«Паничъ» — М. П. Бъ

— Я былъ уже — якъ то говорится „подпарубкомъ,” когда небощикъ тато, дай имъ Господинку царство небесное, черезъ пару день тяжко воздыхали и постоянно повторяли: — ото кара Божа упала на село!

Съ початку мы всѣ хатою не знали даже, що то за „кара”, но вскорѣ выявилось, що тою „карою” былъ дворскій „паничь” сынъ мѣстцевого дѣдича Свистальского.

Старый Свистальскій былъ ляхъ, якъ и всѣ другіи галицкіи дѣдичи, бароны и тому подобныи зайды на Червоной Руси.

Польщу будовалъ, Русь ненавидѣлъ, русскимъ народомъ презиралъ, при всякихъ выборахъ незмордованно трудился, щобы въ якій бы не было способъ найти хруней, а когда ему тое не удавалось, бѣсился, мстился, дворскіи его посѣпаки съ публичной дороги забирали до двора худобинку, особенно тѣхъ господарей, которыи ласки въ двбрѣ не шукали.

А людоньки терпѣли, та привыкши повторяти, що колись давнѣйше были ляхи еще горшіи.

Панѣ Свистальска была ляшка, якой не встрѣчалось. Когда не было дѣдича въ дома, заходила въ русскую церковь, прилѣжно молилась, тиха, спокойна по натурѣ, видно, що душевно страдала, такъ якъ веселои усмѣхненои никто ей не бачилъ. Двораки шептали, що она изъ русского роду, та що Свистальскій оженился съ нею изъ за ей богатого вѣна.

Никто того не провѣрялъ, но до правды оно было дуже подобное, тѣмъ больше що когда въ дворѣ были якіи то польскіи политически собранія, то панѣ Свистальска не лишь не брала въ нихъ участи, но и не угощала польскои шляхты, не показовалась тогда никому, а панъ Свистальскій извинялся передъ гостями, що жена не здорова, а только разъ, подпивши собѣ „по паньски”, здрадился, сказавши передъ гостями, що „жона ма трохень русскей крви” и для того „упарта якъ русѣнъ”.

Дѣтей у Свистальскихъ было четверо. Три старшіи дѣвочки и наймолодшій сынъ, велика потѣха батька „Тадзьо.” 

Що сталось съ дѣвчатами, никто не зналъ, но когда ихъ разъ куда то дѣдичка отвезла, такъ больше они не вертали до смерти обоихъ Свистальскихъ.

Одно было всѣмъ замѣтно, що послѣ отъѣзда дѣвчатъ, дѣдичка еще больше сумна, молчалива и марнѣла на очахъ всѣхъ.

За то рыжій панъ Свистальскій былъ червоный, толстѣлъ, кричалъ на двораковъ, що неразъ на все село было чути, ѣздилъ часто или самъ или съ „Тадзьомъ” по сосѣдствахъ, до мѣста и где ему захотѣлось.

Тадзьо воспитался безъ участи матери. Когда ему было шестьсемъ лѣтъ, онъ уже былъ широко извѣстный.

Батько давалъ ему центы, даже за то, когда онъ хляпнулъ форналя въ лице, то давалъ за тое пятачокъ. Когда Тадзьо выпалъ изъ двора, на улицю съ батожкомъ, то для бѣдныхъ сельскихъ качокъ, гусей, курятъ наставала страшна хвиля.

Тадзьо отсѣкалъ ноги, крыла, а не рѣдко убиваль на смерть.

Плакали газдынѣ, не рѣдко ходили до двора на скаргу, но ничого изъ того не выходило, панъ дѣдичъ смѣялся и говорилъ, що его сынъ буде славнымъ генераломъ, такимъ, що побье всѣхъ москалей, а иншимъ разомъ еще и выганьбилъ покривженныхъ.

Дальше люди не глядали справедливости, такъ якъ у русскихъ галичанъ до недавна держалоея и то упорно мнѣніе, що нѣтъ передъ кимъ жаловатись на ляха въ Австріи.

Такое мнѣніе было и справедливое, такъ якъ австрійскіи власти даже въ случаяхъ всякихъ противозаконныхъ преступленій, относились къ ляхамъ и жидамъ весьма снисходительно, а только одному русскому человѣку не щадили каръ, преслѣдованій, хотя и сами изъ Руси тягли послѣдніи соки.

Люди до своей бѣды привыкли. Одни говорили, такъ якъ мои тато, що то кара Божа, а другіи казали, що „по пански” иначе не можиа выховувати дѣтей.

Свистальскій началъ до свого Тадья спроваджати учителей, которыи весьма часто мѣнялись. Для села было то тайною, для чого учители такъ часто мѣняются, а двораки разъ говорили, що Тадзьо и такъ мудрѣйшій отъ всѣхъ професоровъ, то снова иншимъ разомъ, що Тадзьо науку такъ любитъ, якъ жидъ солонину, а одного разу экономъ Попыхальскій въ корчмѣ высловился, що Тадзьо лобуръ, та що изъ него буде или катъ, или гицель, но бѣдака за то слово потерялъ свое экономство. 

Такъ протягнулось ажь до того времени когда Тадзьови началъ виднѣтись мохъ подъ носомъ.

Свистальскій одной осени оттаскалъ свого Тадзья до „высшей” школы въ Краковѣ.

Притихло въ селѣ, качки, гуси и куры отдохнули, посбывшись преслѣдователя, форнали стратили пятачки за тое що не было кому хляпати по лицѣ, бо старый дѣдичъ, якъ коли луснулъ, то не давалъ ничого, а были и такіи, которыи якъ бы предчувствовали будущее, просили въ тихомолку Бога, щобы за Тадзьомъ и слыхъ пропалъ.

Свѣтъ — якъ то каждутъ, не спитъ, тай до села доходили вѣсти, що „вези бѣду до Кракова, бѣда буде однакова”, та що паничь Тадзьо въ школѣ найгоршій, що професоры не могутъ собѣ съ нимъ дати рады, та що пишутъ старому Свистальскому, щобы якъ найскорше забралъ собѣ свою потѣху до дому.

Якось по нѣсколько мѣсяцяхъ „высокихъ” наукъ, повернулъ Тадзьо до батька и то самъ, не чекаючи, закѣмъ батько по него пріѣде.

Ходили слухи, що батько съ сыномъ привитались „по пански”.

Паничь, — якъ всѣ звали Тадзя — началъ жити по своему.

Съ начала батько давалъ еще гроши, но тѣхъ видно было Тадзьови мало, отже почалась въ дворѣ чисто польска господарка.

Тадзьо почалъ власного батька окрадати. Слуги которыи разомъ съ „паничемъ” крали, мали у него ласку, которыи не хотѣли до поганого дѣла приложити свою руку, тѣхъ Тадзьо билъ и проганялъ.

Порожнѣлъ шпихлѣръ пана Свистальского, вывели жидки по тихоньки не одну коровицю, та яловочку, настала между сыномъ и батькомъ драка, кончившаяся тѣмъ, що Тадзьо одного разу побилъ батька и то по шляхоцки, выбивши одно око.

Въ село между молодежь пошла розпуста, которой учителемъ и предводителемъ былъ Тадзьо.

Нашлись скоро и такіи дѣвчата, которыи полакомились на „дарунки” Тадьзя и гнали до двора на перегоны, тѣмъ больше, що въ дворѣ часто устроивалъ Тадзьо музыку и піятику, особенно для дѣвчатъ спроваджалъ якій то солодкій, но весьма опяняючій медъ.

Изъ-за Тадзьовыхъ вытребенковъ настало въ селѣ пекло. Сварни, крики, а часто и бійка и то батьковъ съ сынами, матерей лъ дочками.

Собрались старшіи громадяне, пошли до своего старенького священника съ жалобою и прошеніемъ о совѣтъ.

Старенькій отецъ духовный скорбѣлъ надъ такимъ положеніемъ дѣла, съ дворомъ давно былъ въ плохихъ отношеніяхъ, но поминувши все тое согласился охотно пойти съ своими прихожанами до двора, дабы представити старому Свистальскому выбрыки скотскіи его сына, и добитись пріостановленя веьсма частыхъ ночныхъ оргій.

Въ дворѣ вправдѣ принято депутацію, однакъ ничого она тамъ не добилась. Свистальскій оказался не лучшимъ своего драба сына, заявивши депутаціи гордо, що „хлопство должно уважати особеннымъ счастьемъ, если Тадзьо родовитый и гербовый шляхтичъ, пристае съ ними и ихъ лично угощае.

Не помогли представленія священника о грѣсѣ, соблазни, карѣ Божой, на все тое Свистальскій только усмѣхался.

Въ концѣ надбѣгъ откуда то запѣненый Тадзьо и велѣлъ депутаціи забиратись, не пощадивши и старця священника, съ которымъ обошелся грубо.

— Терпеливъ Господь, дѣточки мои — сказалъ священникъ, но помнѣтъ, що онъ найсправедлившій! Палецъ Божій досягне тѣхъ окаянниковъ быти можетъ скорше, чѣмъ мы надѣемось.




Выло то осенью . Старый Свистальскій больше зорко слѣдилъ за всемъ хотя съ однымъ только окомъ и Тадзьови не доставало грошей на такую розпусту, до якой онъ навыкъ. Тихонько, тайно, продалъ Тадзьо жидамъ весь сборъ хлѣба на слѣдующій годъ.

Продалъ, конечно, весьма дешево, такъ якъ жиды представили ему, що сильно небеспечно рискуютъ, такъ якъ все власность старого.

Для Тадзья не было снова другого выхода, только согласитись на песячу цѣну, якую жиды давали, дабы только пріобрѣсти гроши.

Якъ не тайно перевелъ Тадзьо договоръ съ жидами, все таки батько скоро о всемъ узналъ. Видячи пропасть надъ всемъ своимъ достояніемъ, старый ляхъ первый разъ въ жизни попробовалъ промовити до совѣсти сына.

Оказалось за поздно. Плохое воспитаніе изъ маленькости, сдѣлало Тадзя такимъ якимъ онъ былъ.

Старый Свистальскій видячи, що не уговоритъ сына, попалъ въ бѣшенную ярость, хватилъ револьверъ, выстрѣлилъ въ сына, а послѣ cейчасъ пустилъ собѣ кульку въ лобъ.

Сына только ранилъ, но себе убилъ на повалъ.

Быстротою молніи рознеслась вѣсть по селѣ и окрестности, що панъ Свистальскій покончилъ самоубійствомъ. 

Одны принимали вѣсть молчаливо, иншіи больше наболѣвшіи тутже и возражали: Слава Богу, хотяй одного менше.

Похоронили пана съ великими „парадами” хотя самоубійцю, но шляхта мае въ римской церкви и въ такихъ случаяхъ свои привилеи.

Только по Тадзьови замѣтно было, що вся тая церемонія тягнесь за долго. Онъ радъ былъ въ одной минутѣ посбытись и трупа батька.

Наконецъ кончились и похороны.

Тадзьо „на жалобу” устроилъ попойку и танцѣ за „вся часы.”

Дворъ скоро заполнился ледачницями, такъ мѣстными якъ импортоваными, между которыми часто обнавлялась революція, оставляюча слѣды, званыи синяками. Въ революціи всегда побѣдоносно выходили мѣстцевыи героини и импортовщина поволи оставляла Тадзя.

Не журился тѣмъ Тадзьо. Всегда пяный, онъ жилъ и дышалъ наставленіями жидковъ, который обмотали дворъ.

Въ первомъ году послѣ смерти старого Свистальского жиды вырубали въ пень прекрасный лѣсъ, позволили Тадзьови погуляти еще годъ, а тамъ выставили дворъ на публичную лицитацію.

Ажь теперь понялъ „паничъ”, що бѣда за плечами, но спасати не было ни силъ, ни способа.

Жиды купили дѣдицтво собѣ, а Тадзьови купили „паличку.”

Пѣшкомъ выйшолъ паничъ Тадзьо изъ села, та поплентался прямо до „польского бецырку” т. е. до Рады повѣтовой, глядаючи пристанища. Тамъ онъ и найшолъ его, такъ якъ широко извѣстно, що въ галицкихъ повѣтовыхъ радахъ, только и мѣстце для такихъ паничей, якъ Тадзьо Свистальскій.

Такъ дословно оповѣдалъ Семенъ Запоточный, я списалъ и подаю въ русскій календарь читатели которого може где кому изъ того поучатся.


М. П. Бъ.
StallionEnd

[BACK]