Березка

Разбрелись по широкому, белому свету Русины, сражавшиеся за свободу и честь русской земли, и Владимир Иванович Брояковский вернулся в родное село, представляющее собою картину нищеты. Там, где раньше стояли опрятные, бедные хаты и хозяйские постройки, зевали вонючие ямы с гноем, сором, заржавелой проволокой. Население уютилось в сырых землянках, похожих на козачьи курени.

Был чудный, весенний вечер. Солнце клонилось к закату.

Владимир Иванович прошел по кладке речку, прошел яр-кручу и остановился на кладбище, заросшем тонкими лозами, свистящими вербами и пушистыми ивами. Еще жужжали и бренели обремененные восчинoй мушки, и где-то, укрывавшись в кустах, пробовал свой первый голос залетный соловей, великий баян весны. Яркоцветистый ковер яскиря и лотачья дышал пресным ароматом. Вдруг кладбище огласилось звонкой песенкой:

Чом береза сумна, не весела,
довгі коси роспустила?
Як-же мені веселою бути?
Підо мною стояли рекрути,
шабельками гиля обтинали,
зпід коріня воду добували
.

Захваченный чудесным напевом, Владимир Иванович насторожил все свое внимание. Более шести лет он не слышал таких трогательных звуков. У стройной, дробнолиственной березки стояла такая-же стройная девушка, босая, с красным платком на голове. Он подошел к ней. Красный румянец вспыхнул на ее лице, и она вскрикнула восторженно :

Дядя, Володя!

Она бросилась ему на шею. Неожиданная встреча с горячими поцелуями девушки взволновала его, взбудоражила. Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Кто-же ты такая и чья ты?

Дяденька, вы меня не узнали? Я-же Настася Петра Ковалишина!

Вдруг перед Владимиром Ивановичем появились, словно из-под земли: Петро, хороший, умный и трезвый крестьянин, его жена Евфросиния, трудолюбивая и грамотная женщина, и их единственная дочка Настася. Одну свою светлицу Петро отступил на русскую читальню, куда почти каждый вечер заходил Владимир Иванович, тогда молоденький студент. Настася садилась ему на колени, дядей называла. Какая-же она сегодня красавица! Как совершенно изменилось!

— Ты та щебетушка Петра Ковалишина? А что с ним?

— Убит, дядя! Пришли немцы, велели вырыть яму, связали веревкою и расстреляли. Вот эта березка на их могиле!

В очах девушки блеснули две слезинки. Владимир Иванович хотел сказать слово сострадания, но не нашел его и спросил:

— А мать твоя?

— Мама умерли в немецком бараке. Там и ваша мама померли.

Настася не выдержала и зарыдала, как ребенок. Уста ее тряслись, и слезы текли ручьями.

— Не плачь, Настася! Не надо плакать! У кого-же ты, сиротка, живешь теперь?

— У тети Марины! Мы вместе приехали из чужбины.

Настася вытерла лицо запаской и тихо успокоилась. Владимир Иванович отвел дух. Он чуть-чуть не заплакал вместо с разжалобленной девушкой.

— А вы, дядя, где бывали?

— Серденько, где я бывал! Толкала судьба по широкому свету, по разным краям. Я и не надеялся увидеть еще родное село.

— Как плакала за вами и молилась за вас ваша мама в бараках. И я молилась вместе с нею. Мы чувствовали, что не легко вам живется.

Всевозможные чувства рождались в душе Владимира Ивановича, но такого могучего чувства, как сейчас, он не испытал еще никогда. Это было нове чувство, вызванное сердечностью, откровенностью, любовью девушки. Вдруг он понял, что без нее его существование было бы лишним, что она именно была тем ангелом-хранителем, который, выводил его невредимым из всех опасностей и битв. Он обрел свой клад, искаемый в свете, нашел свое счастье после стольких поисков, странствований и приключений.

— Настася! И ты сирота, и я один без родных. Нам будет легче переносить тяжести и превратности жизни, когда мы будем вместе.

— Дядя, я вас ждала! Я знала, что вы вернетесь. Вы меня не узнали, а я вас узнала по походке, по очам, по всему, ибо еще девчонкой я вас полюбила, когда я сама шла на руки, на колени к вам.

Настася припала лицом к груди Владимира Ивановича. Он обнял ее гнучкий стан. Она прильнула к нему, как голубка, осененная невысказанным счастьем..

На второй день был составлен брачный протокол у о. Кирилла. Свидителями были Онуфрий Шумибуря и Максим Чапенко, Настасины родственники. Старый священник, несмотря на униатскую реверенду, строго придерживался правил восточного обряда. За свои русские убеждения он прошел через немецкий ад в Талергофе и Вене. Он обнял Брояковского, лучшего своего помощника на народной ниве, как родного сына.

— Откуда Бог привел?

— Из Карпат, батюшка!

— Єх, бедная ты Русь наша! Сколько жертв и крови! Чай, офицером там были?

— Да, батюшка! Боролся, и все даром! Русского знамени не отстоял.

— Не даром, сын мой, не даром! Русь не может погибнуть; она бесмертная, вечная! Пройдет болезнь, Русь подымется и покажет себя с лучшей стороны. А выбор в подругу Настаси, дочери нашего незабвенного Петра, благословлю от всего сердца. Единение с народом — это единственный правильный путь к возрождению Руси. Постараюсь заехать к вам на свадьбу.

Свадьба была назначена на воскресение зеленых святок, т. е. сошествие св. Духа. Зеленые посевы лоснулись по нивам, гнулись волнами под теплым ветерком и жаворонки звенели в синеве. Как маки цвели девчата, и царицей среди них казалась Настася в венке и лентах. Много народа было на венчании; много знаменитых гостей собралось у дяди Онуфрия Шумибури на веселье; много трогательных песен выспевали подружки Настаси; много прочувствованных слов о русской земле высказали о. Кирилл и сам жених Владимир Иванович. И тут-же было решено обновить читальню, взяться сызнова за просветительную работу.

Мало-по-малу село отстраивалось, раны войны залечивались. Владимир Иванович Брояковский был избран старостой. Вскоре все дороги, колодязь, кладбище были приведены в порядок; была открыта читальня, и был основан кооператив, т. е. бакалейная лавка на ко о пер активных началах.

Вся эта кипзшая работа русского села совсім не на руку была польской власти, заграбившей Галицкую Русь. Первые подняли крик ревнивые ксендзы доминикане: мол, схизма и большевизм поширяются. Брояковский был смещен; его место занял латинник, т. е. исповедник римо-католического вероисповедания, Доминик Коцур, пьяница и мошенник. Учителем был назначен поляк шовинист Каетан Паплюжинский, педагогика которого сводилась к бичеванию русских ребят. Мерка терпения крестьян перелилась чрез край, когда в селе появились поселенцы из мазуров. Наехавшие чужинцы затребовали подвод для перевоза своих пожитков. Крестьяне напали на них и прогнали из села. Для подавления “большевистского бунта” в село был послан ескадрон язловетких уланов.

Началась пацификация.

Село, неуспевшее еще отстроиться, подверглось ужаснейшим обыскам и реквизициям. Польские “храбрецы” били детей и матерей, брали на пытки парней, сгоняли на издевательские допросы мужчин, членов читальни и кооператива. Владимира Ивановича Брояковского, как зачинщика бунта, они заковали в железные колодки и бросили в сарай. Между тем, голодные мазури взялись грабить все, что им только казалось полезным: зерно, платья, обувь, сохи, возы, скот и домашню птицу.

Под вечер не стало людей в селе. Все разбежались, куда глаза глядели. Не бежала одна только Настася. Как рыбка, она кидалась панам в ноги и просила о помиловании мужа, просила напрасно; крутыми канчуками они прогнали ее от себя. В полночь разыгралась в сарае кошмарная трагедия. Палачи набросили на пленника мокрое рядно и саблями зарубили его. На рассвете помки богатырей “кокошьих битв” уехали на своих игривых лошадях, обвешанных курами, утками, гусями и прочим крестьянским добром.

Село отдохнуло, словно ангелы мира спустились с небес. Ужасной представилась кровавая картина. Тело Владимира Ивановича было изорудовано до неузнаваемости. Не одна Настася, все рыдали, и никто не мог проговорить от слез. Сим разом не нашел слова даже о. Кирилл; он вытирал слезы платком, как все прочие. Он знал и все знали, что с ним случилось бы то-же, если бы не то, что он по делам церкви выехал в митрополию.

Густою толпою повалил народ с хоругвами, крестами, иконами и венками через речкуна кладбище под березку.




[BACK]