Ужасны Xвили: Разсказъ австрійского солдата

Не легко жилось австрійскому жолнѣру, еще къ тому русского происхожденія. Гдѣ найнебезпечнѣйше мѣстце, гдѣ певна смерть, тамъ затыкали нами дѣры. Приходили до насъ слухи, що наши родны по тюрьмамъ марно пропадаютъ, пропадали и мы марно на фронтѣ. Никто къ намъ не имѣлъ жалости, мы были тѣми, на которыхъ всѣ носилися и которыхъ никто не жаловалъ.

Я случайно находился на русскомъ фронтѣ, що рѣдко случалося съ нашими людьми. Было только начало войны и то довольно прикре для австрійской арміи. По хвилевой удачи слѣдовали неудачи за неудачами и мы были принуждены отступати. Наше отступленіе опинилося ажъ у Карпатъ. Описати всѣхъ бѣдствій не возможно. Тѣ бѣдствія треба пережити, щобы имѣти о всемъ понятія. Всякій описъ буде только блѣднымъ образомъ того що въ дѣйствительности происходило. И только случайно австрійска армія не кинулась въ паникѣ утѣкати.

Описовати траншейной жизни не буду. О ней певно неразъ описовалося. Не буду также описовати боевъ. Бои, еъ невеликими смѣнами, всюда одинаковы. Вспомну лишень о страшномъ, мучительномъ голодѣ, якій часто былъ нашимъ удѣломъ.

Не было що ѣсти въ австрійскомъ войску. Якъ только началося отступленіе, такъ сейчасъ довозъ живности былъ парализованъ. Доходило до того, що люди ѣли сыру капусту, если нашли, или сыры бураки. Если человѣкъ былъ въ бою, тогда не думалъ о ѣдѣ, но если человѣкъ попалъ на становище, гдѣ слѣдовало совокупити свою увагу, или же человѣкъ отпочивалъ, то тогда приходило погибати. Гадки, якъ на злость, всегда обращались къ тому, чего не было. Человѣка брала сонность, а въ желудку такъ нестерпимо вертѣло, що годѣ выдержати. Если была вода, то хотя водою человѣкъ наполнилъ желудокъ, если и воды бракло, то тогда.... Нѣ, того никто не годенъ описати.

Людей мы не щадили. Я человѣкъ такого нрава, що и мухи не обидѣлъ бы, но и я безъ зазрѣнія совѣсти бралъ, що попало въ руки. Мой слухъ рѣзалъ роздирающій душу зойкъ матери и дѣтей, сердце путь не розорвалося, но голодъ, звѣрячій голодъ побѣждалъ все въ человѣку и только одна гадка опутывала все человѣческе сознаніе; найти що-то съѣдобного, безъ взгляда, къ кому оно принадлежало и якого было качества.

Нашъ полкъ былъ росположенъ на склонѣ горы. Якъ ночь, такъ день ишла перестрѣлка. Ни мы не отступали, ни русскіи не подвигалися впередъ. Наша позиція была такого рода, що трудно было що-нибудь къ намъ довезти, а если що довезено, то въ первой мѣрѣ достаточне количество амуниціи, а только послѣ того скудну пищу. Говорю, скудну... но часто и той скудной пищи не было. Ни воды, ни хлѣба, ни ничого другого съѣдобного не было...

Съ самого переду нашей позиціи были боевы траншеи. Тамъ день и ночь ишла перестрѣлка. Прочіи отпочивали въ друго — и третерядныхъ траншеяхъ. Слово „отпочивали”, также неотвѣтне, такъ якъ тутъ человѣкъ среди грязи, выставленный почти постоянно на смѣны погоды, отпочивати не могъ. Люди жили, якъ дикари, закопывалися глубше въ землю, щобы не ошущати страшного зимна, но всюда лѣзла за ними страшна грязь и насѣкомы. Отъ того спасенія не было.

Уже третій день не довезено намъ хлѣба. То, що было, было съѣдено давно.... Мы были оставлены сами своему промышленію.

Приходитъ въ нашу землянку офицеръ. И онъ ничего не ѣлъ, но онъ счастлившій, у него было въ зубахъ що то на подобіе цыгаретки. Дымъ изъ ней, не пахущій вправдѣ, сгорнулъ насъ и каждый силою своей воли хотѣлъ бы въ данну минуту закурити. Офицеръ отозвался:

— Треба ѣсти конечно достати... Кто пойде за ѣдою?

Молчаніе. Никто не хотѣлъ ити. Наша позиція была такого рода, найгорша може изъ всѣхъ на томъ фронтѣ, що ни впередъ не было дороги, ни взадъ. Спереди непріятель, сзади гора, а на ней ни корчика. За долге время все, що далося, спалено.

Молчаніе сновъ перервалъ офицеръ:

— Иншой рады нѣтъ, лишень самымъ треба добыта ѣду. Чей не хочете гинути съ голоду? Ну, кто согласенъ ити?

Поднялся я. Що было дѣлати? Все равно, гинута, такъ гинути. Лучше погибнути отъ кульки, якъ отъ повольной голодовой смерти. Къ менѣ прилучился одинъ мазуръ.

Выло уже съ полудня. Мы собралися скоро и пошли съ начала траншеею, а позднѣйше треба было перейти прогалину, на якой не было ніякого прикрытія. То мѣстце, выставленне подъ обстрѣлъ непріятеля, было найнебезпечнѣйше. Только якихъ 50 шаговъ отдѣляло насъ отъ корчей, но нимъ человѣкъ перебѣгъ ихъ, то могъ быти и сто разовъ поцѣленъ кулькою. 

Вертатися не было по що. Мы высунули головы и пошли смѣло. Кулп зажуржали, землею насъ обдало, но видно, не тутъ была писана намъ смерть. Мы прошли благополучно прогалину и нашлися въ корчахъ. Небеспеченьство не миновало, но все таки на душѣ отраднѣйше сталося, когда человѣкъ могъ укрытися хотя за корчъ отъ непріятельского ока.

Мы прошли за гору. Здѣсь, беспечны уже отъ непріятельской карабиновой кульки, розглянулися мы на всѣ стороны, куда ити. Окрестность не была намъ извѣстна, треба было ити на удачу, добре памятаючи обратну дорогу, щобы не заблудити.

— Куда пойдемъ? — пытаюея товарища.

— Куда глаза поведутъ.

— Но нужно вѣдь составити плянъ..

— Не пляны составляй, а ходи. Вечеръ прійде, а мы сновь будемъ оголодѣ. Диви, тамъ хаты.

И дѣйствительно, въ якихъ двухъ, трехъ километрахъ видно было группу хатъ. Туда мы направили свои шаги.

Съ біеніемъ сердця мы ишли прямо на хаты. Бѣдно выглядали, обдерты, и на нихъ война зазначила свой слѣдъ, но все таки человѣческіи жилища. Чѣмъ дальше мы ишли, тѣмъ больше было хатъ, и передъ нами показалось невелике горске село, съ неотступною корчмою. Но людей ни живой души.

— Кто-то тутъ уже гостилъ! — замѣчаю я.

— Певно нѣмцы прокляты. Отъ ихъ ока не ускользне ничего. Не буде для насъ поживы.

И имѣлъ мазуръ рацію. Переглянули мы ужъ третью хату, я ничого съѣстного не было. Ни яйца, ни курки, даже картофля не было. То неомыльный признакъ, що нѣмцы передъ нами здѣсь хозяйничали уже.

Мы думали уже прекратити поиски, когда передъ нами пробѣжала собака. Мы въ началѣ не знали що дѣлати, но мой товарищъ говоритъ, якъ бы отгадаючи мои гадки:

— И собакою пренебрегати не слѣдуе. Вогъ знае, що еще буде.

И началъ призывати собаку. Та, видно, не довѣряла намъ, но окончательно, мучимая голодомъ, подошла. Того лишень ждалъ мазуръ, накинулся на ню и въ одной хвили закинулъ петлю на шею. Мы привязалъ ю въ одной хатѣ и пошли на дальшіи поиски. И посчастливилось намъ. Я несъ на плечахъ якіи то лохматья, бывшіи когда то кожухами, и хорошіи еще чоботы, а мой товарищъ у паса привязалъ нѣсколько котовъ и велъ опирающіися двѣ собаки. 

Мой товарищъ привязалъ у паса нѣсколько котовъ и велъ опирающіся собаки...

Ночью мы возвратилися въ траншеи. Насъ привитано воскликомъ радости. Добыча наша была на славу и сейчасъ начато приготовляти вечеру, къ тому еще надоспѣлъ харчъ, вздержанный три дни и мы въ первый разъ сыты были отъ долшого времени.

Но дни минали, за днями, а положенье наше не улучшалося. Ни не смѣняли насъ, ни не дбали за насъ. Амуницію, якъ давнѣйше, мы получали точно, а ѣду? Мы голодовали по обыкновенію...

Пришелъ тѣмъ разомъ розсказъ ити намъ двумъ, т. е. менѣ и мазуру, за фуражомъ. Розсказъ гласилъ: за всяку цѣну добыти возможно найбольше съѣстныхъ припасовъ.

Мы радо пошли. Все таки смѣна въ нашей скучной жизни, все таки человѣкъ може розтягнути кости и пойти смѣло, не опасаючися выставити головы изъ-за траншейного вала.

Дорогу мы обрали другу. Навѣрно въ томъ селѣ, гдѣ мы были, теперь бы не нашелъ и щура, не то кота или пса. И на наше счастье, или несчастье встрѣтили германцевъ. Мазуръ заклялъ подъ вусомъ, но уникнути встрѣчи было невозможно. Я понималъ по нѣмецки. По короткомъ розговорѣ рѣшили мы ити разомъ на розыски.

У нѣмцевъ былъ удивительный нюхъ. Проходили мы около лѣска, нигде ни хаты, ни живой души не слѣдно, а нѣмцы, веденны своимъ нюхомъ, рѣшилися перешукати лѣсокъ. И къ удивленію нашему, нашли мы тамъ семью, укрыту въ гущавинѣ, съ цѣлымъ ей добыткомъ: двума поросятками, трема овцами и коровою. Нѣмцы безъ пардона забирали добытокъ.

— Имѣйте Бога въ сердцѣ! — молили крестьяне. — То цѣле наше майно. Хата спалена, все пропало, то намъ лишень остало.

Не помагали вопли...

Мазуръ клялъ, якъ взбѣшенный, я съ жалемъ и тоскою дивился на убивающуся за своимъ добыткомъ вынужденнѣлу семью и пригадалъ собѣ на родну стрѣху. Може и они тамъ въ такомъ находятся положенью? Може и имъ послѣдне забираютъ?

Но що дѣлати? Быти може, що вдвоемъ были бы мы оставили все, но германцы не оставили. На наши протесты отвѣтили дикимъ проклятіемъ.

Съ проклятіемъ семьи, посбавленной всего ишли мы обратно, мы съ понуренными головами, нѣмцы въ прекрасномъ состояніи духа. Но видно проклятіе было рокове. Не ушли мы и полъ километра якъ на насъ нагрянули скрывшіися козаки. Ихъ было всего трехъ, насъ четырехъ, но они держали готовы къ выстрѣлу карабины и пришлось сдати. И съ повязанными руками ишли мы въ русскій обозъ среди своей добычи...

И попалъ я къ русскимъ. Мое сердце давно тягло мене тамъ, гдѣ жили мои братья, русскій народъ и наконецъ попалъ къ нимъ не якъ братъ, но якъ ворогъ.

Но они мене якъ брата приняли... Накормили, напоили, обласкали и я почувствовалъ себе якъ дома.

И съ повязанными руками ишли мы въ русскій обозъ среди своей добычи....


[BACK]