ, что крестьянская жена на похвальбу мужа навела: похваляется, что была-бъ у него земля, его и чертъ не возьметъ.

„Ладно, — думаетъ, — поспоримъ мы съ тобой; я тебѣ земли много дамъ. Землей тебя и возьму”.


ІІ.

Жила рядомъ съ мужиками барынька небольшая. Было у нея сто двадцать десятинъ земли. И жила прежде съ мужиками смирно — не обижала. Да нанялся къ ней солдатъ отставной въ приказчики и сталъ донимать мужиковъ штрафами. Какъ ни бережется Пахомъ, а либо лошадь въ овсы забѣжитъ, либо корова въ садъ забредетъ, либо телята въ луга уйдутъ, — за все штрафъ.

Расплачивается Пахомъ и домашнихъ ругаетъ и бьетъ. И много грѣха отъ этого приказчика принялъ за лѣто Пахомъ. Ужъ и радъ былъ, что скотина на дворъ стала, — хоть и жалко корму, да страху нѣтъ.

Прошелъ зимой слухъ, что продаетъ барыня землю и что ладитъ купить ее дворникъ съ большой дороги. Услыхали мужики, ахнули.

„Ну, — думаютъ, — достанется земля дворнику, замучаетъ штрафами хуже барыни. Намъ безъ этой земли жить нельзя, мы всѣ у нея въ кругу”.

Пришли мужики къ барынѣ міромъ, стали просить, чтобъ не продавала дворнику, а имъ отдала. Обѣщали дороже заплатить. Согласилась барыня. Стали мужики ладить міромъ всю землю купить; сбирались и разъ, и два на сходки — не сошлись дѣло. Разбиваетъ ихъ нечистый, никакъ не могутъ согласиться. И порѣшили мужики порознь покупать, сколько кто осилитъ. Согласилась и на это барыня. Услыхалъ Пахомъ, что купилъ у барыни двадцать десятинъ сосѣдъ и она ему половину денегъ на года разсрочила. Завидно стало Пахому:

„Раскупятъ, — думаетъ, — всю землю, останусь я ни при чемъ”.

Сталъ съ женою совѣтоваться.

— Люди покупаютъ, надо, — говоритъ, — и намъ купить десятинъ десятокъ. А то жить нельзя: одолѣлъ приказчикъ штрафами.

Обдумали, какъ купить. Было у ихъ отложено сто рублей, да жеребенка продали, да пчелъ половину, да сына заложили въ работники, да еще у свояка занялъ, и набралась половина денегъ.

Собралъ Пахомъ, облюбовалъ землю, пятнадцать десятинъ съ лѣсочкомъ, и пошелъ къ барынѣ торговаться. Выторговалъ пятнадцать десятинъ, ударилъ по рукамъ и задатокъ далъ. Поѣхали въ городъ, купчую закрѣпили, деньги половину отдалъ, остальныя въ два года обязался заплатить.

И сталъ Пахомъ съ землей. Занялъ Пахомъ сѣмянъ, посѣялъ покупную землю; родилось хорошо. Въ одинъ годъ выплатилъ долгъ и барынѣ, и свояку. И сталъ Пахомъ помѣщикомъ: свою землю пахалъ и сѣялъ, на своей землѣ сѣно косилъ, со своей землѣ колья рубилъ и на своей землѣ скотину кормилъ. Выѣдетъ Пахомъ на свою вѣчную землю пахать или придетъ всходы и луга посмотрѣть, — не нарадуется. И трава-то, ему кажется, растетъ, и цвѣты-то цвѣтутъ на ней совсемъ иные. Бывало проѣзжалъ по этой землѣ — земля какъ земля, а теперь совсѣмъ особенная земля.


ІІІ.

Живетъ такъ Пахомъ, радуется. Все бы хорошо, только стали мужики у Пахома хлѣбъ и луга травить. Честью просилъ, все не унимаются: то пастухи упустятъ коровъ въ луга, то лошади изъ ночного на хлѣба зайдутъ. И сгонялъ Пахомъ и прощалъ, все не судился, потомъ наскучило, сталъ въ волостное жаловаться. И знаетъ, что отъ тѣсноты, а не съ умысломъ дѣлаютъ мужики, а думаетъ:

„Нельзя же и спускать, этакъ они все вытравятъ. Надо поучить”.

Поучилъ такъ судомъ разъ, поучилъ другой, оштрафовали одного, другого. Стали мужики-сосѣди на Пахома сердце держать; стали другой разъ и нарочно травить. Забрался какой-то ночью въ лѣсокъ, десятокъ липокъ на лыки срѣзалъ. Проѣхалъ по лѣсу Пахомъ, — глядь, бѣлѣется. Подъѣхалъ — лутошки брошены лежатъ, и пенушки торчатъ. Хоть бы изъ куста крайнія срѣзалъ, одну оставилъ, а то подрядъ, злодѣй, всѣ счистилъ. Обозлился Пахомъ.

„Ахъ, — думаетъ, — вызнать бы, кто это сдѣлалъ; ужъ я бы ему выместилъ. — Думалъ, думалъ, кто. — Больше некому, — думаетъ, — какъ Семкѣ”.

Пошелъ къ Семкѣ на дворъ искать, ничего не нашелъ, только поругались. И еще больше увѣрился Пахомъ, что Семенъ сдѣлалъ. Подалъ прошеніе. Вызвали въ судъ. Судили, судили, — оправдали мужика: уликъ нѣтъ. Еще пуще обидѣлся Пахомъ: со старшиной и судьями разругался.

— Вы, — говоритъ, — воровъ руку тянете. Кобы сами по правдѣ жили, не оправляли бы воровъ.

Посорился Пахомъ и съ судьями, и съ сосѣдями. Стали ему и краснымъ пѣтухомъ грозиться. Стало Пахому въ землѣ жить просторнѣй, а въ міру тѣснѣй.

И прошелъ въ то время слухъ, что идетъ народъ на новыя мѣста. И думаетъ Пахомъ:

„Самому мнѣ отъ своей земли идти незачѣмъ, вотъ кабы изъ нашихъ кто пошли, у насъ бы просторнѣе стало. Я бы ихъ землю на себя взялъ, собѣ въ кругъ пригналъ; житье бы лучше стало. А то тѣснота.

Сидитъ Пахомъ дома, заходитъ мужикъ прохожій. Пустили ночевать мужика, покормили, разговорились, — откуда, молъ, Богъ несетъ? Говоритъ мужикъ, что идетъ снизу, изъ-за Волги, тамъ въ работѣ былъ. Слово за слово, разсказываетъ мужикъ, какъ туда народъ селиться идетъ. Разсказываетъ:

— Поселились тамъ ихніе, приписались въ общество, и нарѣзали имъ по десять десятинъ на душу. А земля такая, говоритъ, что посѣяли ржи, такъ солома—лошади не видать, а ґустая, что горстей пять — и снопъ. Одинъ мужикъ, — говоритъ, — совсѣмъ бѣдный, съ однѣми руками пришелъ, а теперь шесть лошадей, двѣ коровы.

Разгорѣлось у Пахома сердце. Думаетъ:

„Что-жъ тутъ въ тѣснотѣ бѣдствовать, коли можно хорошо жить. Продамъ здѣсь и землю, и дворъ; тамъ я на эти деньги выстроюсь и заведеніе все заведу. А здѣсь, въ этой тѣснотѣ, грѣхъ одинъ. Только самому все путемъ вызнать надо.

Собрался на лѣто, пошелъ. До Самары плылъ по Волгѣ внизъ на пароходѣ, потомъ пѣшій верстъ четыреста пришелъ. Дошелъ до мѣста. Все такъ точно. Живутъ мужики просторно, по десять десятинъ земли на душу нарѣзано, и принимаютъ въ общество съ охотою. А коли кто съ денежками, покупай, кромѣ надѣльной, въ вѣчную, сколько хочешь, по три рубля самой первой земли; сколько хочешь, купить можно!

Разузналъ все Пахомъ, вернулся къ осени домой, сталъ все распродавать. Продалъ землю съ барышомъ, продалъ дворъ свой, продалъ скотину всю, выписался изъ общества, дождался весны и поѣхалъ съ семьей на новыя мѣста.


ІѴ.
Пріѣхалъ Пахомъ на новыя мѣста съ семействомъ, приписался въ большое село въ общество. Попоилъ стариковъ, бумаги всѣ выправилъ. Приняли Пахома, нарѣзали ему на пять душъ надѣльной земли пятьдесятъ десятинъ въ разныхъ поляхъ, кромѣ выгона. Построился Пахомъ, скотину завелъ. Земли у него одной душевой противъ прежняго втрое стало. И земля хлѣбородная. Житье противъ того, что на старинѣ было, вдесятеро лучше. И пахотной земли, и кормовъ вволю. Скотины сколько хочешь держи. Сначала, покуда строился да заводился, хорошо показалось Пахому, да обжился — и на этой землѣ тѣсно показалось. Посѣялъ первый годъ Пахомъ пшеницу на душевой, — хороша уродилась. И какая есть не годится. Пшеницу тамъ на ковыльной или залежной землѣ сѣютъ. Посѣютъ годъ-два и запускаютъ, пока опять ковылемъ прорастетъ. А на такую землю охотниковъ много, на всѣхъ и не хватаетъ. Тоже изъ-за нея споры; побогаче кто — хотятъ сами сѣять, а бѣдняки отдаютъ купцамъ за подати. Захотѣлъ Пахомъ побольше посѣять. Поѣхалъ на другой годъ къ купцу, купилъ земли на годъ. Посѣялъ побольше—родилось хорошо; да далеко отъ села: верстъ за пятнадцать возить надо. Видитъ — въ округѣ купцы-мужики хуторами живутъ, богатѣютъ. „То ли дѣло, — думаетъ Пахомъ, — коли бы тоже въ вѣчность землицы купить да построить хуторъ. Все бы въ кругу было”. И сталъ подумывать Пахомъ, какъ бы землю въ вѣчность купить. Прожилъ такъ Пахомъ три года. Снималъ землю, пшеницу сѣялъ. Года вышли хорошіе, и пшеница хороша рожалась, и деньги залежныя завелись. Жить бы да жить, да скучно показалось Пахому каждый годъ въ людяхъ землю покупать, изъ-за земли воловодиться: гдѣ хорошенькая землица есть, сейчасъ налетятъ мужики, всю разберутъ; не поспѣлъ укупить — и не на чемъ сѣять. А то купилъ на третій годъ съ купцомъ по поламъ выгонъ у мужиковъ, и вспахивали ужъ, да судились мужики, такъ и пропала работа. „Кабы своя земля была, — думаетъ, — никому бы не кланялся, и грѣха бы не было”. И сталъ Пахомъ разузнавать, гдѣ купить земли въ вѣчность. И попалъ на мужика. Были куплены у мужика пятьсотъ десятинъ, да разорился онъ и продаетъ задерево. Сталъ Пахомъ ладить съ нимъ. Толковалъ, толковалъ — сладился за тысячу рублей; половину денегъ обождать. Совсѣмъ уже было поладили, да заѣзжаетъ разъ къ Пахому купецъ проѣзжій на дворъ покормить. Пошли чайку, поговорили. Разсказываетъ купецъ, что ѣдетъ онъ изъ дальшихъ башкиръ. Тамъ, разсказываетъ, купилъ у башкирцевъ земли тысячъ пять десятинъ. И стало всего тысячу рублей. Сталъ разспрашивать Пахомъ. Разсказалъ купецъ. — Только, — говоритъ, стариковъ ублаготворилъ. Халатовъ, ковровъ раздарилъ рублей на сто, да цыбикъ чаю, да попоилъ винцомъ, кто пьетъ, и по двадцать копеекъ за десятину взялъ. — Показываетъ купчую. — Земля, — говоритъ, — по рѣчкѣ, и степь вся ковыльныя”. Сталъ разспрашивать Пахомъ, какъ и что. — Земля, — говоритъ купецъ, — тамъ не обойдешь и въ годъ: все башкирская. А народъ несмышленый, какъ бараны. Можно почти даромъ взять. „Ну,—думаетъ Пахомъ, — что-жъ мнѣ за мои тысячу рублей пятьсотъ десятинъ купить да еще долгъ на шею забрать. А тутъ я за тысячу рублей чѣмъ завладаю!”
Ѵ.

Разспросилъ Пахомъ, какъ проѣхать, и только проводилъ купца, собрался самъ ѣхать. Оставивъ домъ на жену, самъ собрался съ работникомъ, поѣхалъ. Заѣхали въ городъ, купили чаю цибикъ, подарковъ, вина, — все, какъ купецъ сказалъ. Ѣхали, ѣхали, верстъ пятьсотъ отъѣхали. На седьмыя сутки пріѣхали на башкирскую кочевку. Все такъ, какъ купецъ говорилъ. Живутъ всѣ въ степи, надъ рѣчкой, въ кибиткахъ войлочныхъ. Сами не пашутъ и хлѣба не ѣдятъ. А въ степи скотина ходитъ и лошади косяками. За кибитками жеребята привязаны, и къ нимъ два раза въ день матокъ пригоняютъ; кобылье молоко доятъ и изъ него кумысъ дѣлаютъ. Бабы кумысъ болтаютъ и сыръ дѣлаютъ, а мужики только и знаютъ — кумысъ и чай пьютъ, баранину ѣдятъ да на дудкахъ играютъ. Гладкіе всѣ, веселые, всѣ лѣто празднуютъ. Народъ совсѣмъ темный и по-русски не знаетъ, а ласковый.

Только увидали Пахома, повышли изъ кибятокъ башкирцы, обступили гостя. Нашелся переводчикъ. Сказалъ ему Пахомъ, что онъ объ землѣ пріѣхалъ. Обрадовались башкирцы, подхватили Пахома, свели его въ кибитку, посадили на ковры, подложили подъ него подушекъ пуховыхъ, сѣли кругомъ, стали угощать чаемъ, кумысомъ. Барана зарѣзали и бараниной накормили. Досталъ Пахомъ изъ тарантаса подарки, сталъ башкирцамъ раздавать. Одарилъ Пахомъ башкирцев подарками и чай раздѣлилъ. Обрадовались башкирцы. Лопотали, лопотали промежъ себя, потомъ велѣли переводчику говорить.

— Велятъ тебѣ сказать, — говоритъ переводчикъ,—что они полюбили тебя и что у насъ обычай такой — гостю всякое удовольствіе дѣлать и за подарки отдаривать. Ты насъ одарилъ; теперь скажи, что тебѣ изъ нашего полюбится, чтобы тебя отдарить?

— Полюбилась мнѣ,—говоритъ Пахомъ,—больше всего у васъ земля. У насъ, — говоритъ, — въ землѣ тѣснота, да и земля выпаханная, а у васъ земли много и земля хороша. Я такой и не выдывалъ.

Передалъ переводчикъ. Поговорили, поговорили башкирцы. Не понимаетъ Пахомъ, что они говорятъ, а видитъ, что веселы, кричатъ что-то, смѣются. Затихли потомъ, смотрятъ на Пахома, а переводчикъ говоритъ:

— Велятъ, — говоритъ, — они тебѣ сказать, что за твое добро рады тебѣ сколько хочешь земли отдать. Только рукой покажи какую — твоя будетъ.

Поговорили они еще и что-то спорить стали. И спросилъ Пахомъ, о чемъ спорятъ. И сказалъ переводчикъ:

— Говорятъ одни, что надо объ землѣ старшину спросить, а безъ него нельзя. А другіе говорятъ, и безъ него можно.


ѴІ.

Спорятъ башкирцы, вдругъ идетъ человѣкъ въ шапкѣ лисьей. Замолчали всѣ и встали. И говоритъ переводчикъ.

— Это — старшина самый.

Сейчасъ досталъ Пахомъ лучшій халатъ и поднесъ старшинѣ, и еще чаю пять фунтовъ. Принялъ старшина и сѣлъ на первое мѣсто. И сейчасъ стали говорить ему что-то башкирцы. Слушалъ, слушалъ старшина, кивнулъ головой, чтобъ они замолчали, и сталъ говорить Пахому по-русски.

— Что-жъ, — говоритъ, — можно. Бери, гдѣ полюбится. Земли много.

„Какъ же я возьму, сколько хочу, — думаетъ Пахомъ. — Надо же какъ ни есть закрѣпить. А то скажутъ — твоя, а потомъ отнимутъ”.

— Благодаримъ васъ, — говоритъ, — на добромъ словѣ. Земли вѣдь у васъ много; а мнѣ немножко надо. Только бы мнѣ знать, какая моя будетъ. Ужъ какъ нибудь все-таки отмѣрить и закрѣпить за мной надо. А то съ смерти - животѣ Богъ воленъ. Вы, добрые люди, даете, а придется — дѣти ваши отнимутъ.

— Правда твоя, — говоритъ старшина, — закрѣпить можно.

Сталъ Пахомъ говорить:

— Я вотъ слышалъ, у васъ купецъ былъ. Вы ему тоже землицы подарили и купчую сдѣлали; такъ и мнѣ бы тоже.

Все понялъ старшина.

— Это все можно, — говоритъ. — У насъ и писарь есть, и въ городъ поѣдемъ, и всѣ печати приложимъ.

— А цѣна какая будетъ? — говоритъ Пахомъ.

— Цѣна у насъ одна: тысячу рублей за день.

Не понялъ Пахомъ.

— Какая же это мѣра за день? Сколько въ ней десятинъ будетъ?

— Мы этого, — говоритъ, — не умѣемъ считать. А мы за день продаемъ; сколько обойдешь въ день, то и твое, а цѣна дню тысяча рублей.

Удивился Пахомъ.

— Да вѣдь это, — говоритъ, — въ день обойти, земли много будетъ.

Засмѣялся старшина. 

— Вся твоя, — говоритъ. — Только одинъ уговоръ: если назадъ не придешь въ день къ тому мѣсту, съ какого возьмешься, пропали твои деньги.

— А какъ же, — говоритъ Пахомъ, — отмѣтить, гдѣ я пройду?

— А мы станемъ на мѣсто, гдѣ ты облюбуешь, мы стоять будемъ, а ты иди, дѣлай кругъ; а съ собой скребку возьми и, гдѣ надобно, замѣчай, на углахъ ямки рой, дернички клади, потомъ съ ямки на ямку плугомъ проѣдемъ. Какой хочешь кругъ забирай, только до захода солнца приходи къ тому мѣсту, съ какого взялся. Что обойдешь, все твое.

Обрадовался Пахомъ. Порѣшили наранѣ выѣзжать. Потолковали, пошли еще кумысу, баранины поѣли, еще чаю напились; стало дѣло къ ночи. Уложили Пахома спать на пуховинѣ, и разошлись башкирцы. Обѣщались завтра на зорькѣ собраться, до солнца на мѣсто выѣхать.


ѴІІ.

Легъ Пахомъ на пуховики и не спится ему, все про землю думаетъ.

„Отхвачу, — думаетъ, — палестину большую. Верстъ пять — десять обойду въ день-то. День-то нынче что годъ; въ пятьдесятъ верстахъ будетъ зели-то что! Какую похуже — продамъ или мужиковъ пущу, а любенькую отберу, самъ на ней сяду. Плуга два, быковъ заведу, человѣка два работниковъ принайму: десятинокъ полсотни пахать буду, а на остальной скотину нагуливать стану”.

Не заснулъ всю ночь Пахомъ. Предъ зарей только забылся. Только забылся и видитъ онъ сонъ. Видитъ онъ, что лежитъ будто онъ въ этой самой кибиткѣ и слышитъ наружи гогочетъ кто-то. И будто захотѣлось ему посмотрѣть, кто такой смѣется, и всталъ онъ, вышелъ изъ кибитки и видитъ — сидитъ тотъ самый старшина башкирскій предъ кибиткой, за животъ ухватился обѣими руками, закатывается, гогочетъ на что-то. Подошелъ онъ и спросилъ: „Чему смѣешься?” И видитъ онъ, будто это — не старшина башкирскій, а купецъ намеднишній, что къ нимъ заѣзжалъ, объ землѣ разсказывалъ. И только спросилъ у купца: „Ты давно ли тутъ?”, — а это уже и не купецъ, а тотъ самый мужикъ, что на старинѣ снизу заходилъ. И видитъ Пахомъ, что будто и не мужикъ это, а самъ дьяволъ, съ рогами и съ копытами, сидитъ, хохочетъ, а передъ нимъ лежитъ человѣкомъ босикомъ, въ рубахѣ и порткахъ. И будто поглядѣлъ Пахомъ пристальнѣй, что за человѣкъ такой? И видитъ, что человѣкъ мертвый и что это — онъ самъ. Ужаснулся Пахомъ и проснулся. Проснулся. „Чего не приснится!” — думаетъ. Оглядѣлся; видитъ въ открытую дверь — ужъ бѣло становится, свѣтатъ начинаетъ.

„Надо, — думаетъ, — будить народъ, пора ѣхать”.

Поднялся Пахомъ, разбудилъ работника въ тарантасѣ, велѣлъ запрягать и пошелъ башкирцевъ будить.

— Пора, — говоритъ, — на степь ѣхать, отмѣрять.

Повставали башкирцы, собрались всѣ, и старшина пришелъ. Зачали башкирцы опять кумысъ пить, хотѣли Пахома угостить чаемъ, да не сталъ онъ дожидаться.

— Коли ѣхать, такъ ѣхать, — говоритъ, — пора.


ѴІІІ.

Собрались башкирцы, сѣли — кто верхами, кто въ тарантасы, поѣхали. А Пахомъ съ работникомъ на своемъ тарантасѣ поѣхали и съ собой скребку взяли. Пріѣхали въ степь, заря занимается. Взъѣхали на бугорокъ, по-башкирски — на шиханъ. Вылѣзли изъ тарантасовъ, послѣзали съ лошадей, сошлись въ кучку. Подошелъ старшина къ Пахому, показалъ рукой.

— Вотъ, — говоритъ, — вся наша, что глазомъ окинешь. Выбирай любую.

Разгорѣлись глаза у Пахома: земля вся ковыльная, ровная какъ ладонь, черная какъ макъ, а гдѣ лощина — такъ разнотравье, трава по груди.

Снялъ старшина шапку лисью, поставилъ на землю.

— Вотъ, — говорить, — мѣтка будетъ. Отсюда поди, сюда приходи. Что обойдешь, все твое будетъ.

Вынулъ Пахомъ деньги, положилъ на шапку, снялъ кафтанъ, въ одной поддевкѣ остался, перепоясался потуже подъ брюхо кушакомъ, подтянулся, сумочку съ хлѣбомъ за пазуху положилъ, баклажку съ водой къ кушаку привязалъ, подтянулъ голенища, взялъ скребку у работника, собрался идти. Думалъ, думалъ, въ какую сторону взять, — вездѣ хорошо. Думаетъ: „Все одно: пойду на восходъ солнца”. Сталъ лицомъ къ солнцу, размялся, ждетъ, чтобы показалось оно изъ-за края. Думаетъ: „Ничего времени пропускать не стану. Холодкомъ и идти легче”. Только брызнуло изъ-за края солнце, вкинулъ Пахомъ скребку на плечо и пошелъ въ степь.

Пошелъ Пахомъ не тихо, не скоро. Отошелъ съ версту; остановился, вырылъ ямку и дернички другъ на дружку положилъ, чтобъ примѣтнѣй было. Пошелъ дальше. Сталъ разминяться, сталъ и шагу прибавлять. Отошелъ еще, вырылъ еще другую ямку.

Оглянулся Пахомъ. На солнцѣ хорошо видно шиханъ, и народъ стоитъ, и у тарантасовъ на колесахъ шины блестятъ. Угадываетъ Пахомъ, что верст пять прошелъ. Согрѣваться сталъ, снялъ поддевку, вскинулъ на плечо, пошелъ дальше. Тепло стало. Взглянулъ на солнышко, — ужъ время объ завтракѣ.

„Одна упряжка прошла, — думаетъ Пахомъ. — А ихъ четыре во дню, рано еще заворачивать. Дай только раззуюсь. — Присѣлъ, раззулся, сапоги за поясъ, пошелъ дальше. Легко идти стало. Думаетъ: — дай пройду еще верстъ пятокъ, тогда влѣво загибать стану. Мѣсто-то хорошо очень, кидать жалко. Что дальше, то лучше. Пошелъ еще напрямикъ. Оглянулся — шиханъ ужъ чуть видно и народъ, какъ мурашки, на немъ чернѣется и чуть блеститъ что-то.

„Ну, — думаетъ Пахомъ, — въ эту сторону довольно забралъ; надо загибать. Да и разопрѣлъ — пить хочется”.

Остановился, вырылъ ямку побольше, положилъ дернички, отвязалъ баклажку, напился и загнулъ круто влѣво. Шелъ онъ, шелъ, трава пришла высокая, и жарко стало.

Сталъ Пахомъ уставать; поглядѣлъ онъ на солнышко, видитъ — самый обѣдъ.

„Ну, — думаетъ — отдохнуть надо”.

Остановился Пахомъ, присѣлъ. Поѣлъ хлѣбца съ водой, а ложиться не сталъ: думаетъ — ляжешь, да и заснешь. Посидѣлъ немного, пошелъ дальше. Сначала легко пошелъ. Отъ ѣды силы прибавилось. Да ужъ жарко очень стало, да и сонъ клонить сталъ; однако все идетъ, думаетъ — часъ терпѣть, а вѣкъ жить.

Прошелъ еще и по этой сторонѣ много, хотѣлъ уже загибать влѣво, да глядь — лощинка подошла сырая; жаль бросать. Думаетъ — ленъ тут хорошъ уродится. Опять пошелъ прямо. Захватилъ лощинку, выкопалъ ямку за лощинкою, загнулъ второй уголъ. Оглянулся Пахомъ на шиханъ: отъ тепла затуманилось, качается что-то въ воздухѣ и сквозь мару чуть виднѣются люди на шиханѣ.

„Ну, — думаетъ Пахомъ, — длинны стороны взялъ, надо эту покороче взять. — Пошелъ третью сторону, сталъ шагу прибавлять. Посмотрѣлъ на солнце — ужъ оно къ полднику подходитъ, а по третьей сторонѣ всего версты двѣ прошелъ. И до мѣста все тѣ же верстъ пятнадцать. — Нѣтъ, — думаетъ, — хоть кривая дача будетъ, а надо прямикомъ поспѣвать. Не забрать бы лишняго. А земли и такъ уже много”.

Вырылъ Пахомъ поскорѣе ямку и повернулъ прямикомъ къ шихану.


ІX.

Идетъ Пахомъ прямо на шиханъ, и тяжело ужъ ему стало. Разопрѣлъ и ноги босикомъ изрѣзалъ и отбилъ, да и подкашиваться стали. Отдохнуть хочется, а нельзя, — не поспѣешь дойти до заката. Солнце не ждетъ, все спускается, да спускается.

„Ахъ, — думаетъ, — не ошибся ли, не много ли забралъ? Что, какъ не поспѣешь?”

Взглянетъ впередъ на шиханъ, взглянетъ на солнце: до мѣста далеко, а солнце ужъ недалеко отъ края.

Идетъ такъ Пахомъ, трудно ему, а все прибавляетъ да прибавляетъ шагу. Щелъ, шелъ — все еще далеко: побѣжалъ рысью. Бросилъ поддевку, сапоги, баклажку, шапку бросилъ, только скребку держитъ, ею попирается.

„Ахъ, — думаетъ, — позарился я, все дѣло погубилъ, не добѣгу до заката”.

И еще хуже ему, отъ страха духъ захватываетъ. Бѣжитъ Пахомъ, рубаха и портки отъ пота къ тѣлу липнутъ, во рту пересохло. Въ груди какъ мѣхи кузнечые раздуваются, а въ сердце молоткомъ бьетъ, и ноги какъ не свои — подламываются. Жутко стало Пахому; какъ бы не помереть съ натуги. Помереть боится, а остановиться не можетъ.

„Столько, — думаетъ, — пробѣжалъ, а теперь остановиться, — дуракомъ назовутъ”.

Бѣжалъ, бѣжалъ, подбѣгаетъ ужъ близко и слышитъ: визжатъ, гайкаютъ на него башкирцы, и отъ крика ихняго у него еще пуще сердце разгорается. Бѣжитъ Пахомъ изъ послѣднихъ силъ, а солнце ужъ къ краю подходитъ, въ туманъ зашло; большое, красное, кровяное стало. Вотъ, вотъ, закатываться станетъ. Солнце близко, да и до мѣста ужъ вовсе недалеко. Видитъ ужъ Пахомъ и народъ на шиханѣ, на него руками махаетъ, его подгоняетъ. Видитъ шапку лисью на землѣ и деньги на ней, видитъ и старшину, какъ онъ на землѣ сидитъ, руками за пузо держится. И вспомнился Пахому сонъ.

„Земли, — думаетъ, — много, да приведетъ ли Богъ на ней жить. Охъ, погубилъ я себя, — думаетъ, — не добѣгу!

Взглянулъ Пахомъ на солнце, оно до земли дошло, ужъ краешкомъ заходить стало и дугой къ краю вырѣзалось. Наддалъ изъ послѣднихъ силъ Пахомъ, навалился напередъ тѣломъ, насилу ноги послѣваютъ подставляться, чтобъ не упасть. Подбѣжалъ Пахомъ къ шихану, вдругъ темно стало. Оглянулся, — ужъ зашло солнце. Ахнулъ Пахомъ.

„Пропали, — думаетъ, — мои труды”.

Хотѣлъ ужъ остановиться, де слышитъ, гайкаютъ все башкирцы, и вспомнилъ онъ, что снизу-то ему кажетъ, что зашло, а съ шихана не зашло еще солнце. Надулся Пахомъ, взбѣжалъ на щиханъ. На шиханѣ еще свѣтло. Взбѣжалъ Пахомъ, видитъ — шапка. Передъ шапкой сидитъ старшина, гогочетъ, руками за пузо держится. Вспомнилъ Пахомъ сонъ, ахнулъ, подкосились ноги, и упалъ онъ напередъ, руками до шапки досталъ.

— Ай, молодецъ! — закричалъ старшина. — Много земли завладѣлъ!

Подбѣжалъ работникъ Пахомовъ, хотѣлъ поднять его, а у него изо рта кровь течетъ, и онъ мертвый лежитъ.

Пощелкали языками башкирцы, пожалѣли. Поднялъ работникъ скребку, выкопалъ Пахому могилу, ровно насколько онъ отъ ногъ до головы захватилъ — три аршина, и закопалъ его.


ГРАФЪ Л. Н. ТОЛСТОЙ.


Lev Tolstoj
ГРАФЪ Л. Н. ТОЛСТОЙ,
извѣстный русскій писатель и мыслитель



[BACK]