HellTitle

Лев Николаевич Толстой

Знаменитый русский писатель граф Лев Николаевич Толстой был потомком двох старых русскых дворянскых родов: графов Толстых, по отцу, и князей Волконскых по матери.

Родился в Ясной Поляні, Тульской губ., 9 сентября 1828 р. В десятом року жытя утратил родичов. Початкове и средне образование получил дома от приватных учытелей, а потом поступил в Казанский университет, котрого, однако, не окончил. Кинувши университет, он вернулся в Ясну Поляну, где пробовал занятися сельскым господарством в родовом имінии свого отца. Но господарка скоро наскучила молодому графу, и в 1851 р. он записался юнкером в Кавказску армию, котра вела войну с возставшыми кавказскыми горцами. Коля началася Крымска война, он перешол в Севастополь и участвовал в геройской обороні той кріпости.

Позже, в старшых роках, коли Толстой писал свою “Исповідь”, он признался, што в Севастопольской войні он утратил окончательно віру в бога. Страшна різня меже людми и безсмысленны мукы, якы люди причыняли людям, не могли погодитися в душі Толстого с віром в существование всемогучого и милосердного бога. С молодым Толстым случилося то само, што и с миллионами молодых людей, котры пережыли минувшу світову войну.

Памятном його участи в обороні Севастополя были “Севастопольские рассказы”, в котрых он представил с необычайном силом ужасы войны.

“Севастопольские рассказы”, ровно як и написаны попередно “Детство” (Дітство), “Отрочество”, “Юность”, “Казаки” (напечатаны аж в 1862) “Утро помещика”, показали зсно великий литературный талант молодого Толстого. Чытатели и критика встрітили тоты творы с ентузиазмом, и Толстой занял сразу одно из передовых міст в русской литературі того периода.

Л. Н. Толстой со свойом чутком душом, отзывчывом на людскы страдания, и со своим честным, прямым характером, требуючым правды и справедливости, не мог миритися с тогдашным порядком русского жытя. Як дворянин, он был связаный всіми нитями с дворянском средом, но он чул душом, што дворянский строй несправедливый, бо опертый на угнетению и вызыску шырокых народных масс, и яко такий не може удержатися. И ціле свое жытя Толстой глядат такого рішення, при котром можна бы примирити дворянство с крестьянством. Он углублятся в философию, в историю первых віков християнства, в социологию, штобы найти отвіт на мучивщий го вопрос. В другой половині свого жытя йому здавалося, што он нашол наконец правильный отвіт. Тогды он кинул литературны занятия и посвятил всі свои силы проповіди свого нового учения.

Но покаль дошло до того кризиса, Толстой отдавал свой час лигатурным занятиям и дал русской литературі ряд безсмертних творов, котры можна сміло поставити рядом с найлучшыми творами світовой литературы.

Коли послі Крымской войны Толстой приіхал до Петербурга, там в литературных кругах кипіла жестока борьба меже табором прогрессивных писателей, т. зв. “разночинцев”, вышедшых из не-дворянскых народных групп, и табором дворянскым. “Разночинцы” выступали против дворянскых привилегий. Они требовали отстранения панщины и введения демократичных реформ в духі западно-европейской цивилизации. Толстой стал по стороні дворянской. Он не одобрял панщины, но боялся всіх тых радикальных реформ, якых домагалися “разночинцы” во имя прегресса, бо чул, што тоты реформы будут означати конец тихого, довольного жытя дворянской аристократии, Толстой хотіл не ликвидации дворянского поміщичого класса, а духовного перевоспитания його, штобы дворянство могло найти новы формы жытя, и штобы можна было погодити русского поміщика с русскым мужиком.

В тых часах “разночинцы” писали много о европейской цивилизации и европейском прогрессі. Толстой іде заграницу, штобы самому оглянути тот хваленый европейский прогресс. Оглянул, и остался недовольный тым, што виділ. Он пише, што европейска капиталистична цивилизация бездушна, безсердечна. И робит вывод, што человік не може знати, ци свобода єст таке добро для народа, а неволя зло, як то многы думают.

Вернувшися из поіздкы по Западной Европі, Толстой открыват у себе в селі школу для сельской молодежы и працуе над просвіщением народа. Короткий час он выдає даже специальный поучный журнал для народа п. з. “Ясна Поляна”.

Но скоро он оженился и засіл на много літ в Ясной Поляні. За тоты рокы он написал знамениты творы “Война и Мир” и “Анна Каренина”.

В “Войні и Мир” он представил борьбу России с Наполеоном и роль дворянства в той борьбі. В том творі Толстой, указуючи на геройскы подвигы дворянства в страшной войні, хотіл возстановити уважение к дворянству. Он дає понята, што дворянство не несе вину за ужасы притіснения русскых мужиков, бо над світом правит высша сила и она примушує человіка и цілы классы дійствовати так, а не иначе.

В “Анні Карениной” так само выведено дворянство, но уже в иншой епохі и в иншых условиях. Тут уже представлена гибель родового дворянства, як оно банкротує на своих землях и уступат місце представителям нового класса — капиталистам. Старинны князі Облонскы тратят свои маєткы и идут на службу к желізнодорожному магнату, а их родовы иміния переходят к простым розбогатівшымся купцам.

Мирне семейне жытя Толстого и його плодотворны литературны занятия были нарушены великым душевным кризисом писателя. Он глядат “правды жытя”, того, як люди мают устроити свое жытя, штобы были счастливы. Так в 1879 —1882 роках он формує свое учение о правильном жытю, а дальше, аж до смерти, посвячат всі свои силы проповіди того учения. Основу для свого учения о счастливом жытю он находит в початковом християнстві, а решту додає його философска фантазия и глубока ненависть до новых капиталистичных порядков. Но капитализм Толстой ненавидит не так, як фабричный робочий. Ненависть робочого выплыват из того, што капитализм його вызыскує, грабит, перемінят в раба. Ненависть Толстого об’яснятся тым, што капитализм несе грубый некультурный порядок жытя на зміну патриархальному укладу дворянского жытя.

Толстой ненавидит тото нове жытя и критикує с огромном силом всі його стороны: и церков, и економичны порядкы, основаны на угнетению народных масс, на насилию и лицемірстві. Толстой видит ясно зло теперішного капиталистичного строя и находит слова для убійственной критикы того зла, но коли приходится йому выяснити причины зла и указати выход из него, то вся його философия походит больше на жалобы простого сельского мужика, чым на логичны выводы образованого европейского писателя.

Ленин опреділил ясно значение того учения Толстого в слідуючых словах:

“Хотяй учением Толстого содержало немало критичных пунктов, способных составити цінный материал для просвіщения передовых классов, оно было безусловно фантастичне и по свому змісту реакционне в самом точном и самом глубоком значению того слова.”

“С одной стороны замічательно сильный и искренный протест против общественной лжи и фальшны, с другой стороны “толстовец”, то-єст вычерпаный из сил нервовый хлюпик, называемый русскым интеллигентом, котрый публично бия себе в груди говорит: Я скверный, я паскудный, но я занимаются нравственным самоусовершенствованием, я не кушаю больше мяса и питаюся тепер рисовыми котлетками.”

В “Исповіди” Толстой описал свой душевный кризис и то, як он нашол свою правду. Дальше он написал цілый ряд большых и меньшых творов, посвяченых об’яснению той новой “правды”, як “Критика догмат, богословия”, “В чем счастье”, “О непротивлении злу насилием”, “Церков и государство”, “В чем моя віра”, “Чым люди живы”, “Где любов там бог”, “Крейцерова Соната”, “Воскресение”, “Отец Сергий” и т. д.

В 1901 р. св. синод отлучил його от церкви за “насмішкы” над евхаристиом.

В 1905 Толстой выступил с остром критиком революцийных методов борьбы. Он доказувал, што с правительством треба боротися “непротивлением злу”.

В 1908 р. он выдал острый протест против массовых розстрілов революционеров. Но в том протесті, п. з. “Не могу молчать”, он критикує не лем царске правительство, но и революционеров.

Толстой мал таку славу в цілом світі, што царске правительство не сміло открыто преслідовати його за тоты протесты.

Но и в свойом домі, в семейном кругу, Толстой не находил порозумінья. То привело го к великому рішенню. 28 октября 1910 р. 82-рочный старик покинул дом и родину. Но то рішение так потрясло його нервы, што он занемог. На станции Астапово його сняли с поізда и перенесли в дом начальника станции, где он скончался 7 (20) ноября, 1910 р. Його тіло было перевезене в Ясную Поляну и там похоронене без священника и без церковных обрядов.

Л. Н. Толстой оставил громадне литературне наследство. В Сов. Союзі ГИЗ приступило к изданию полного собрания творов Толстого, котре охватит 98 томов.




Отбудова Пекла
І.

Были то часы, коли Христос открывал людям свою науку.

Тота наука была так ясна, и выполняти єй было так легко, так очевидно избавляла она людей от зла, што не мож было не принята єй, и нич не могло затримати єй росшырения.

Вельзевул, отец и повелитель всіх дьяволов, перестрашылся. Он ясно виділ, што його власть над людми кончытся раз на всегда, як лем Христос не отречеся от свойой проповеди. Он был перестрашеный, но не тратил надіи и бунтувал покорных йому фарисеєв и книжников, штобы они якнайбольше зневажали и мучили Христа, а ученикам Христа радил, штобы утікали от него и оставили го одного. Он надіялся, што засуд к постыдной смерти, поругание, оставление його всіми учениками и, наконец, самы страдания и мукы зробят то, што Христос в послідню минуту отречеся от свойой наукы. А його отречение уничтожыт всю силу його наукы.

Діло рішалось на кресті. И когда Христос возгласил: “Боже мой, Боже мой, для чого Ты мене оставил!” — Вельзевул возликовал. Он схватил приготовлены для Христа оковы и, надівшы их на ногы, пробувал так, штобы они не могли быти росторгнуты, коли будут надіты на Христа.

Но нараз послышалися на кресті слова: “Отче, прости им, ибо не знают, што ділают”. И дораз за тым Христос возгласил: “Совершилось”! и испустил дух.

Вельзевул порозуміл, што всьо для него пропало. Он хотіл сняти зо своих ног оковы и утікати, но не мог рушытися з міста. Оковы зварилися на нем и держали його ногы. Он хотіл поднятися на крылах, но не мог роздвигнути их. И Вельзевул виділ, як Христос в світлом сиянию остановился во вратах ада, виділ, як грішникы от Адама аж до Юды вышли с пекла, виділ, як розлетілися всі чорты, виділ, як самы стіны ада роспалися на всі штыри стороны. Он больше не мог того переносити, и з острым визгом провалился через треснувшу подлогу ада в преисподню.


ІІ

Минуло 100 літ, 200, 300 літ.

Вельзевул не рахувал часу. Коло него был чорный мрак и мертва тишина. Он лежал без руху и старался не думати о том, што было, но все-таки думал и безсильно ненавиділ виновника свойой погибели.

Но нараз — он не памятал и не знал, сколько літ минуло от того часу, — он услыхал над собом звукы, подобны до топоту ног, стоны, крикы, скрежет зубов.

Вельзевул двигнул голову и почал слухати.

Тому, штобы пекло могло отновитися послі побіды Христа, Вельзевул не мог вірити, а тымчасом топот, стоны, крикы и скрежет зубов быДо все яснійше и яснійше чути.

Вельзевул поднял туловище, подложыл под себе мохнаты, с отросшыми копытами ногы (оковы, к його зачудуваню сами соскочили з його ног) и, затрепавшы свободно роскрывшымися крылами, засвистал тым преразливым призывным свистом, котрым он в давны часы призывал до себе своих слугов и помочников.

Не мал часу отдыхнути, як над його головом отворилася повала, блиснул червеный огонь, и гурма дьяволов, в попыхах, высыпалася, из отвору в преисподню и, як крукы коло стерва, россілася коло Вельзевула.

Дьяволы были великы и маленкы, толсты и худы, з долгыми и короткыми хвостами, и острыми, простыми, и кривыми. рогами.

Єден з дьяволов, в пелеринкі на плечах, цілый голый и глянцовато-чорный, с округлым, без бороды и усов лицом и огромным опустившымся ку земли черевом, кучал перед самым лицом Вельзевула и, вытрищал або жмурил свои огненны очы, не переставал усміхатися и помахувати своим долгым тонкым хвостом.


ІІІ

— Што значыт тот шум? — звідуєся Вельзевул и показує на верх. — Што там?

— Всьо тото, што было всегда — отповідат глянцовитый дьявол в пелеринкі.

— Там може сут грішникы?

— Много — отповіл глянцовитый в пелеринкі.

— А як же наука того, кого я не хочу по имени называти? — просится Вельзевул.

Дьявол в пелеринкі вышкырил свои остры зубы, и всі дьяволы захохатали тихо, штобы не образити Вельзевула.

— Тота наука нам не стоит на перешкоді. Они не вірят в тоту науку — рюк дьявол в пелеринкі.

— Та же тота наука спасат их от нас, и он потвердил тоту науку свойом смертьом! — рюк Вельзевул.

— Я переробил його науку — сказал дьявол в пелеринкі и затрепал хвостом по подлогі.

— Якто, переробил?!

— Так переробил, што люде вірят не в його науку, а в мою, котру они называют його именем.

— Як ты то зробил? — звідался Вельзевул...

— То ся само собом зробило, я лем помагал.

— Росповіч коротко — рюк Вельзевул.

Дьявол в пелеринкі спустил голову, помолчал, як бы хотіл припомнути собі вшытко, без поспіху, почал оповідати:

— Коли сталося страшне діло, што пекло было розбурене и отец и повелитель наш удалился от нас — сказал он, — я выбрался в тоты міста, где проповідувалася тота сама наука, котра о мало што нас не погубила. Я хотіл видіти, як жыют люде, котры исполняют тоту науку. И я увиділ, што люде, котры жыют по той наукі, были совершенно счестливы и недоступны нам. Они не злостилися єден на другого, не отдавалися женской прелести, и або не женилися, або, коли женилися, мали лем єдну жену, не мали маєтку: всьо уважали за вспольне, обще, не боронилися от нападающых и платили добром за зло. И жизнь их была так хороша, што другы люде все больше и больше приходили к ним. Коли я тото их жытя увиділ, то я подумал, што всьо пропало, и уже хотіл уходити. Но ту вышла єдна справа, сама по собі ничтожна, но она мі показалася заслугующом на мою увагу, и я остался. Сталося так, што єдны меж тыма людми вірили, што треба всім обрізуватися и не треба істи з жертвенника, а другы твердили, што нетреба всім обрізуватися и можна істи всьо. И я остался, и почал переконувати и єдных и другых, што тота справа дуже важна, и што ни єдной ни другой стороні нияк не можна уступити, бо тота справа тычытся служения Богу. И они повірили мі, и их споры заострилися. И тоты и тамты почали сердитися єдны на другых, и втоды я почал переконувати єдных и другых, што они можут доказати истинность (правдивость) свойой наукы чудесами. Хоц было очевидно, што чудеса не можут доказати правдивость наукы, им так хотілося доказати, што они мают правду, што они повірили мі, и я устроил им чудеса. А устроити чудеса было нетрудно. Они всьому вірили, што лем потверждало их желание быти при правді. Єдны говорили, што на них сошли огненны языкы, другы говорили, што они виділи самого помершого учытеля и много другого. Они выдумували, чого николи не было и лгали во имя того, кто назвал нас лжецами, они лгали не горьше нас и сами того не замічали. Одны говорили про другых: вашы чудеса не правдивы, нащы правдивы. А другы им отповідали: ніт, вашы — не правдивы, а нашы — правдивы.

Діло шло хорошо, но я боялся, штобы они не увиділи ясно очевидного ошуканства, и втоды я выдумал “церков”. И коли они повірили в церков, я успокоился: я порозуміл, што мы спасены, и пекло отбудуване.


ІѴ

— Што таке “церков”? — остро звідался Вельзевул, — не хотівший вірити тому, штобы його слугы были мудрійшы от него.

— А церков то тото, што коли люде кламут и чувствуют, што им не вірят, они все покликуются на Бога и говорят: — Ей Богу правда то, што я говорю” — тото єст церков, лем с том особенностьом, што люде, котры уважают себе за церков, переконуют сами себе, што они уж не могут заблуждатися, и потому, яку бы лем глупость не сказали, уж не могут от ней отречися. Робится церков так: люде увіряют себе и другых, што учытель их, Бог — штобы його закон открытый людям не был ложно перетолкованый — выбрал специальных людей, котры лем сами, або кому они передадут свою власть, могут правильно толковати божу науку. Так, што люде, котры называют себе церквом, рахуют, што они мают правду не длятого, што тото, што они проповідуют, єст правда — а длятого, што они рахуют себе єдиными законными наслідниками учеников, ученикор учеников, и, наконец наслідниками учеников самого учытеля — Бога. Хотя и в том была тоже невыгода, як и в чудесах, а именно тота, што разны люде в тот сам час могли каждый сам о собі говорити, што лем они члены єдиной истинной, церкви (што все и бывало) — но выгода такой наукы тота, што як лем люде сказали о собі, што они церков и на том утверждению построили свою науку, то они уж не могут отречися от того, што они сказали, хотя бы оно оказалося найбольшом глупостьом, и хотя бы што говорили другы люде.

— Но але длячого же церков перетолковала науку в нашу корысть? — звідался Вельзевул.

— А зробили они тото длятого — продолжал дьявол в пелеринкі, — бо, признавшы себе єдиными толкователями божого закона и переконавшы в том другых — тоты люде зробили себе высшыма рішытелями судьбы людей и длятого получили высшу власть над ними. А коли получили высшу власть, они, розумієся, возгордилися и по большой части развратилися (здеморализувалися, попсулися), а тым вызвали против себе негодование и вражду людей. А для борьбы зо своими врагами, не маючы другого орудия, кромі насилия — почали гнати, мучыти, огнем печы всіх тых, кто не признавал их власти. Так што они самым своим станом были примушены перетолкувати науку так, штобы тота наука оправдувала и их грішне жытя, и тоты звірства, котрыма они послугувалися против своих врагов. Они так и робили.


Ѵ

— Таж його наука была так проста и ясна — сказал Вельзевул, бо все ище не желал вірити тому, штобы його слугы зробили то, чого он не догадался зробити. — Наука была так проста и ясна, што не мож єй было перекрутити. “Поступай з другыма так, як хочеш, штобы с тобом поступали” — як же перекрутити тото?

— А на тото, по мойому совіту, употребляли разны способы — сказал дьявол в пелеринкі. — У людей єст сказка о том, як добрый чаровник спасал чоловіка от злого, то перемінил го в зеренце пшена, а як злый чаровник перемінился в когута и мал уж дзюбнути зеренко, но добрый чаровник высыпал мірку зерна на тото зеренце. И злый чаровник не мог зісти всіх зерен, и не мог найти тото, што йому было нужно. Тото саме зробили и они, по мойому совіту, з науком того, кто учил, што весь закон в том, штобы робити другому то, што хочеш, абы робили тобі: они признали священным толкованием божого закона 49 книг, и в тых книгах признали всяке слово произведением Бога, святого духа. Они высыпали на просту, ясну истину таку купу мнимых священных истин, што стало невозможно ни принято всі, ни найти в них тоту, котра одна нужна людям. То их первый способ. Другий способ, котрым они послугувалися с успіхом выше тысячы літ, состоит в том, што они попросту убивают, палят всіх тых, кто хоче открыта истину. Тепер тот способ выходит из употребления, но они не кидают його и, хотя и не палят людей, котры хотят открыти правду, но так клевечут на них, так отравляют им жытя, што лем гдекотры мают смілость показати на них. То другий способ. Третий же способ в том, што коли они признают себе церквом, значыт непогрішымыми — они просто учат противоположно тому, што сказано в писанию — и оставляют своим ученикам самым, як они хотят и уміют, выпутуватися с тых противорічий. Так, напримір, сказано в писанию: один учытель у вас Христос, и отцем собі не называйте никого на землі, ибо один у вас Отец, Котрый на небесах. И не называйтеся наставниками, ибо один у вас наставник Христос. А они говорят: мы одны отцы и мы одны наставникы людей. Или сказано: єсли хочеш молитися, то молись один в тайні, и Бог услышыт тебе, — а они учат, што треба молитися в храмах всім разом, зо співами и музыком. Или сказано в писанию: не клянитесь нияк, а они учат клястися в непрекословном повиновению властям, чого бы лем требовали от вас тоты власти. Или сказано: не убий. А они учат, што можно и должно убивати на войні и по суду. Или ище сказано: учение моє — дух и жизнь, питайтесь ним, як хлібом. А они учат, што єсли положыти кусочкы хліба в вино и сказати тым кусочкам знаны слова, то хліб стаєся тілом, а вино кровю, и што істи тот хліб и пити тото вино помагат спасению душы. Люде вірят тому и набожно ідят тоту поливку и потом, коли достанутся к нам, удивляются, што тота поливка им не помогла — закончил дьявол в пелеринкі, превернул очы и засміялся.

— То барз добри — сказал Вельзевул и усміхнулся. И всі дьяволы зареготали громкым хохотом.


ѴІ

—Та ци знов у вас по старому: блудникы, грабежникы, убийцы? — уж весело звідался Вельзевул.

Дьяволы тоже розвеселилися и заговорили всі разом, бо хотіли каждый выповісти своє пред Вельзевулом.

— Не по старому, а ище больше, як перше — кричал єден.

— Блудникы не поміщаются в старых пекольных отділениях — вискал другий.

— Грабежникы тепер горьшы от тамтых — выкрикувал третий.

— Не можеме настарчыти смолы для убийц — ревіл четвертый.

— Не говорте всі разом, а най отповідат тот, котрого я буду звідуватися. Кто управлят блудом, — най выйде и росповіст, як он робит тепер с учениками того, котрый заказал міняти жен и сказал, што не можна глядіти на женщину с похотью. Кто управлят блудом?

— Я — отповіл женоподобный, бурый дьявол.

Дьявол тот выполз вперед з гурмы, сіл на запяткы, склонил на бок голову, защипил хвост меж ногы, начал співаючым голосом говорити так:

— Робиме мы тото и старым способом, котрый употреблял ты сам, наш отец и повелитель, ище в раю, и по новому, церковному способу. По новому, церковному способу робиме так: мы переконуєме людей, што правдивый брак (слюб) несостоит — в соєдинению мужчины с женщином, а в том, штобы убратися в найкрасшу одежу, и так прибраны ити в велику, специально для такых церемоний устроєну будову, и там, надівшы на головы специально для того приготовлены шапкы, под звукы разных пісень обыйти три разы вколо столика. Мы вмовляме в людей, што тото єст правдивый брак. А люде, увіровавшы в тото, так розуміют, што всяке инше соєдинение мужчины с женщином, єст лем просте удовольство, котре до ничого не обовязує, або удовлетворение гигиеничной потребности, и длятого без стіснений ужывают того удовольства.

Женоподобный дьявол склонил мокру голову на другу сторону и помолчал, як бы ждал похвалы от Вельзевула.

Вельзевул кивнул головом в знак одобрения, а женоподобный дьявол продолжал так:

Тым способом мы не занедбали и старого райского способа заказаного овочу и любопытства, и дошли зме новым способом до найлучшых успіхов. В той вірі, щто можна собі устроити честный церковный брак и послі соєдинения со многыми женщинами, люде переміняют сотні жен и так привыкают к роспуству, што робят тото и послі церковного брака. А єсли им покажеся, што они в дачом связаны церковным браком, то они так устроюют, што другий раз ходят коло столика, а перве хождение уважатся за неважне.

Женоподобный дьявол замолчал и втер концом хвоста слины, што му текли з рота, потом склонил голову и в молчанию ждал похвалы от Вельзевула.


ѴІІ.

— Просто и хорошо, — сказал Вельзевул. — Одобряю. Кто завідує грабителями?

— Я,— выступил и отповіл грубый дьявол с великыми кривыми рогами, с усами, закручеными до горы, и с огромными кривыми лапами.

Як попередны, тот дьявол выполз вперед, подкрутил усы по воєнному и ждал на вопрос.

— Тот, кто розбурил пекло, — сказал Вельзевул, — учыл людей жыти, як птицы небесны, и приказувал давати просящому и хотящому взяти рубашку отдавати и кафтан, и сказал, што для того, штобы спастися, треба роздати маєток. Як же вы можете заставити грабити тых людей, котры тото слышали?

— А мы робиме тото, — сказал дьявол с усами — так само, як робил ты, наш отец и повелитель, при выборі Саула на царство. Так само, як было вмовлено в людей втовды, мы вмавляме тепер, што вмісто того, штобы людям перестати грабити єден другого, то им выгоднійше буде, коли позволят грабити себе одному чоловіку, отдавшы йому всю власть над собом. Нове в нашом способі лем тото, што для утверждения права грабежа того одного чоловіка, мы ведеме того чоловіка в храм, надіваме на него специяльну шапку, садиме го на высоке кресло, даєме му в рукы палку и кулю, помазуєме го олійом, и во имя Бога и сына об’являме того чоловіка намащенного олійом священном особом. Так што и грабеж, котрый робит тота особа, уважатся тоже за священный, и уж ничым не може быти ограниченый. И священны особы, и их помочникы, и помочникы помочников, всі, без перестанку, спокойно и без опасности грабят народ. При том звычайно установляют такы законы и порядкы, при котрых даже без помазания ліниве меншинство все може бескарно грабити трудящеся большинство. Так што в послідны часы в декотрых державах грабеж продолжаєся и без помазанников так само, як и там, где помазанникы сут. Як видит наш отец и повелитель, то по правді, тот способ употребляемый нами, єст старый способ. Нове в ньом лем тото, што мы зробили го больше общым, росшырили тот способ, ліпше го прикрыли и ліпше уфундували. Больше общым мы зробили тот способ тым, што давнійше люде по свойой волі подчынялися тому, кого собі выбрали, а мы зробили тото так, што они тепер совершенно независимо от свого желания подчиняются не тым, кого выберают, а кому попало. Больше скрытым мы зробили тот способ тым, што тепер уж граблены при помочы податков, не видят своих грабителей. Больше росшыреный же по землі тым, што так званы християнскы народы, незадоволены грабежом своих людей, грабят под разными, самыми чудачными претекстами, но передовсім под претекстом пошырення християнства — грабят и всі тоты чужы народы, у котрих єст што грабити. По часі же тот новый способ росшыреный тым, што при способі пожычок, общественных и державных: ограбляются уж тепер не лем тоты, што тепер жыют, а будущы покоління. Ліпше уфундували мы тот способ грабежа тым, што головны грабежникы уважаются особами священными, и люде не можут осмілитися спротивитися им. Треба лем головному грабежнику посмаруватися олійом, а уж он може грабити спокойно, кого и сколько хоче. Так, в єден час в России, я, для практикы, ставил на царство єдну за другом самых злых баб, глупых, безграмотных и распутных и не мающых, по самым их законам, ниякых прав на престол, а послідню не лем распутницу, но преступницу, убившу мужа и законного насліднйка. И люде лем длятого, што она была помазана, не вырвали єй ноздри и не сікли кнутом, як они по обычаю робили зо всіми мужоубийцами, но за час 30 літ рабскы покорялися єй и позволяли єй и єй безчысленным любовникам грабити себе не лем из маєтку, але и свою свободу. Так што в нашы часы явны грабежы, т. є. отнятие силом мішочка с грошми, кража коня, одежы, крадежы, якы случаются в державі, не составляют ани одной миллионной части всіх тых грабежей законных, котры постоянно совершаются людми, котры мают возможность тото робити. В нашы часы бескарны грабежы, грабежы скрыты, и взагалі охота до грабежа така, што головна ціль жытя праві всіх людей єст грабеж, котру ограничат лем борьба грабителей меж собом.


ѴІІІ.

— Што-ж, та то хорошо, — сказал Вельзевул, — но убийства? Кто завідує убийствами?

— Я, — отповідал выступивший з гурмы, кровавый, з долгыми клыками, острыми рогами и поднятым вверх нерухомым хвостом.

— Як же ты поробил убийцами учеников того, кто сказал: не воздавай злом за зло, люби врагов. Як же ты робиш убийц из тых людей?

— А робиме мы то и по старому способу — отповідал кровавый дьявол оглушаючым, трещачым голосом, — возбуждаем в людях корысть, злость, ненависть, месть, гордость, и также по старому способу вмовляме в учытелей людей, што найліпше средство отучыти людей от убийства тото, штобы они сами (учытелі людей) убивали публично тых, котры убили. Тот способ не столько дає нам убийц, сколько их для нас приготовляє. Найбольше убийц нам давало и дає нове учение о непогрішимости церкви, о християнском супружестві и о християнской ровности. Учение о непогрішимости церкви давало нам в минувшы часы найбольше убийц. Люде, котры себе признавали членами непогрішимой церкви, думали, што позволити ложным толкователям наукы баламутити людей — єст преступление, и што длятого убийство такых людей єст угодне Богу діло: и они убивали цілы населения и казнили, палили соткы тысяч людей. Смішно при том тото, што тоты, котры казнили и палили людей, котры почали розуміти правдиву науку, рахували тых самых опасных для нас дьяволов людей нашыми слугами, слугами дьяволов. А они сами, котры поправді были нашыми покорными слугами, рахували себе святыми исполнителями волі Бога. Так оно было в давны часы: в Нашы часы дуже много убийц дає нам учение о християнском супружестві и християнской ровности. Учение о християнском супружестві дає нам найперше: убийства супругов єдно другым и матерями дітей. Мужы и жены убивают друг друга, коли им здаєся, што они связаны с требованиями закона и обычая церковного брака. Матери убивают дітей по большой части втоды, коли соєдинения, от котрых мают діти, не признаются законным браком. Убийства же, котры происходят от наукы о християнской ровности, совершаются не так часто, но зато, коли совершаются, то совершаются чысленно. По тому учению вмавляют в людей, што они ровны пред законом. Но ограблены люде чувствуют, што то неправда. Они видят, што тота ровность пред законом, што грабителі мают свободу грабити, а они не мают, и люде возмущаются и нападают на своих грабителей. И втоды начинаются взаимны убийства, котры часто дают нам десяткы тысяч убийц.


ІХ.

— Но а убийства на войні? Як вы провадите до массового убийства учеников того, кто признал людей сынами одного отца и приказал любити врагов?

Кровавый дьявол вышкырил зубы, выпустил из рта струю огня и дыма и радостно ударил себе по хырбеті грубым хвостом.

— Робиме мы так: мы вмавляме в каждый народ, што он, тот народ, єст найліпший из всіх на світі.... и што тому народу треба панувати над всіми другыми. А так як всім мы говорили то само, то они постоянно чули себе в опасности от своих сусідов и все готовятся до обороны и озлобляются єдны на другых: А чым больше готовится для обороны одна сторона и озлоблятся за тото на своих сусідов, тым больше готовятся для обороны всі другы и озлобляются єдны на другых. Так што тепер всі люде, котры приняли науку того, кто назвал нас (дьяволов) убийцами — всі тоты люде постоянно и по большой части заняты приготовлениями к убийству и самыми убийствами.


Х.

Што-ж, барз мудро, — сказал Вельзевул послі долгого молчания. — Но як же свободны от обмана учены люде не увиділи того, што церков перекрутила науку, и не привернули правду?

— А они не можут того зробити, — певным себе голосом сказал матово-чорный дьявол в мантии, с плоскым покатым лбом, безмускульными членами тіла и великими отстающыми ухами.

— Чом? — звідался Вельзевул, незадоволеный такым певным голосом дьявола в мантии (мантия — плащ ученого).

Не змішаный острым голосом Вельзевула, дьявол в мантии, помалы, спокойно усілся не на пяти, як другы, а по восточному скрижувал безмускульны ноты и начал говорити без перестанку, тихым розміренным голосом:

— Не можут они робити того том, бо я постоянно ответам их увагу от того, што они можут и што им треба знати, а звертам их увагу на тото, што им не треба знати и чого они николи не дознаются.

— Як же ты тото зробил?

— Робил и роблю я розлично по часі — отповіл дьявол в мантии. — В стары часы я вмавлял людям, што найважнійше для них знати подробности о отношению меж собом особ святой Тройцы, о происхождению Христа, о єстествах його, о свойствах Бога и т. п. И они много и долго розсуждали, доказували, спорили и злостилися. И тоты розсуждения и споры так их заинтересовали и заняли, што они не думали о том, як им треба жыти, им не треба было знати того, што говорил им учытель о жытю.

Потом, коли они уж так запуталися в тых розсуждениях, што сами перестали розуміти то, о чом говорили, я вмавлял одным, што найважнійше для них — то выучыти и роз’яснити всьо то, што написал чоловік, по имени Аристотель, жывший тысячу літ тому назад в Греции; в другых я вмовил, што найнайважнійше для них — то найти такий камень, при помочы котрого можна бы было робити золото, и такий елексир, котрый бы излічывал всі хворобы и робил людей безсмертними. И наймудрійшы и найученійшы люде обернули цілу науку и розум на тото.

Тым зас, котрых тото не интересовало, я вмовил, што найважнійше — то знати: ци земля крутится вколо солнца, ци солнце вколо земли? И коли они дозналися; што земля крутится, а не солнце, и обрахували, сколько миллионов миль от солнца до земли, то были дуже рады и от того часу усердно изучают аж до того часу отдаления от звізд, хоц и знают, што конца тым отдалениям ніт и не може быти, и што саме чысло звізд — бесконечно, и што знати им то не нужно. Кромі того я вмовил в них ище и то, што им конечно треба знати, як на землі взялися всі звіры, всі червакы, всі ростины, всі, бесконечно малы жывотны. И хоц им тото точно также совсім не треба знати, и совершенно ясно, што дознатися тото невозможно, потому што жывотных так же бесконечно много, як звізд — они на тоты и тым подобны изслідувания явлений материяльного світа направляют всі свои умственны силы и дуже дивуются тому, што чым больше они дознаются того, што им знати не треба, то тым больше остаєся неузнанного для них. И хотя очевидно, што по мірі изслідувания поле того, што им остаєся дознатися, все шырше и шырше, предметы изслідувания труднійшы и труднійшы, а самы, ними зысканы знания, што раз то меньше до жытя приложны — тото их совсім не смутит, они вполні увірены в важности свойой роботы, продолжают бадати, проповідувати, писати и печатати, и переводити из одного языка на другий всі свои по большой части ни на што не пригодны изслідувания и розсуждения, и єсли часом и пригодны, то лем на потіху меньшинства богатых або на погоршение положения большинства бідных.

А для того, штобы они николи не догадалися, што єдино потребне для них — а то установление законов жытя, котре указано в наукі Христа, я вмавлям в них, што закона духовного жытя они знати не можут, и што всяке религиозне учение, в том чыслі и наука Христа, єст заблуждение и суевірие, и што дознатися о том, як треба жыти, они можут из придуманой мном для них наукы, котра называтся социология и котра состоит в изучении того, як рижно и дурно жыли прежны люде. Так, што вмісто того, штобы они сами старалися по наукі Христа жыти ліпше — они думают, што им лем треба изучыти жытя прежных людей, и што они из той наукы выведут законы жытя, и што для того, штобы жыти хорошо, им треба лем буде стосуватися в свойом жытю до тых ними выдуманых законов.

А для того, штобы ище ліпше укріпити их в обмані, я вмовляю в них дашто подобие до церковной наукы, а именно то, што существує преемственность знаний, котра называтся науком, и што утверждения той наукы так само непогрішимы, як и утверждения церкви.

А як лем тоты, котры уважаются діятелями наукы, увіряются в свойой непогрішимости, так они провозглашают за несомнінны истинны не лем ненужны, но и часто неліпы глупости, от котрых они уж, раз сказавшы, отречыся не можут.

И длятого то я и говорю, што до того часу, покаль я буду вмовляти в них уважение, подобострастие к той наукі, котру я выдумал для них — они николи не порозуміют того учения, котре мало-што нас не погубило.

— Очень хорошо! Благодарю, — сказал Вельзевул, и лицо його просияло. — Вам належытся нагорода, и я достойно нагорожу вас.

— А нас вы забыли! — закричали в нісколько голосов остальны разной масти, маленькы, великы, кривоногы, грубы и тонкы дьяволы.

— Я — дьявол техничных усовершенствований!

— Я — разділения труда!

— Я — путей сообщения!

— Я — книгопечатания!

— Я — искуства!

— Я — медицины!

— Я — культуры!

— Я — воспитания!

— Я — исправления людей!

— Я — одурманивания!

— Я — благотворительности!

— Я — социализма!

— Я — феминизма! — закричали они всі нараз и пхалися вперед, перед лице Вельзевула.

— Бесідуйте каждый зособна и коротко. — Ты! — обернулся Вельзевул к дьяволу техничных усовершествований. — Што ты робиш?

— Я вмавлям в людей, што чым больше они выробят річей и чым скорше они будут их робити, то буде для них ліпше. 1Л люде аж жытя тратят при выробі річей, и робят их все больше и больше, а не смотрят на тото, што тоты річы непотребны для тых, котры их примушуют робити их, и недоступны для тых, котры их вырабляют.

— Хорошо! Ну, а ты? — звернулся Вельзевул к дьяволу разділения труда.

— Я вмавлям в людей, што так як річы можна скорше вырабляти машинами як людми, то треба людей перемінити в машины, и они так робят, и люде, перемінены в машины, ненавидят тых, котры тото з них зробили.

— И тото хорошо! Ты? — обернулся ВельЗевуль к дьяволу путей сообщения.

— Я вмавлям в людей, што для их добра им треба як можна найскорше переізжати з міста на місто. И люде, вмісто того, штобы уліпшати своє жытя, каждый на свойом місті, проводят тото жытя по большой части в переіздах с міста на місто. Они дуже горды на тото, што они за годину, можут переіхати 50 миль и больше.

Вельзевул похвалил и того.

Выступил дьявол книгопечатания. Його робота, як он сам об’яснил, в том, штобы якнайбольшому чыслу людей подати всі тоты гадости и глупости, котры робятся и пишутся на світі.

Дьявол искуства об’яснил, што он, под видом утішения и возбуджения возвышенных чувств в людях, поддержує их порокы, бо их представлят в привлекательном виді.

Дьявол медицины об’яснил, што його робота в том, штобы вмавляти в людей, што найпотребнійше для них діло — то старунок о своє тіло; а што старунок о своє тіло не має конца, то люде, котры стараются о своє тіло при помочы медицины, не лем забывают о жытю другых людей, но и о свойом жытю.

Дьявол культуры об’яснил, што он вмавлят в людей тото, што послугуватися всіми тыми ділами, котрыми завідуют дьяволы техничных усовершествований, разділения труда, путей сообщения, книгопечатания, искуства, медицины — єст што-то вроді добродітели, и што чоловік, пользующийся тым, може быти вполні довольный собом и не старатися быти ліпшым.

Дьявол воспитания об’яснил, што он вмавлят в людей, што хоц они не знают, в чом состоит хороша жизнь и сами жыют планно — своих дітей можут учыти хорошо жыти.

Дьявол исправления людей об’яснил, што он учыт людей, што хоц они сами порочны, они можут исправляти порочных людей.

Дьявол одурманивания сказал, што он научає людей, што вмісто того, штобы избавитися от страданий от дурного жытя, поправом жытя, — им лучше забытися под вплывом одурачения вином, опиумом, табаком, морфием.

Дьявол благотворительности сказал, што он вмавлят в людей, што коли они грабят тонами, а отдают ограбленым уницами, то они добродітельны и не треба им поправлятися — и он робит их недоступными к добру.

Дьявол социялизма хвалился тым, што во имя самого высокого устройства жытя людей он возбуждает вражду сословий.

Дьявол феминизма хвалился тым, што для ище больше ліпшого устройства жизни он, кромі вражды сословий, возбуждает ище и вражду между полами.

— Я — комфорт! Я — мода! — кричали и пищали ище другы дьяволы.

— Та ци вы думате, што я так старый и глупый, што не розумію того, што як наука о жизни ложна — то всьо, што могло быти шкодливе нам, всьо иде в нашу пользу, — закричал Вельзевул й громко расхохотался. — Довольно! Благодарю всіх, — и всплеснувшы крылами, он вскочыл на ногы. Дьяволы окружыли Вельзевула. На одном конці сціпившыхся дьяволов был дьявол в пелеринкі, котрый вынашол церков, на другом конці — дьявол в мантии, котрый вынашол науку. Тоты дьяволы подали друг другу лапы и замкнули круг.

И всі дьяволы с хохотом и визгом, свистом и фырком, начали танцувати вколо Вельзевула. А Вельзевул, росправившы крыла и треплючы ними, скакал в середині и высоко задерал ногы. А на верху было чути крикы, плач, стоны и скрежет зубов.



Обращение к Духовенству

І

Кто вы бы не были: папы, кардиналы, епископы, суперинтенденты, священникы, пасторы, якых бы то не было церковных исповіданий, оставте на час свою певность в том, што вы, именно вы, єдины истинны ученикы Христа Бога призваны проповідувати його єдине истинне учение — а вспомните о том, што вы прежде, чым быти папами, кардиналами, епископами, суперинтендентами и т. п. — прежде всего вы люде, то єст, по вашой же наукі существа, посланы в світ Богом для исполнения його закона; — вспомните тото и подумайте о том, што вы робите? Вся ваша жизнь посвящена тому, штобы проповідувати, поддержувати и шырити меж людми науку, по вашым словам открыту вам самым Богом, и потому она єдна истинна и спасительна.

В чом же состоит тота проповідана вами єдина истинна и спасительна наука? До якого бы вы из так званых християнскых исповіданий — к католицкому, правосланвному лютеранскому, англиканскому — не принадлежали, учение ваше признаєся вами вполні точно выражене в символі віры, котрый был установленый на Никейском соборі 1600 літ тому назад. А установления того собора слідующы:

Перше: Єст Бог отец (перша особа Тройцы), сотворивший небо и землю и всіх ангелов, живущых на небі.

Друге: Єст єдиный сын Бога отца, не сотворенный, но рожденный (друга особа Тройцы). Через того сына сотвореный світ.

Третє: Тот сын для спасения людей от гріха и смерти, котрыма они всі были покараны за непослушенство их праотца Адама, зышол на землю, воплотился (принял тіло) от духа святого и Марии дівы и стал чоловіком.

Четверте: Сын тот был роспятый за гріхы людей.

Пяте: Он страдал и был погребеный, и воскрес в третий день, як было предсказано в єврейскых книгах.

Шесте: Коли вознесся на небо, сын тот сіл по правой стороні отца.

Семе: Тот сын Божий в свой час приде ище раз на землю судити жывых и мертвых.

Осме: Єст святый дух (третя особа Тройцы), котрый ровный отцу и говорил через пророков.

Девяте: (для гдекотрых самых пошыреных исповіданий): Єст єдина, свята, непогрішыма церков (або, точнійше, єдиной, святой непогрішымой признає церков, до котрой належыт вірник). Тота церков складатся из всіх вірующых в тоту церков жывых и умершых.

Десяте (тоже для гдекотрых найбольше пошыреных религий): Єст тайна крещения, при помочы котрой даєся крещаємому сила св. духа.

Єденадцете: При другом пришествии Христа душы помершых соєдинятся зо своима тілами, и тоты тіла будут безсмертны; и —

Дванадцете: Послі другого пришествия настане вічне жытя праведников в раю, на новой землі и под новым небом, и вічне жытя грішников в пекольных муках.

Не вспоминаючы о проповіданых гдекотрыма из вас самых пошыреных вір — католицкой и православной — віры в святых и благодітельность поклонения тілесным остаткам (мощам) тых святых и их образам, так же як образам Христа и Богородицы — в тых 12 пунктах сут головны установления той истины, котра як вы говорите, открыта самым Богом для спасения людей. Гдекотры з вас проповідуют тоты установления просто так, як они выражены, другы стараются придати им меньше больше согласный с теперишным знанием и здоровым розсудком смысл, но всі вы єднаково не можете не признавати и признаєте тоты установы точным выражением той єдиной истины (правды), котра открыта вам самым Богом, и котру вы, для блага людей, им проповідуєте.


ІІ

Ну хорошо! Вам открыта самым Богом едина спасительна для людей истина. Люде стараются глядати правды, и коли она ясно передана им, они все з радостьом признают єй и руководятся ньом.

И потому для сообщения людям вашой истины, открытой вам самым Богом и спасительной для людей, здавало бы ся достаточно просто и ясно, устно и печатно, розумным переконаньом передавати тоту истину людям, способным єй розуміти. А як вы проповідуєте свою истину?

От тых часов, коли организовалося общество, котре назвало себе церквом, вашы попередникы преподавали тоту истину насилием. Они предписували тоту истину и умертвяли тых, котры єй не принимали. (Миллионы и миллионы людей замучены, убиты, спалены за то, што не хотіли принята єй). Средство тото, не отповідне для своєй ціли, с часами стало меньше и меньше употреблятися и употребляєтся тепер из всіх християнскых краєв, здаєся, лем в одной России (В тот час, коли Толстой писал то, в России мучыли и переслідували старообрядцев, духоборов, т. д. — ред.).

Другым средством, было внішне воздійствие на чувства людей посредством торжествонности обряду, образов, статуй, співу, музыкы, даже драматичных представлений и ораторской штукы. С часом и тото средство меньше и меньше употребляли. В протестантскых краях, кромі ораторской штукы, другы средства праві што не употребляются (исключение армия спасения, котра придумала новы средства для внішного, поверховного, воздійства на чувство).

Но зато всі силы духовенства направлены тепер на третє и само сильне средство, котре все употреблялося и тепер особливо ревниво держане духовенством в свойой власти. Средство тото, то змовление церковного учения людям в том состоянии, в котром они не можут розобрати своим розумом, што им передаєся.

В таком состоянию находятся люде совсім необразованы (неучены) робочы, котры не мают часу думати, и, головно, діти, котры принимают без розбору и навсе запечатлівают в свойой душі тото, што им передаєся.


ІІІ

Так што в нашы часы головне средство передачы людям открытой вам Богом истины состоит в передачы той истины необразованным взрослым людям и нерозсуждающым и всьо принимающым дітям.

Передача тота зачынатся звычайно от так званой священной истории, выбраных міст из библии, єврейскых книг старого завіта, котры, по вашой наукі, сут произведения святого духа и потому не лем несомнінно истины, но и священны. По той истории ваш ученик выраблят собі перше понятие о світі, о жытю людей, о добрі и злі, о Богу.

Тота священна история зачынатся описом того, як Бог, котрый жыл вічно, сотворил 6,000 літ тому назад из ничого небо и землю, як потом сотворил звірей, рыбы, ростины и наконец, чоловіка, Адама и його жену, сділану из ребра Адама. Потом описуєся, як Бог, в страху, штобы чоловік с женом не зіли яблоко, котре мало чаровну силу дати могущество, он запретил им істи тото яблоко; як, мимо того запрещения, першы люде зіли яблоко и были за тото выгнаны з раю, и як за тото само было проклято всьо их потомство, и проклята земля, котра от того чау почала родити буряны и осеты. Потом описуєся жытя потомков Адама, котры так роспустилися, што Бог потопил не лем их всіх, но и всіх звірей, и оставил при жытю лем єдного Ноя с родином и взятыми в ковчег звірями. Описуєся потом, як из всіх людей Бог выбрал одного Авраама и заключыл з ним контракт, по котрому Авраам должен почытати Бога за Бога и взнак того совершыти обрізание. А зато Бог в том контракті обовязуєся дати Аврааму велике потомство и своє покровительство йому и його потомству. Потом описуєся, як Бог, покровитель Авраама и його потомства, в корысть його и його потомков творил самы ненатуральны діла, названы чудесами, и самы страшны жестокости. Так што вся тота история, з вынятком наивных (як посіщение Авраама Богом з двома ангелами, женитьба Исаака, и другы) часами невинных, але часто неморальных сказок, як злодійство любимого Богом Якова, звірства Самсона, хитрости Йосифа), вся тота история, почавше от кар посланых Мойсеєм на египтян, и убийства ангелом всіх первенцов их, до огня, попалившого 250 заговорщиков, и провалившыхся под землю Корея, Даана и Авирона, и погыбелі в пару минутах 14,700 людей, и до різаных пилами ворогов, и усмерченых Илиом, улетівшым на небо не согласных с ним жрецов, и Єлисея, проклявшого сміявшыхся над ним дітей, розорваных и зідженых зато двома медведицами, — вся тота история єст ряд чудесных событий и страшных злодіяний, совершаємых єврейскым народом, його предводителями и самым Богом.

Но тым не ограничене ваше передание истории, котру вы называте священном. Кромі истории ветхого завіта вы передаєте ище дітям и темным людям историю нового завіта в таком толкованию, при котром головне значение нового завіта заключатся не в моральной наукі, не в нагорной проповіди, но в согласованию евангелия с историом старого завіта, в исполнению пророчеств и в чудесах: хождение звізды, спів з неба, бесіда с дьяволом, переміна воды на вино, хождение по воді, чудесны исціления, воскрешения людей, и, наконец, воскресение самого Христа и улетание його на небо.

Коли бы вся тота история и ветхого и нового завіта преподавалась, як сказка, то и так трудно бы який-нибудь воспитатель осмілил бы ся росповідати єй дітям и взрослым людям, котрых бы он желал просвітити. А тота сказка передаєся неспособным розсуждати людям, як найдостовірнійше описание світа и його законов, як найправдивша відомость о жытю прежде жывшых людей, о том, што повинно уважатися за добре и зле, о существі и прикметах Бога и о обовязках чоловіка.

Говорят о шкодливых книжках! Но ци єст в християнком світі книга, наробивша больше шкоды людям, як тота страшна книжка, названа “Священной Историей ветхого и нового завіта”? А через преподавание той священной истории преходят в свойом дітском віку всі люде християнского світа, и тота история преподаєся всім взрослым темным людям, як перва необходима фундаментальна наука, як єдина, вічна божеска истина.


ІѴ

Для чоловіка, в умі котрого вложена як священна истина, віра в сотворение из ничого світа 6,000 літ тому назад, в потоп и ковчег Ноя, котрий помістил всіх звірей, в Тройцу, в гріх Адама, в непорочне зачатие, в чудеса Христа и в искупительну для людей жертву його смерти, — для такого чоловіка требования розума уж не обовязуют, и такий чоловік уж не може быти певный ниякой истины. Єсли возможна Тройца, непорочне зачатие, искупление рода человіческого кровью Христа, то всьо возможно, и розум непотребный.

Забийте клин меже половицами сыпанца. Сколько бы вы ни сыпали в такий сыпанец зерна, оно не удержится. Так само и в голові, в котру вбитый клин Тройцы або Бога, котрый стался чоловіком и своим страданием откупил род людский, а потом знов улетіл на небо, — в такой голові не може удержатися нияке розумне, тверде розуміние.

Сколько бы сте не сыпали и дюравый. сыпанец, всьо высыпеся. Сколько бы сте не вкладали в ум, принявший за віру безмысленне — нич не удержыте в нем.

Такий чоловік, єсли он дорожит свойом віром, то буде ціле жытя або остерегатися всего, што могло бы просвітити його ум, и розрушыти його віру, як дачого зловредного (шкод ливого), або, як уж на все признал, што розум єст источник (жерело) заблуждения (што му все подсувают проповідникы церковного учения) — откажеся от єдиного світла (от розума), котрый даный чоловіку для глядания путей жизни; або, што саме страшне — буде старатися хитрыми розсуждениями доказати разумность неразумного, и што ище горьше от всього, откине не лем тоты вірования, котры до него вмовлены, но и сознание, што треба мати даяку віру.

Во всіх трох случаях чоловік, котрому в дітстві вмовлены безмысленны и противорічивы установы, як религийны истины, коли он з великими усилиями и страданиями не освободится от них, єст чоловік умственно больный. Такий чоловік, видячы коло себе явления бесперестанно движущейся жизни, не може уже не смотріти з роспуком на тото движение, котре бурит його взгляд на світ, не може не мати в собі явного або скрытого недоброжелательства к людям, котры помагают тому розумному руху жытя, не може не быти сознательным поддержувательом мрака и лжы против світла и истины.

Таке оно и єст большинство людей християнского чоловічества, котре от дитинства лишене способности ясного и твердого мышления, посредством вмовляня безмысленных вірований.


Ѵ

Такий вред для роботы ума чоловіка приносит вмовление церковного учения. Но ище о много раз больше вредный тот моральный упадок, котрый робит в душі чоловіка таке вмовление. Всякий чоловік приходит на світ с сознанием свойой зависимости от таинственного, всемогущого начала, давшого йому жытя, с сознанием свойой ровности со всіми людми и ровности всіх людей меж собом, с желанием любви к собі и от себе к людям и потребностьом совершенствования. И што же вы вмовляте до чоловіка?

Вмісто таинственного начала, о котром он мыслит с благовінием, вы оповідате му про сердящогося, несправедливого, усмертняющого, мучащого людей Бога.

Вмісто той ровности всіх людей, котру и дитина, и неученый чоловік чувствує всім своим существом — вы говорите йому, што не лем люде, но народы не ровны, и єдны не любимы, а другы любимы Богом, — а люде єдны призваны Богом панувати, а другы — подчинятися.

Вмісто той любви от другых к собі и от себе к другым, котра составлят найсильнійше желание душы всякого незопсутого чоловіка, вы вмовляте в него, што отношения людей можут быти основаны лем на насилию, на угрозах, на убийствах — говорите йому, што убийства по суду и на войні совершаются не лем с разрішения, но и по поволению Бога.

Вмісто потребности совершенствования, вы говорите, што спасение чоловіка в його вірі в искупление, а што совершенствование своими силами без помочы молитв, тайн и віры в искупление єст гріх гордости, што для свого спасения чоловік должен вірити не свому розуму, а приказам церкви, и исполняти то, што она преписує.

Страшно подумати о том перекрученю понятий и чувств, котре оставлят в душі дитины и взрослого темного чоловіка таке учение.


ѴІ

Лем подумати о том, што я знаю, што у мене на очах робилося и робится в России в часі мойой 60 літной сознательной жизни.

В духовных академиях и в среді архиєреєв, ученых монахов и миссионеров идут хитроумны розсуждения о трудных богословскых вопросах, говорят о согласованию морального и догматичного учения, спорят о розвитию и неподвижности догмата и тому подобных разных религийных тонкостях. Но той миллионой массі проповідуют єдно: віру в иконы казанскы, иверскы, в мощы, в чортов, в спасительность вынимания частиц, ставления свічок, поминания помершых и т. д. не лем проповідуют и практикуют, но з великом ревностьом ограждают ненарушимость тых суєвірий в народі от всякого на них посягательства. Най лем селянин не празднує “престол”, не пригласит до себе обходящу домы чудодійну икону, не оставит роботу в Ильинску пятницу — уж на него доносы, його переслідуют и арестуют.

Не вспоминати уж о сектах, котры не исполняют обрядов: их судят зато, што они собераются и чытают евангелие, их зато карают. А результат такой роботы тот, што десятки миллионов людей, праві всі женщины из народа не лем же не знают, а даже не чули о том, кто был Христос и кто он такий. Трудно тому повірити, а однако то факт, о котром каждый може переконатися.

Послухайте, што говорят ерхиєреи, академикы на своих собраниях, прочитайте их журналы, и вы подумате, што русске духовенство проповідат, хотя и отсталу, но все-таки християнску віру, в котрой євангельскы истины все-таки мают місце и соббщаются народу; посмотте на роботу духовенства в народі, и вы увидите, што проповідуєся и усильно вкоренятся єдно — идолопоклонство: поднятие икон, водосвятие, ношение по домах чудотворных икон, прославление мощей, ношение крестов и т. п; но всяка проба розуміния християнства в його правдивом смыслі преслідуєся.

В жывый организм не можна положыти чуже вещество без того, штобы организм тот не пострадал от усилий освободится от вложеного в него чужого вещества и часом не погибал бы в тых усилиях. Який же страшный вред должны приносити уму человіка тоты чужы и современному знанию, и здоровому смыслу, и моральному чувству изложения учения по ветхому и новому завіту, вмавляны йому в тот час, коли он не може обсудити, а тымчасом принимат то, што йому передают.

На мойой памяти робочий русский народ стратил в большой степени знакы истинного християнства, котры прежде жыли в нем, и котры старательно изганяются тепер духовенством.

В народі жыли прежде (тепер осталися лем в глуши) християнскы легенды, приповідкы, передаваны с поколіния в поколіние, и тоты легенды, як легенда о Христі, котрый ходил по світі под видом бідного подорожного, о ангелі, котрый не повірил в боже милосердие, о глупом, котрый танцувал при корчмі, и приповідкы, як: “без Бога ани до порога”, “не в силі Бог, а в правді”, “жити до вечера и до віка” и т. д. — легенды, приповідкы были духовным кормом народа

Кромі того были християнскы обычаи: пожаліти преступника, подорожного, подати из посліднього бідному, просити прощения у обиженного.

Всьо то тепер забывают и оставляют. Всьо то замінятся тепер выучуваньом на память катехизма, о св. Тройці, молитвы перед науком и за наставников и царя и т. п. Так што на мойой памяти народ стаєся религийно все грубшым и грубшым.

Єдна часть, больша часть, женщины, остаются так само суєвірны (забобонны), як они были 600 літ тому назад, лем без того християнского духа, котрый перше проникал жытя; друга часть, знающа напамять катехизм — совершенны безбожникы. И всьо то сознательно робится духовенством.

“Но то лем так у вас в России”, — скажут на тото европейскы люде — католикы, протестанты. Думам, што тото само, коли не горьше, дієся в католичестві, с його запретом чытати евангелие, с його Нотр-Дамами, и в протестанстві с його праздностью дня субботного и библио-патриом, то єст сліпом віром в букву библии. Думам, што в той або другой формі, всьо тото саме и во всьом квази-християнском (в фальшивом християнском) світі.

Старчыт вспомнути на доказ того о ошуканстві запалюваняся в Єрусалимі огня в день воскресения, чому никто из церковных людей не заперечує, и о вірі в искупление, особенно енергично проповідуємой самыми послідными формами християнского протестантства.


ѴІІ

Но того мало, што церковне учение вредно своим нерозумом и неморальностьом, оно особливо шкодливе тым, што люде, котры вірят той наукі, певны того, што они жыют правдивым християнсюлм жытьом.

Люде жыют в безумной роскоши, при помочы богатства, котре громадят из трудов униженых бідных для себе и тоты свои богатства стережут стражами, судами, казнями, — и духовенство во имя Христа одобрят, освящат, благословит таке жытя, радит лем уділяти хоц маленку часть награбленного тым, котрых они без перестанку грабят. (Коли было рабство, духовенство всегда и всяди оправдувало го и не уважало на то, што рабство не мож погодити с християнством).

Люде, силом оружия, убийства, стремлят до своих личных и общественных корыстных цілей, и духовенство одобрят, благословит во имя Христа воєнны приготовления и войны. Не лем одобрят, но часто заохочат и находит, што войны, т. є. убийства, не противны християнству.

Люде, повірившы в тоту науку, не лем вовлечены таком науком в блудне жытя, но они певны, што таке их блудне жытя добре, и им не треба го зміняти.

Но и того мало: Головне зло той наукы в том, што оно так штучно переплетено с поверховными формами християнства, што люде, котры го испбвідуют, думают, што ваша наука, то єдине истинне християнство, а другого ниякого ніт. Вы не лем закрыли людям жерело жывой воды — бо як бы лем так было, то люде все-таки бы могли открыта тото жерело — но вы затрули го свойом науком, так што люде не можут принята иншого християнства, лем тото, котре затруте вашым толкованием його.

Християнство, котре вы проповідуєте, єст вщепление ложного християнства, як вщепление оспы и дифтерита, котре робит того, кому оно вщеплене, неспособным приняти правдиве християнство.

Люде, котры цілыми поколіниями установили своє жытя на началах противных правдивому християнству, а певны того, што они жыют християнскым жытьом — не можут уж вернутися до правдивого християнства.


ѴІІІ

И так, тото относится до людей, котры исповідуют ваше учение. Но кромі тых людей сут ище люде, котры освободилися от того учения, так званы невірующы.

Тоты люде, хоц они по большой части ведут жытя больше моральне, як люде, котры исповідуют церковне учение, но по причині того душевного зопсутя, котрому они подлегли в свойом дітстві, они по большой части вреднійшы для своих ближных, як люде, котры исповідуют ваше учение. Тоты люде особенно вредны тым, што будучы выхованы в свойом дітстві так само, як и всі несчастны люде християнскых обществ, — в церковном обмані, так соєдинили в свойом сознанию церковне учение с християнскым, што не можут отділити єдно от другого, и, коли откидают церковну науку, то разом з ньом откидают и християнску науку, котру церков скрывала.

Тоты люде, зненавидівшы обман, от котрого они так много пострадали, проповідуют не лем бесполезность, но зловредность християнства и всякой религии.

Религия, по их розумінию, єст остаток суєвірия, котре даколи было людям потребно, но тепер стало вредным. И потому, по их наукі, чым люде скорше освободятся от всякого религийного сознания, тым буде лучше для них.

Люде тоты проповідуют освобождение от всякой религии, а што они найбольше образованы и учены, мают авторитет среди людей ищущых истины, и потому они, сознательно ци несознательно ділаются самыми вредными проповідниками моральной роспущенности.

Так што, с одной стороны, так званы вірующы находят полне одобрение свойой дурной жизни в вашом учению, котре признає за согласны с християнством найпротивнійшы йому поступкы; с другой стороны, невірующы люде, вслідствие вашого учения придут к заперечению всякой религии, затерают всяку рижницу меж добром и злом, проповідуют учение неровности людей, егоизма (самолюбия), борьбы и подавления слабых сильными, як высшу доступну чоловіку истину.


ІХ

Вы, и никто другий лем вы, вашом науком, силом вмавляном в людей, причиняте тото страшне зло, от котрого они так жестоко страдают.

А найстрашнійше в том тото, што коли вы творите таке зло, вы не вірите в тото учение, котре вы проповідуєте, не вірите не лем во всі тоты установы, из котрых тото учение состоит, но часто не вірите ани в одну из них.

Я знаю, што повторяючы знане “кредо квия абсурдум” (вірю, хоц то глупость), многы з вас думают, што несмотрячы ни на што, они все-таки вірят во всьо то, што проповідуют. Но то, што вы скажете!, же вірите, што Бог єст Тройца, або што отворилося небо и глас божий заговорил оттуда, або, што Христос вознесся на небеса и зыйде з небес судити воскресшых в своих тілах всіх людей — нияк не доказує, штобы вы вірили в то, што было або буде то, што вы говорите. Вы вірите, што вам треба говорити, што вы вірите в тото, но вы не вірите, што было так, як вы говорите. А не вірите вы, потому што утверждение, што Бог один и три, што Христос улетіл на небо и приде оттуда судити воскресшых, — не має для вас ниякого смысла. Можна вірити тому, што душы умершых перейдут в другы формы жытя, перейдут в звірят, или тому, што уничтожение страстей или любов єст назначение чоловіка. Можна вірити просто в тото, што Бог казал убивати людей, або даже, што он не казал істи, и многому другому можна вірити, не представляющому в собі внутренного противорічия; но не можна вірити в то, што Бог в тот сам час и єден и три, што отворилися небеса, котрых для нас уж ніт, и т. п.

Прежны люде, котры установили тоты догматы, могли вірити в них, но вы уж не можете. Коли вы говорите, што вы вірите в тото, то вы говорите тото лем потому, бо вы употребляте слово “віра” в одном значению, а приписуєте му друге. Одно значение слова віра єст установлене чоловіком таке отношение к Богу и світу, котре опреділят смысл всего жытя и руководит всіми сознательными поступками чоловіка. А друге значение слова віра єст довірие тому, што передає знана особа або особы.

В первом значению предмет віры, хоц опреділение относится к Богу и світу по большой части береся уж установление прежде жывшыма людми — провірятся и воспринимали розумом.

В другом значению предмет віры, не лем приниматься независимо от участи розума, но при непремінном условию неупотребления розума для провіркы переданного.

На том то двояком значению слова віра основуєся того недорозуміние, по которому люде говорят, што вірят в установы, котры не мают смысла або заключают в собі внутренны противорічия. И потому то, што вы сліпо довірите своим учытелям, нияк не доказує того, што вы вірите в то, што не має смысла и потому не представлят ниякого значения ни для вашого воображения, ни для вашого розума и не может быти предметом віры.

Знаный проповідник Пер іДидон во встулном слові в свойой “Дорогі Исуса” заявляє, што он вірит не даяк иносказательно, а просто без всякых об’яснений, што Христос воскрес, вознесся на небо и сидит одесную отца.

А знакомый мні безграмотный самарский мужик, як мі оповідал його духовник, на вопрос о том, ци он вірит в Бога, просто и рішительно отповіл: грішный я, але не вірю. А невірие своє в Бога мужик об’яснил тым, што он не жыл бы так, як жыє, коли бы он вірил в Бога: и проклинаш, и бідному пожалуєш дати, и завидиш, и об’ідашся, опивашся, — ци я бы так робил, коли бы я вірил в Бога.

Пер Дидон утверждаєт, што он вірит и в Бога, и в вознесение Христа, а самарский мужик говорит, што он не вірит в Бога, потому што не исполнят його приказаня.

Ясно, што Пер Дидон даже не знає того, што таке віра, и лем говорит, што он вірит; а самарский мужик знає, што то таке віра, и, хотя и говорит, што не вірит в Бога, истинно вірит в него в том самом смыслі, который составлят истинну віру.


Х

Но я знаю, што доводы, звернены до розуму, не переконуют, — переконує лем чувство, и потому я оставляю доводы, а звертаюся до вас, кто бы вы не были: папы, епископы, архиєреи, священники др., — к вашому чувству, к вашой совісти.

Таж вы знате, што то неправда, чого вы учыте о сотворению світа, о бого-вдохновенности библии и много другого, и як вы осмілятеся учыти того маленкых дітей и взрослых неученых людей, котры чекают от вас правдивой просвіты?

Положте руку на сердце и спросте себе, ци вы вірите в то, што вы проповідуєте? Коли вы направду не перед людьми, а перед Богом, будете мати на памяти свою смертну годину, то вы не можете иначе отповісти собі, лем што не вірите. Не вірите вы в бого-вдохневеность всього того писания, котре вы называте священным, не вірите во всі ужасы и чудеса ветхого и нового завіта, не вірите в пекло, не вірите в беспорочное зачатие, в воскресение, в вознесение Христа, не вірите в воскресение мертвых, в троичность Бога (Тройцу), не вірите не лем во всі члены того символа, котрый выражат сущность вашой віры, но часто не вірите ни в один из них.

Невірие хотя бы в один из догматов, то уже невірие в непогрішимость церкви, котра установила тот догмат, в котрый вы не вірите. А коли не вірите в церков, то не вірите ни в один из догматов, ньом установленых.

Єсли же вы не вірите, єсли хоц лем сомніватеся, то подумайте о том, што вы робите, коли вы проповідуєте, як божеску, несомнінну истину тото, в што вы не вірите. И проповідуєте єй непрямыми способами. И не говорите, што вы не можете взяти на себе отвітственности за лишение людей тісного єдинения с великым або малым чыслом вашых єдиновірцев. То несправедливо. Коли вы до них вмовляте тоту исключительну віру, вы робите именно то, чого вы не хочете робити: вы позбавляте людей єдинения со всім чоловічеством, замыкате их в узкы рамкы одного свого исповідания и ставите их як уж не враждебно, то во всяком случаю отчуждение положение до всіх другых людей.

Я знаю, што вы не сознательно робите тото страшне діло; я знаю, што вы сами по большой части запутаны, загипнотизуваны, часто поставлены в такы условия, при котрых, коли признате правду — то значит, што осудите сами всю свою минувшу роботу, часами роботу десяток літ; я знаю, як трудно именно вам, с вашым воспитанием, особливо зо вспольном всім вам певностьом, што вы непогрішимы наслідникы Христа-Бога — перейти к трезвой правді и признати себе заблудшыми грішниками, котры робят одно из самых мерзкых діл, яке лем може робити чоловік.

Знаю всю трудность вашого положения; но, коли вспомнути слова признаваємого вами божественным евангелия о том, што Богу приятнійший один пакаявшийся грішник, як соткы праведников, то я думаю, што каждому из вас хоцбы он який стан посідал, все-таки лекше покаятися и перестати участвовати в том ділі, котре вы робите, як не віруючы, робити дальше.

Кто бы вы не были: попы, кардиналы, митрополиты, архиєреи, епископы, священникы, пасторы — подумайте о том.

Єсли вы належыте до тых духовных лиц, котрых в нашы часы к несчастью дуже много и то все больше и больше, котры ясно видят всю отсталость, нерозумность и неморальность церковного учения и, не віруючы в него, продолжаєте для своих личных выгод — священническых, епископскых доходов — проповідувати тото учение, то не утішайтеся мыслью, што вашу роботу можна оправдати тым, што она може быти полезна для толпы, для народа, котрый ище того не розуміє, што вы розумієте.

Кламство (ложь) никому не може быти полезно. То, што вы знате, што кламство єст кламство, знал бы так само тот чоловік из народа и был бы свободный от него, а в котрого вы вмовляте го. Мало того, што без вас он бы был свободный от кламства, он нашол бы тоту истину, котра открыта му Христом, и котру вы свойом науком скрывате от него, поставившы себе меж ним и Богом. Тото, што вы робите, вы робите не для пользы людей, а только ради своих честолюбивых, корыстных цілей.

А потому, як бы не были величественны тоты палаты, в котрых вы служыте и проповідуєте, и тоты облачения, котрыма вы себе украшате — ваше діло от того не робится ліпше. Што велико перед людми, то мерзость перед Богом.

И так, то для тых, котры не вірят и продолжают проповідувати ложь и поддержувати в ней людей. Но єст ище среди вас такы, а чысло их тоже все больше и больше, котры хотя и видят несостоятельность установ церковной віры в наше время, но не можут здобытися критично єй обсудити. Она была так сильно до ник вмовлена з дітства, так сильно поддержувалась в них окружающой средой и влиянием толпы, што они даже не пробуют освободится от ней, а всі силы свого ума образования употребляют на то, штобы хитроумными розумованиями оправдати всі несообразности и противорічия исповідуємого ними учения.

Єсли вы належыте до того розряду, хотя и меньше преступных, но зато ище больше вредных як первы, духовных лиц, не думайте, штобы вашы рассуждения успокоили вашу совість и оправдали вас пред Богом. Вы в глубині душі не можете не знати, што всьо, што вы бы ни придумували, не може зробити того, штобы неморальны рассказы священной истории, котры стоят в противности к знанию и розумінию людей, и установы никейского символа стали моральны, розумны, ясны, согласны с теперишным знанием и здравым смыслом.

Вы знате, што переконати в правдивости свойой віры своими розумованиями вы никого не можете, што ни єден свіжий, взрослый образованый чоловік, не воспитаный в дійстві в вашой вірі, не только не повірит вам, но або засмієся, або возме вас за душевно больного, коли услышыт вашы рассказы о сотворению світа, историю первых людей и гріха Адама и искупление от него людей смертью сын Бога.

Єдине, што вы можете зробити своими ложными, мнимо учеными розсуждениями, то тото, штобы на час, при помочы свого авторитета, удержати в гипнотическом подчинении ложной вірі тых, котры пробуждаются от того вмовления той віры и готовятся освободитися от ней.

Тото вы и робите. И то дуже зле діло. Вмісто того, штобы употребляти свои силы ума на то, штобы освобождати себе и другых людей от того обмана, в котром вы разом з другыма находитеся и от котрого терпите и вы, и они, вы употребляте свои умственны силы на то, штобы ище больше запутати себе и другых.

Вам, духовным особам того розряда, треба не запутувати себе и другых неясными розсуждениями, не старатися доказати, што истина — то тото, што вы уважате за истину, а, напротив сділайте усилие над собом и провірте приняты вами за истину вірования по требованиям простого и здравого смысла. И ничого больше вам не треба, лем искренно поставити собі тоту задачу и вы в тот час опамятатеся от того гипноза, в котром вы находилися, и вам ясно стане тото страшне заблуждение, в котром вы до сего часу находитеся. Так тото для того второго, в нашы часы дуже великого розряду розумующых, найбольше, шкодливых духовных особ.

Но єст ище, найбольша часть простодушных духовных особ, котры николи не усумнились в истині той віры, котру они исповідуют и проповідуют. Тоты люде або николи не думали о значению и смыслі тых установ, котры переданы им от дітинства, як священна божеска истина, або, коли думали, но так не привыкли самостоятельно мыслити, што не видят в них несообразностей и противорічий — або, хотя и видят их, то до такой степени притиснены повагом церковного предания, што не сміют иначе думати о том, лем так, як вірили прежде жывшы и теперішны церковники. Люде тоты успокоюются звычайно мысльом, што церковне учение, правдоподобно, достаточно об’яснят тоты несообразности, котрих они не можут розобрати по причині недостаточного богословского образования.

Єсли вы належыте до того розряду людей, искренно и наивно вірующых, но готовых повірити и не видящых до того перешкоди, — кто бы вы не были: Ци уж дійствующы духовны особы, ци ище готовящыся к духовному стану молоды люде — остановтеся на час в свойой роботі, або в свойом приготовлению до той роботы и подумайте о том, што вы робите або хочете робити.

Вы проповідате або хочете проповідати людям таку науку, котра опреділит для них смысл жытя, опреділит його ціль, укаже признакы добра и зла и даст направление всей их діятельности. И проповідате вы тото учение не як всяке людске учение, над котрым можна розсуждати, а як учение открыте самым Богом и потому не подлежаще обсуждению; и проповідате вы тото учение не в книгі або простой бесіді, а непремінно або дітям, коли они не можут розуміти значения того всього, што им передаєся, а в тот сам час они тото принимают и запечатлівают, — або взрослым необразованым людям, котры не мают возможности обсудити того, што вы им предаєте.

В том вся ваша діятельность, и до той діятелыюсти вы готовитеся.

А што, як тото, што вы проповідуєте або хочете проповідувати, — неправда?

Ци, по вашому, о том не можна думати? Але коли вы подумате о том и поровнате своє учение с другыми учениями, котры так само уважаются за єдины истинны, поровнате його с вашыми знаниями, зо здравым смыслом, — одным словом, без сліпого довірия, а свободно обсудите го, — то вы не можете не увидіти, што тото, што вами выдаєся за священну истину, не лем не єст священна истина, а єст лем отстале суєвірне учение, котре так само, як и другы подобны учения, поддержуєся и проповідуєся людми не для добра своих братов, а для другых цілей. А скоро вы тото порозумієте, то всі тоты из вас, котры серьозно смотрят на жытя и прислухуются до свойой совісти, не будут уж в состоянию продолжати проповідати тото учение або приготовлятися к тому.


ХІ

Но што буде с людми, єсли они перестанут вірити в церковне учение? Ци не буде то горше? — слышу як звычайно.

— Што буде, єсли люде християнского світа перестанут вірити в церковне учение? А буде то, што людям християнского світа будут доступны не лем єврейскы легенды, но религийна мудрость всего світа. Буде то, што люде будут вырастати и розвиватися з неперекручеными понятиями и чувствами. Буде то, што люде, откинувши приняте по довірию учение, установят розумне и отповідающе их знаниям своє отношение к Богу и признают выплывающы из такого отношения моральны обовязкы.

Ци не буде горше для людей? — Єсли церковне учение не истина, то якже може быти горше для людей от того, што им не буде проповідуватися кламство, яко правда, а ище тыма крутацкыми способами, котры для того употребляются?

— Но люде из народа грубы и неучены, и тото, што непотребно нам, ученым людям — так говорят — може быти полезно и даже конечно грубому народу.

Єсли всі люде ровны, то всі идут том самом дорогом, от темноты до світла, от невіжества до знания, от кламства до правды. Вы шли том дорогом и пришли к познанию неправдивости той віры, в котрой вы были выхованы. Якым же правом вы хочете остановити другых людей на той дорогі?

Вы говорите, што хоц вам уж непотребный тот корм, но он потребный массам. Но ни єден розумный чоловік не возме на себе опреділити тілесный корм другых людей, як же рішити, и кто може рішити, який духовный корм потребный массам, народу?

Тото, што вы видите в народі потребность того учения, нияк не доказує того, штобы треба го было давати. Єст потребность к вину, табаку и другы, горшы потребности. Головне то, што вы сами, вмовлюваньом возбуждате тоту потребность, а потом том потребностьом хочете оправадати свою роботу. Лем перестанте возбуждати тоту потребность, и єй не буде, потому што як у вас, так и у всіх людей не може быти потребности в кламстві, а всі люде всегда шли и идут от мрака к світлу, и нам, стоящым ближе к світлу, треба старатися сділати го доступным другым, а не заслоняти го.

— Но ци не буде от того горше, што мы, учены люде, моральны, желающы добра народу, по причині возникшых в нашой душі сомніний, оставиме нашу діятельность, а міста нашы займут грубы, неморальны люде, равнодушны к народному добру! — слышу я послідне возражение.

Без сомніния, што коли ліпшы люде покинут духовный стан, то станеся то, што церковна діятельность, котра найдеся в грубых, неморальных руках, буде все больше роскладатися и открывати свою лживость и зловредность. Но от того не буде горше, потому што упадок церковной организации совершатся и тепер, и то єст одно из средств освобождения народа от того обмана, в котром он находится. И потому чым скорше тото освобождение приде через выход из духовного стана просвіщенных добрых людей, тым то ліпше. И потому, чым больше буде покидати духовный стан просвіщеных, добрых людей, тым то ліпше.

Так што, с якой стороны вы бы не смотріли на свою діятельность, то тота діятельность — всегда вредна, и потому всі тоты из вас, котры ище боятся Бога и не заглушили совсем свойой совісти, не можут зробити нич другого, лем употребити всі свои силы на то, штобы освободитися от той ложной установы, в котрой бы находитеся.

Знаю, што многы из вас связаны родинами або зависят от родителей, котры требуют от вас продолжения начатой діятельности; знаю, як трудно для вас отказатися от почетного стану, от богатства, або хотя от обеспечения себе и родины средствами для продолжения привычного жытя, и як больно идти против любящых родных. Но всьо лучше, як ділати діло, губительне для свойой душы и вредне для людей.

И потому, чым скорше и певнійше вы покаєтесь от свого гріха и застановите тоту роботу, тым буде лучше не лем для людей, але и для вас самых.

Вот тото я хотіл, находячысь над гробом и видячы ясно головне жерело людской біды, сказати вам, и сказати не для того, штобы открывати и осуждати вас (я знаю, як незамітно вы были вовлечены сами в тот соблазн, котрый зробил из вас то, што вы сте), но для того, штобы помочы избавитися людям от того страшного зла, котре творит проповідь вашого учения, скрывающого истину. А разом я хочу помочы и вам пробудитися от того гипноза, в котром вы находитеся, часто нерозуміючы преступности свойой діятельности.

И най вам поможе в том Бог, котрый видит сердца вашы.



Ясная Поляна, 1 ноября, 1902 г.

ЛЕВ ТОЛСТОЙ.

HellEnd

[BACK]