Мгр. Е. Д. Яновицая (Лавришь)
Талергоф — Мгр. Е. Д. Яновицая

В тот час, коли я пишу тоты слова исполнятся двадцет пять літ с часу торжественного открытия во Львові на Лычаковском кладбищи так называємого “Талергофского памятника”, — посвященного памяти жертв німецко-австрийского террора, пострадавших за свои прорусскы убіждения в рокы первой світовой войны.

Як извістно, в концентрацийны лагери Талергофа, Терезина и другы были загнаны по вражескым доносам десяткы тысяч русскых галичан, из котрых многы нашли свой послідный приют на так званом “кладбищі под соснами”. То были преимущественно просты русскы селяне, виновны лем в том, што дома у них читалися книгы Пушкина або Гоголя, што у них были русскы молитвенникы. Всю их вину составляло тото, што они принадлежали к галицко-русскым общественным организациям або же молилися в православной церкви... В тоты лагеры был заключений цвіт галицко-русской интелигенции, многочисленны представителі галицко-русского духовенства, — як православного так и греко-католического.

Памятник сооружался по всенародной подпискі, он производит больше впечатліние несмотря на свою, поражающу строгостью линий, простоту. Памятник украшат символический барельеф: двуглавый орел (символ двуединой австро-венгерской монархии), терзающий Русь.

Русский Голос
Варшава 10.8, 1959. № 15.

* * *

І. Заключение в Мединичах

О Талергофі писали немногы. Во Львові до войны вышло из печати лем два издания Талергофского Альманаха І и ІІ част.

Мні хотіло бы ся подчеркнути тоту сторону той “юдоли горя и слез”, о котрой молоде наше поколіня мало знає, а што для истории має своє значение.

В своих воспоминаниях я коснуся только того, што лично пережила или виділа — собственными глазами.

В Талергоф я попала с транспортом из Дрогобыча, в котром на 850 людей было всего четырі дівчины. А именно: дві сестры Сушкевич из Стебника коло Дрогобича, (мои подругы по гимназии в г. Холмі - люблинском и молодша дочка Николая Лютика из Ролева, тоже дрогобычского округа, Параскевия Николаєвна Лютык. Сушкевичи были арестованы разом со своим старшым братом, студентом политехникы, котрый в послідствии погыб на италиянском фронті. Старша из них, по имени Анна и сейчас жиє в Стебнику, замужна за Куликом, молодша Мария умерла от тифа по повороті из Талергофа.

С третьом арестованом, Параскевиом Лютик, мы часто сообщалися перед первом св. войном, ище коли я училася в Дрогобычи, а затым на вакациях, коли я училася в России. Лем мы дві из женского пола участвовали в труппі гимназистов из русской бурсы в Дрогобычи, роз’ізжаючи по окрестных селах с представлениями в пользу бурсы. Тото, очевидно, знали наши власти хорошо потому што, коли в одну из неділь приіхала ку мні в гості Параскевия Лютык, то не заставши мене уж дома, подошла к тюрмі в Медыничах, штобы увидіти мене через вікно. Там она была арестована.

По дорогі ко мні она встрітила жандарма “украинца” (мазепинца) по фамилии Бойко. Тот не был в службі, но видячи в Медыничах Лютык, он побіжал домів, взял ружие и подошол к стоячой около забора Лютык и сказал: “именем права вы арестованы”. Ждал, штобы тота направилася в тюрму. На єй вопрос — “за што?” — Бойко отвітил, “што йому извістно як она — Лютык — передавала для Лаврыш чеколяду, а то зовсім выстарчат на то, штобы и вы сиділи там, где уж тыжден сидит она”.

В тых днях дома был арестованый и єй отец.

Я уж была арестована разом со своим отцом около 15 августа 1914 года в селі Летні, где мы постоянно жили, пятью жандармами, рано о 9 годині и перевезена в тюрму в Медыничах, где просиділа десят дней. В тот час приходило под тюрму масса всякых “паненок и паничей” не лем медыницких, но где-то аж из Раделич, за 15—20 верст, як мні потом розсказували, посмотріти на опасну шпионку — гимназистку.

Всі они были любопытны, што робила я цілый день. Я же произносила наизусть всі заучены давно стихы и, правду повісти, была дуже рада, што их в свой час так много выучила; співала голосно русскы пісні. Послідне барз злило жандарма Бойка, котрый передавал даже через начальника тюрмы, штобы я співати перестала. На тото я просила передати жандарму, штобы он указал мні закон, забороняючий співати невинно заключеной.

Я сиділа сама єдна. Лютык сиділа в Медыничах лем пару дней и то Бойко приказал закрыти єй отдільно от мене.

Но співала я лем первы дны, пока не было в тюрмі только я, отец и г-н Антоний Безсметюк из Медынич. Коли же с каждым дньом послі 20 августа стали приводити все больше и больше мужчин, а приносящы им пожыву женщины напротив мойого окна штоденно барз плакали, я рішила попросити начальство, штобы мене одну повісили за всіх, а их штобы выпустили. Но начальник тюрмы надо мном посміялся. То был тоже русский человік, котрый познакомился со мном на улици случайно за нісколько дней до мойого ареста.

На жаль я не памятам його фамилии, штобы на том місци подчеркнути його хороше к нам отношение и особенно поблагодарити за тоты обіды, котры он штоденно присылал мі свойом женом из домашньой кухні.

Напротив мойого окна в тюрмі находилася квартира начальника суда, тоже русского у котрого была племяница. Она штоденно посылала фрукты — сливы, яблка. Ни с начальником, ни с його племяницом я не была знакома, як в Медыничах я вообще не знала чиновников. Я приізжала только на вакации и кромі участия в общественной роботі, интересовалася только книгом.

Єднак племянница начальника суда прислала мі сливы, завинуты в газету. На газеті был нарисований квіток, к которому я уж в Талергофі подобрала цвіты, вышиваючи його на дорожкі на стол. То был первый узор в Талергофі, по котрому потом вышивали всевозможны рукоділия, почти без исключения женщины, попавшы в Талергоф из другых містностей Галичыны. На выставкі талергофскых робот в Ставропигийском музеи во Львові в 1934 году можно было увидіти много хризантем на разных рукоділиях; тот первоузор переснимали от мене в началі, за неиминием другых.

Я не стану описувати того ужаса, якый произвел на мене арест мой и отца. Я помню хорошо, як идучи дорогом из Литни в Медыничи в обществі 5-ти жандармов, двох спереду и трьох с заду, я старалася поддержати на духу отца, оставившого дома любимую жену и четверо малых дітей, из котрых я была старшом.

“Ничого печалится — говорила я отцу, — єсли мы такы важны, што даже Австрия нас боится, то скоро, видно, тут будут русскы”.

Радуючися тым мысленно, я подняла голову вверх, и с полным достоинством ступала вперед, оглядуючися по сторонах и отвічаючи на поклоны встрічных односельчан. Видя по дорогі, што отец мой всетаки печален я сказала йому: “уміли мы разом ходити и іздити на всякы общы собрания нашых читалень, на открытие памятника, павшым в борьбі на выборах горучан, так треба тепер не показати врагам нашого уныния, а гордо сносити страдания за нашу русску идею потому, што кромі любви к Руси за нами ніт ниякых переступлений”.

Послі пол годины мы нашлися в медыницкой тюрмі. Мене одну дали в камеру, из котрой перед пару днями выпустили цыганку. Тюфяк на лужку был до того грязень и окровавлен, што я цілий час сиділа на його краю на своим палті дньом и ночом, не сміючи лячы на нього. На стінах мойой камеры было написанно: — тут пювісилася цыганка.

Правда ли то я так и до сих пор не знам. Но, сознаюся, первы ночы я всетакы порядно тряслася.

В один из тых дней, коли я сидячи вздримнула, снилося мі, што я вижу три большы сонца. Я начала их считать и рішила, што два сонца цілы, а третьому бракує одной четверти. Удивляло мене тоже, што сонца тоты всходят не на востокі, а чом то в западной стороні неба. Коли за пару дней нас выпустили гуляти на подворец тюрмы, я все ище была под впечатлінием свойого сна и розсказала його товаришам недоли. Селянин Иван Попик, предсідатель русской читальні в Медыничах, объяснил мі, што сонце означат год и добавил, штобы лем не пришлося вам стілько просидіти в заключению. Сон, як потом оказалося, был віщым. Я просиділа с отцом в заключению ровно два годы и девят місяцов.

Дны выдавалися годом. Одну ноч я совершенно не спала. У мене было впечатліние, што где то далеко один за другым ударяє гром. Рано я довідалася, што то так направду чути было выстрілы тяжелых орудий, як потом мы довідалися, под Красником.

Я радувалася. Скоро прийдут русскы и нас освободят. Но радувалася я недолго.

На другий ден нас розбудили рано о 6 годині и без сніданку казали собиратися в дорогу, но где — никто из нас не знал.

Из дому я захватила с собом, так на всякий случай, штырі кошелі для себе, одну сміну білля для отца, гребін, щітку, мыдло и даже кусок конгрески — материяла и ниткы. Все тото поміщалося в деревяной коробкі. Видівший тото Бойко пришол в ярость и заявил, што ниякых річей с собом брати неможно. — Прошу показати мі параграф закона, где сказано, што я не мам права взяти с собом своих особистых річей — сказала я жандарму и, не ожидая отвіта, пропхалася през двері на улицу.

На улиці стояло уже приготовленых сім подвод, так як всіх нас к тому часі было уже тридцет пят особ, в том числі пятнадцет селян из Літни, остатні из другых окрестных сел. Около подвод стояло масса народа, особенно женщин, котры на наш вид и усаживание по возах подняли такой вой, што казалося нихто уж из нас не увидит больше остающихся. Прямо, як помішанная, кричала и рвалася к мужу жена Попика Ивана из Медынич. Она оставалася дома с 4-ми дітми; старший сын только што одышол на войну, а тепер заберали єй отца — кормителя. Єй оторвали от воза, на котром жандарм усадил мужа.

С нами разом вывозили г-на Андрейчука, чиновника містного суда, дві дівкы котрого были воспитанницами Пансиона о-ва “Русских Дам”, а сын —воспитанником бурсы “Народного Дома” во Львові. Жена Попика и Андрейчуки жили недалеко от тюрмы потому, видно, так скоро узнали о том, што нас увозят и як хто схватился с постелі так и прибіжал к нам.

Всі четверо Андрейчиков шмарилися к отцу, прощаясь с ним, як потом оказалося на всегда. Они отчаянно кричали и плакали и, видно, под тым впечатлінием вся толпа, провожавша нас, заплакала наголос. И ку мі шмарилися Андрейчукы, стали обнимати мене, — но ту уж и мои нервы не выдержали. Я розплакалася и то так, што больше пол годины не могла встримати слез, як не старался успокоити мене отец.

Мы давно уже выіхали из Медынич и іхали по шосі к Дрогобычу из котрого, як на ладони, видно было наш дом, так замітно выділявшийся среди другых на горбочку. И покаль я виділа свой родный дом, то мысленно прощалася с ним и со всіми тыми, котры в ньом осталися, и котрых я другий раз коли не будь увижу? Так заіхали мы в Дрогобыч, где ожидала нас настояща Голгофа.


ТРАНСПОРТ ИЗ ДРОГОБИЧА ДО ВАДОВИЦ КОЛО КРАКОВА

В Дрогобычі завели нас на подвіря суда, по Стрийской улици. Ту мы застали уж массу арестованых из самого города и уізда. Срєди них оказалися и мі лично знакомы: поміщик села Унятыч Антоний Крисков, отец Єднакий из Нагуєвич, г-н Кушнир из Дрогобыча — чиновник магистрата, г-н Шустколейовец — служивший на желізной дорогі и дві мои подругы Сушкевичи.

Ту уж мы четырі дівицы держалися разом, а то, хотя мы с П. Лютик и іхали из Медынич больше двадцати верст, но жандарм Бойко, сопровождавший нас, ни за што не позволил нам сісти разом, як мы хотіли, а грубо розділил нас, усадовивши на разных подводах.

Срєди нашой пестрой арестованной толпы 850 человік, в том числі нас четирі дівкы (остальны всі мужчины), різко выділялася фигура воєнного капитана, як шептали тогды, чеха, котрый суетился о отправкі арестованных на містный вокзал.

Веліли стати осемками. Я виділа, як внимательно розсмотрювал нас капитан-комендант, забрал нас четырі с передных рядов и уставил в середину транспорта так, што с єдной стороны с краю нас было двоє мужчин и с другой.

Послідне мене удивляло, но коли мы вышли из подворца суда на улицу, и нас окружила неистовая толпа дрогобыцких жидков обого пола, я поняла, почому так а не иначе уставил нас комендант. Проходя мимо каменного забора суда, я замітила на нім свою давну сусідку из Дрогобыча. Увидівши мене, она заламала рукы и сказала: “попатжцє сє и Лаврышувна мєндзи німі, таж то таке пожондне дзєцко”.

Мене удивило замічаниє сусідкы, с котром я даже лично не была знакома. А коли, учившися, жила в Дрогобычи, виділа єй лем через окно свойой комнаты.

На улици Стрыйской посыпалися на нас камені, фляшкы. Недалеко от вокзала мы встрітили дивизию, отступающих с сіверного фронта, мадяров. Наш капитан ганял из конца в конец, но не смотря на тото одному мадяры шабльом обрізали ухо, многых побили. Мене в общом смятении повалили на землю, но, шагавший рядом со мном, отец на час поднял мене. Я поранила собі лем праву руку на котру наступила поваливша мене лошадь, — на ней сиділ мадьяр.

Нас усадили в поданый товарный поізд. В вагонах тых возили угель. Двері и окна в них закрыли наглухо т. к. мадьяры метали в вагоны каменями и цеглами.

До Вадовиц мы іхали три добы. За цілий тот час нам совсім не давали істи, а свойого мы не мали, даже воды невільно было достати на станциях.

В городах нас встрічали с большими овациями, в роді: “здрайцы, москалфили”. Коли мы просили воды, кричали: “даць ім смолы горонцей” и т. п.

В Самборі к нашому поізду присоєдинили вагон біженцов со Львова. Ище в Дрогобычи мадяры и жыдкы зробили надпис на нашом вагоні: “тут идут четырі попадянкы”, на жаль, ни єдна из нас ньом не была. На всевозможных языках, по мадярскы — неть кишасонь; по польскы — чтери попадянкі”; по німецкы — фир фрейлейн; по чески — чтежи слечны и т. п. Всьо тото было выписано великыма буквами на всіх чотырьох сторонах вагона.

Якыса то пані або панєнка из вагона убігающих со Львова выходила на каждой станции, где долше задерживался поізд, и орала во всю глотку, показуючи на наш вагон: “там ядом панны зас... кур..., шматы”.

Благодаря єй все внимание собиравшися на станциях толпы все было обращене на нас. Мы ховалися по углах, но толпа требовала, штобы мы показувалися в дверях, што иногда мы, во избіжание худшего, должны были ділати. На счестья жениху П. Лютик, іхавшому рядом с нами в вагоні — Юлияну Киндю, пришла в голову хороша мысель. На одной из станций львовска панна вышла из свойого вагона, штобы по обыкновению звернути увагу на нас несчастных, голодных, невыспаных, бо и сісти в вагоні не было міста. Нас было 45 лиц и два вагоно-вожатых солдатов. Вагон был от угля и мы всі похожы были послі суток такой дорогы скорше на чортиков чым на дівкы. Киндий сміло выставил из вагона голову и сказал львовянкі: “ты, панна, с тройгем дзеці я знам цє добже зе Львова”. Толпа уже больше заинтересовалася ньом , а она, спряталася в свой вагон, больше из него для указаний на нас не выходила.

Но кошмарна встріча готовилася для нас на вокзалі в Новом Санчі. К приходу нашого поізда на вокзалі находилися 20 пяных офицеров. Тоты, прочитавши надписы на нашом вагоні, подошли к дверям и стали кричати: — “за крев наших браці пусьцьцє нас до тых панєнек”. — Сопровождаючы нас два солдаты, из котрых єден был Лазурко из Стебника около Дрогобыча, двоюродный брат Сушкевичей, заступили им дорогу в наш вагон. Они говорили пяным, што не сміют нас выдати т. к. мают приказ доставити нас живыми на місце, а там нас повісят. Но офицер крикнул солдату: — “ты, видно, пташек также недалеко од них ушедл, ты певнє такі сам здрайца як оні”, — стал настоювати на свойом. Офицеры выдячи, што не помагают грозьбы, стали предлагати двом нашим конвойным піти за тот час в ресторан на пиво, даючи им грошы.

Момент был кошмарный. Нас розмістили товаришы недолі по всіх четырьох углах вагона, стараючися заслонити нас собом.

Я не памятам, што говорилося и творилося послі того около вагона. Сознаючи, єднак, што сейчас може произойти дашто страшне я рішилася ту же заколоти себе шабльом изнасиловавшого мене воєнного. В своих угрозах офицеры добивалися опреділенно одного — изнасилувати нас “за крев их браці”.

Посмотрівши на двері, я со страхом замітила, што солдат Лазурко выходит из вагона, до того он штыком заступал к нам вход. Сидячи в куті под лавочком, я буквально стратила сознание. Коли я зас начала соображати, перед вагоном роздавалися револьверовы выстрілы. Двері и окна были наглухо закрыты.

В вагоні гуділо от каменів, фляшок, цегол, выстрілов. Их метали в отмістку за тото, што вызванный с переднього вагона Лазурком начальник транспорта с револьвером в рукі, выстрілив предварительно три раз в воздух, приказал офицерам розыйтися.

Капитан пригрозил им, што должен буде стріляти в них т. к має приказ доставити нас до висілицы живыми. В Новом Санчі поізд наш должен был долше задержатися. Конвоирующы нас солдаты обіцяли купити што небуд съісти тому, хто даст грошы, а тым, котры грошей не мали, (як мі), принесут воды в фельдфляші.

Но напрасны были наши ожидания и надіи отримати хотя бы воды.

Видячи, што компания, подвыпившых перед отправком на фронт офицеров не унимаеся, капитан приказал машинисту рушити в дорогу поізд.

Потом поізд задержаный был в открытом полі, но о 11 год. в ночи и так ничого істи не нашол бы. Послі ново-сандецкой истории мы уж дверей не открывали. В вагоні были открыты лем маленькы вікна; вагон, як я уж вспоминала, был товаровый.

На дворі была ясна ноч. Місяц спокойно с высоты вызерал, здавалося, на измучены, страдавшыся лица невинных людей уж третю ноч путешествующих в такых условиях.

Насувался товдиль вопрос: за што так мучат нас? И в отвіт на тото щемили назойливо мысль слова защитника Ераста Солянского в ище неизгладившимся в памяти процесі 1913 года. Коли Е. Солянский, защитник Семана Юрьевича Бендасюка, сказал меже прочим: “тот достойный человік винный, так, винный в том, што полюбил идею, а идею без страданий любити не вільно”.

Слова тоты, почуты мном на политичном процесі были мі поддержком и утішением не лем в нашой полной кошмаров дорогі, но и в послідующом почти трьохлітном заключении.

В тот час моих печальных розмышлений некотры, сідячи, дремали.

При ясном освітлении місяца очи мои, поневолі, стали розсмотрювати, хто як себе веде.

Добавити треба, што история в Новом Санчі и всі частіше роздающися слова о том, што гдеси то висілица жде нас, убили окончательно всяке настроєние и охоту к жизни даже в самых молодых и безстрашных, як пишуща тоты строкы.

Напротив мене, под стіном, увиділа я, лежащу на лавкі, П. Лютик. Она была бліда, як полотно. Тота блідость заставила мене подойти к ньой ближе. Забесідувавши с ньом перший раз послі того як рушил поізд, (всі были так зогнуваны, што нихто послі тых сцен з никым не бесідувал), я замітила, што она не лем мі ничого не отповідат, а як будто не чує и не розуміє, што я єй бесідую.

Присмотрівшися ближе, я замітила на єй шыі полотенце, котрым сильно было стягнуте горло. Розвязавши и стягнувши силом с ньой полотенце я дала волю своим словам. — Не штука было, твердила я, жити, коли дома был полный достаток (родителі єй были заможными людьми). Коли літом приізжали студенты, іздити с ними по селах, подчеркуючи трудом своим и невзгодами любов к Руси, к єй славі и величию. А ото гнес докаж, што умієш с гордостью и мужеством переносити ужасы и мучения во имя той Руси, войска котрой, може быти гнесзаран отомстят за твою поганьблену честь.

Єсли даже нам — вывезенным — прийдется умерати, то оставишся там — дома будут счастливы нас. В моих очах будеш геройом-патриотком, єсли в том горю не наложыш на себе рук.

Молчала, усажена мном на лавку Лютик; так и до сих пор не знам, о чом думала она в тот тяжкий час, но рук на себе больше не накладала.


В ВАДОВИЦКОЙ ТЮРМІ

На другий день мы были уж в вадовицкой тюрмі. Нас долго выдержали на коридорі, покаль объіскали нас, отнявши брансолеты, перстені, годинкы и грошы. У мене забрали мой заручиновый перстін, єдинственный предмет, котрый у мене оставался, як вспомин о далеком другі, жившом в России и вшиток мой капитал четырі геллеры (гнес два грошы). В комнату вызывали поєдинчо. Передавали шепотом, што иде суд.

Был вечер. Корридор слабо освітленый. Темнота придавала ище больше таинственности. В мысли арестованых пролетіл страх перед незнаным. И от ту началася в душі мойой пытка. Што сказати, коли спросят, за што взяли. Много я передумала, штобы только не закопати отца, у котрого дома осталося 4-ро малых дітей, но подлизуватися и трястися не рішилася, а лем говорити правду.

Послі годины оказалося, што тоты вісти были неправдивы: отнявши річы, нас розмістили по камерах.

Нас четырі ввели в камеру, в котрой мы застали єдну женщину — літ тридцет. Як мы не старалися розбесідуватися с ньом, она молчала. И лем на другий день оказалося, што то моя недалека сусідка учителька — Емилия Андреєвна Яворска из села Рудникы жидачевского округа, котру арестовали разом с братом священником Стефаном Яворскым, парохом Рудник.

В камері было два лужка и мы розмістилися по дві на єдном. Но уж на третий день в нашу камеру ввели ище дві женщины. Ними были: Мария Сохоцка из Самбора, молода дівчина, дівка адвоката, бліда, змучена, с долгыми чорными роспущеными волосами. Друга, — госпожа Ясиницка, жена священника, старушка 60-ти літ, одіта в літнє ситцеве убраня чорного кольору, и больше ничого на ньой не было, хоц на дворі было уж холоднувато, — был сентябрь місяц.

Обі они были неимовірно избиты, ногы, спина и рукы в синяках. Попали они к нам из транспорта через Мискольці (Венгрию), котрый описаный в єдном из выпусков “Талергофского Альманаха”.

Нам — старым уж жителькам камеры, отдохнувшим дві ночы, слідовало приняти несчастных гостей, як мы и зробили, предложивши им нашы постелі. Они полігали и заснули. Надармо в обід и на вечерю хотіли мы поділитися с ними нашом пожывом, физольом, они істи отказалися и даже поздным вечером ище спали.

Не памятам, што зробили другы, як положилися спати. Вечерком к нам ввели ище 35 цыганок, брудных, они розмістилися на подлогі.

Своє лужко и захвачену из дому маленьку подушечку я подарувала ище дньом старушкі Ясеницкой. Тепер, ночом, я не мала совісти тревожити во сні ледво живу старушку, штобы лягнути третьом на лужку. Дньом я просидила на подлогі рядом с цыганками, а поздно ночом, коли уж всі твердо спали, я мала до выбора лем єдно місце — под лужком старушкы, котрым я задоволилася. Всі остальны місця на подлогі камеры были заняты цыганками.

Я нигда не забуду, як на другий день пробудившася рано и сообразивша где она, г-жа Ясиницка благодарила мене за то, што я уступила єй своє лужко и подушечку, промучилася цілу ноч на голой подлогі. Я же старалася и виду не показати, што тото, мі тяжко зносити и лишила матушкі лужко уж до конца нашого перебывания в Вадовицах. Старушкі я твердила, што под лужком спится барз добрі.

В тюрмі вадовицкой мы пробыли понад тыждень. Дньом открывали окно. С улицы до нашых ух долітали пісні солдатов, припівы котрых звучали: — од Варшавы аж до Петерсбурга за москалями марш, марш, марш...

На посліобідной прогулкі, приблизившыся к нам украдком нашы товаришы недолі, шептали нам, што русскы войска уж под Львовом и Перемишльом.

Тото видно было поводом, што за пару дней нас начали отправляти в Талергоф. Послідны дны в Вадовицах мі лично давали ідло и ліпше чым другым и больше. Я замітила, што хлопец арестант, роздававший нам ідло, с начала ку мі внимательно присмотрюєся, а затым стал наливати в мою посудину лучшы и большы порции. Мы всі обратили на нього увагу. Хлопец был барз красивый, блондин с кудрявыми, виющимися волосами, єдным словом, тип в духа поета Кольцова. Нияк не хотілося вірити, што то злодій засуженный, старый быватель строгой вадовицкой тюрмы.

Лем по дорогі в Талергоф отец объяснил мі, почому доставала я лучшу поживу. Совсім не потому, як подсміхувалися мы жартуючи, што злодію я присмотрілася — полюбилася. Ларчик просто открывался. То, оказуєся, был мой земляк-односельчанин, живший далеко от нас на конци села в лісу. Я його не знала. Но отца он познал в первый же ден. Отец сказал йому о мі, затым и мене он, повидимому узнал и старался прислужитися землячкі. Сам же он попал в тюрму не знам за што, но начал зо сусідных кур и заглядуваний ночом в чужы коморы, а тепер был осужден на пару літ.


ДОРОГА В ТАЛЕРГОФ

Тото было в першой декаді сентября. Из тюрмы вывели на улицу арестованых четверками. С рана лял проливный дойдж. Нас было уж больше тысячи. Покаль всіх усадили в вагоны прошло половина дня. Цілый тот час стояли мы на проливном дойджы под голым небом. Коли я в свойом пальті совершенно промокла, а дойдж ище усилился, присоєдинившийся ку мі отец, стал держати на домном мою рижску баксочку, — но рукы мліли, к тому же я уж дрожала от зимна и мокрости.

По дорогі наш транспорт розділили: Лютик и Сушкевич поіхали в єдну сторону — в Каринтию, а я єдна из женщин осталася в вагоні на цілый наш транспорт. Горю мойому по тому поводу не было границ. Я зас плакала неутішно, скрываючися от отца в углу. Вечером я почувствовала дрож во всьом тілі, а в грудях и плечах колькы. Я начала стогнати и ище больше плакати. На счестья два солдаты, тепер нашы хранителі вагона заинтересовалися мном. Єден из них был поляк (мазур), другий русин из под Ясла. Оба они сняли свои шинели, закрыли двері вагона, штобы не было холодно, — повынимали свои домашні піджакы, уложили мене на подлогі, подстеливши шинелі, напоіли румом, накрыли — и я заснула. Моя мокра одежа была мі, видимо, ночом согрівающим компресом.

Коли рано я обудилася, то не чувствовала уж колотя в спині и грудях, а лем сильно боліла голова и ціле тіло.

Мы іхали через Чехию, где перший раз за цілу дорогу нас накормили. То были чешскы женщины, котры узнавши, што идут русскы галичане, угостили нас всім, што у.них на вокзалі было. Мы достали пожыву, пива, а мужчины даже папиросы, котры курили перший раз от начала свойого тернистого пути.

Дальше проізжали мы прекрасными околицами, но нич не радовало мои очы, а скорше вызывало ище большу тугу и смуток. На слідуючу ноч над раном под Віной я заснула. Во сні увиділа я тоты самы “гангары”, постройкы для аеропланов, в котры нас ище того самого дня вечером помістили.

Я не стану описувати дорогу из Абтисендорфа в Талергоф. Упомяну лем, што она представляла ужасне зрілище измученных людей, котрых в темноті, идущы с факелами солдаты, били немилосердно, под всякими предлогами и без них. Я старалася идти правильно шагом, не отставати от свойой пары, ибо за тото найбольше били.

Ту вспомнула я, што наша чешка соколка для уроков гимнастикы в Мариинской гимназии (в Холмі) научила мене правильно ровнатися в ряду, благодаря чому я ни разу не достала прикладом карабина по спині.


ТАЛЕРГОФ

Нас розмістили в “гангарі” № 1, а на другой половині рано мы увиділи такых же, як мы, феретеров-здрадников, котрых привезли из Сянока.

Я увиділа в нашом отділении ище три женщины, они, оказуєся пришли с нами вечером, но было так темно и лял дойдж, што я их не виділа. Єдном была — панна Зося Лецишин, друга — Маня из Николаєва, служивша прислугом во Львові; третья — селянка от Золочева, участвовавша в хорі покойного Галушкы в його выступлениях в России.

Селянка была уж замужна, мужа єй забрали на войну, а єй в Талергоф. Она была в тяжы, но благодаря тым пережываниям поронила дітину. Мучилася при том на вязанці соломы, подстеленой на бетоновой подлогі у самого выхода из гангара, где веліли лечи нам зас четырьом женщинам.

Женщина тота была барз красна, — деликатны и симпатичны знакы лица, на котрых неизмінно рисувалися знакы всього переживаємого. Особа, як потом оказалося, барз солидна. Жаль, што не памятам єй назвиска. То была настояща представительница молодого нашого поколіния — женщин, воспитаных в духі девизов читалень “О-ва им. Михаила Качковского”. Серьозна, патриотка, сносивша своє глубоко затаєне горе без ропота и наріканий.

Першы ночы я ничого не замітила. Но послідующы началися приморозкы, ночы были барз холодны. Я, не маючи рішительно ничого, штобы накрытися, стала проситися в середину. С одной стороны мене положилася панна Зося, с другой панна Маня. Обі они мали по єдной великой волняной плахті и мі меже ними в середині было тепло. Добавлю, што они охотно взяли мене в свою компанию. Но уж на другу ноч я переконалася, што с тым обществом мі не по дорогі.

Вечером я замітила, што панні Зосі толстый солдат — німец принюс колбасы и чорной кавы, лакомства о котрых я товдиль и думати не могла. Ночом, коли наша компания кріпко спала, я, обудившися, прислухалася к необычайному шелесту близко мене. Поднявшийся на небосклоні місяц помог мі в темноті розсмотріти тлустого вояка-німца, лежащого сейчас рядом с панном Зосьом. По другой стороні от мене, к мойому страху, около мойой другой сусідкы, тоже по другой от мене стороні, лежал другий вояк.

Не желаючи даже в темноті быти свідком того, што около мене творилося, я высунулася из под теплых плахіт и цілу ноч просідила под стіном. Солдаты одышли над раном. Так продолжалося кілька ночей. Я просіджувала без сна праві цілый час, а то, правду повісти, боялася заснути, штобы и ку мі во сні хто из вояков не присоєдинился. Завдякы тому послі кількох дней, я почула себе так недобрі, што мі порадили звернутися к доктору.

В тот час уж обходил баракы наш интернированный лікар — д-р Могильницкий разом с д-ром Ляякером — німцом. Оба як потом оказалося, были прекрасны люде. Я стала в ряд к визиту. Припоминам собі як д-р уж был близко мене, но я перевернулася, упавши в обморок. Тото привлекло ку мі внимание лікаров.

Доктор Могильницкий, коли я пришла до себе — очкнулася, попросил мене, штобы му росповісти подробно, кто я, и што причином мойого обморока. Я росказала йому, што по ночах не спю, бо боюся солдатов и просила перевести мене в друге отділение, где я виділа тоже четырі женщины.

Они спали в середині гангара, а не як нам приказали при открытом (без дверей), вході. Доктор в началі не соглашался, но коли я рішительно подчеркнула, што в теперішньом мойом обществі я долше оставатися не можу, то, вольом-невольом, должен был со мном согласитися и перенести мене.

На другий день послі того случая я находилася уж в другом отділении. Ту моими блисшыми сусідками на соломі были: дві дівчины из Костаровец коло Сянока — Анна Масляна и Ева Соболевска, г-жа Вислоцка, мати Ваня Гунянкы и учителька Вендзилович.

Из мужчин же, спавших напротив мене, были: д-р прав Орест Гаврилович Гнатышак из Крыницы; д-р Шатынский Евгений Михайлович; священник Грабец Феодор с сыном Мирославом из Лупкова — трчанского округа и много другых лемков-русинов, интелигентов и селян. И ту спали мы на бетоновой подлогі, на вязанці соломы, рядом єден около другого. Было так тісно, што ночом приходилося спати лем на правом або лівом боку, — навзнак лечы было неможливо — не выстарчало місця.

С єдной стороны мене спала г-жа Вислоцка, с другой Емилиян Рудак. Спавшы в моих ногах высшеназваны докторы мали концы одіяла. Я мерзла, як пес у планного газды, бо кромі літнього плаща ничого не мала. Ночом в сні я часто ссувалася вниз, штобы под одіялом докторов хоц ногы загріти.

Но біда не спала. Через пару дней я захворіла на червонку. Ночом я до того тряслася в лихорадкі, што памятам, спавший со мном рядом Милек Рудак снял с себе свой пиджак, накрыл мене ним, а сам притиснулся к брату и отцу под накидку. У них, кромі той накидкы — пилерины отца тоже ничого не было. Холод мой усиливало ище постоянне вставание и бігание по своим надобностям, благодаря болізни по 10-20 раз на ноч. Так прошол в Талергофі долший час.


КУПЕЛЬ

Коли на дворі были уж добры приморозкы, нас стали брати на роботу. В стиркі, к котрой требовалися дамы, знающия німецкий и французский языкы, описаной в єдном из Талергофскых Альманахов — и я принимала участь.

Купалася тоже в холодной воді при дежурстві солдатов, што тоже в Альманаху описано. Добавлю лем, што тота купель тоже не прошла мі даром. Послі ньой я зас захворіла, зас мене кололо за лопатками на плечах. Я пролежала три тыждні уж в бараку, где перевели нас женщин послі купели. Ту лічыл мене д-р Могильницкий, понятно, безплатно, а жена його, всіми нами уважаємая Надежда Павловна, ухаживала за мном в часі лежания в мойом барлогу.

С Надеждом Павловном и єй сестром Любом Павловном мы с тых пор сжилися, што и они были холмскы мариинки, ученицы товдиль ище Холмского Мариинского Училища. Росказы о их старых холмскых знакомых и преподавателях незамінно сблизили нас от первых дней ноября 1914 року и до конца талергофскых дней мы жыли дружно, помагаючи друг другу, кто чым мог. Обі Могильницкы были внучками Адольфа Ивановича Добрянского, рожденны Гомичко, замужом за двома родными братями.

В тоты дны в Талергофі уж набралося полный барак женщин, котры заняли первоначально половину бараку № 7, а потом цілый 21 и наконец родинный 30-тый.

Я помню, што многы священникы соберали подписы талергофцев, єднак до тых пор, кромі лемковского списка, ніт другого. На основании тогдашных списков можно было бы тепер составити список женщин или хотя бы подраховати их. То, што до тых пор уціліло в мойой памяти, то лем тысячна доля из того, што пришлося пережити и с кым пришлося встрічатися.

Ище долго пришлося бы писати, штобы дати хотя в общих накреслениях образы житя в Талергофі. К счастью, много уж описано в “Талергофском Альманаху”. Потому я ограничуся тепер лем до некотрых фактов из мойой личной жизни и жизни некотрых женщин, с котрыма я ближе была знакома.


ЖЕНЩИНЫ РУКОДІЛЬНИЦЫ

Мі неєднокротно приходилося чути в Талергофі, што я перва своим приміром показала женщинам, што можно очекувати дня выхода из полного кошмаров Талергофа, но в тот-же час заняти ум и рукы чым то больше полезным, як хождение от брамы до “айнцлев”, (так назывался барак, де саджали в єдинку), почти цілый день и думати о свойой горькой доли, та жалуватися на ню. Так, по крайньой мірі, несколько раз твердила о. Феликса, живша в Талергофі разом с мужом, сыном и двома дочками.

Я дійствительно перша начала рукодільництво, но тото вышло, случайно: я из дому захватила с собом немного ниток и кусок канвы, о чом я уж вспоминала. Коли житя потекло больше-менше нормально, єсли такой вообще в Талергофі його можно назвати, я от скуки принялася вышивати дорожку на стол.

Первый взор подобрала с газетного паперя, а другый из наплечника кошелі той селянкы, с котром мы зас встрітилися в 7-мом бараку, хористкы Галушкы. Хризантемы и звізды — ото два перво-взоры, котры вышивалися на всевозможных рукоділиях и розмаитыми квітами ниток нашыми заключеными.

С тых пор як д-р Лакуста и г-н Михаил Гумецкий занялися заказами в Грацу, в фирмі “Кастнер-Оглер”, посредством симпатичного серба — агента той фирмы, потребных нам интернированным річей, робота пошла успішно. Пізніще, коли в лагер пришла швестер (сестра) Мария, г-жам Могильницкым удавалося доставати от ньой взоры, котры вышывали в першу чергу мы с Любом Павловном, а от нас уж переснимали остальны дівкы и женщины.

Взор, переснятый мном из кошелі селянкы увіковічен на прекрасном рукоділии — скатерти с 6 або 12 салфетками, вышытом женщинами 30-го бараку, под руководством нашой “бабці”, всіми нами любимой г-жи Ольгы Михайловны Байко из Самбора. Ольга Михайловна, к подобраным мном на мойой дорогі цвітам ниток, подобрала отливы-оттінкы, благодаря чому скатерть вышла прелестной, прямо писанком. Рукоділие тото преподнесено капитану поляку, бл. памяти, Осташевскому — человіку с великой буквы, як выражался Горький. Прекрасны рукодільничы роботы виконували: г-жи Могильницкы, Раставецкы, г-жа Байкова, Созанска Елена, Хлопик Мария, Ольга и Мария Гнатишак, Ярослава Куцій и много другых, в том числі и я.

Другым толчком рукодільничати была сама жизнь. Люде подерли свою одежу из дому и явилася необходимость замінити єй новом. Ту уж примір показала Надежда Павловна Могильницка, вышывша мужу и сыну Володимирови по єдной кошелі. Єдну из них и я помагала вышывати.

В 30-том бараку перша кошеля была зачата Любом Павловном Могильницком, в котрой я тоже принимала участие. Люба Павловна звернула увагу на тото, як Ярослав Гелитович, його брат Володимир, Хризостон Гмитрик, д-р Емилиян Михайлович Вальницкий и його брат Кирилл, а тоже много другых свои пиджакы праві подерли, потому, попросивши их купити собі потребный материял, мы женщины поднялися их обшывати, —як лем зме всі уміли.

Коли нашы “хлопчикы” поуберали косоворотки русского взору, то тото мимо мойой воли послужило для мене реклямом, я стала отримувати єден заказ за другым од тых, котры мали платню, хоц невелику и могли мі заплатити за роботу. Но были и гимназисты, котры заплатити не могли, а русску косоворотку мати хотіли. В такых случаях я вышывала и шыла, а получавший єй різбил мі рамкы, касетку и т. п. Кошелі за грошы вышывала я г-ну МетодиюАндреєвичу Трохановскому из Крыниці, директору Спольскому из Коломыи и многым другым.

Вышывание и шытье косовороток дало мі возможность купити мыдла и кус лахов для себе и отца, дати направити черевікы и другы річы. Головно, же я не примушена была отримувати из того мизерного фонда для учащыхся, на котрый собирали в свойом середовищы тоты, котры получали платню. Тых несчастливых учеников и без мене было много. Мойому приміру послідовали потом многы дівчата из другых бараков.


УРОКЫ РУССКОГО ЯЗЫКА

Другым больше важным моим занятием в Талергофі были урокы русского языка. Моим розговорным языком со всіми интелигентами галичанами, а потом и карпатороссами, (в Ужгороді и Мукачеві), все был язык литератирный.

В началі талергофского заключения было даже опасно говорити на русском литературном языку. Но мы с Надеждом и Любом Павловном говорили лем по русскы, хотя нас слухали и швабы. Надежда Павловна в такых случаях твердила: — най слухают и най знают, єсли за русске діло терпиме, то уж их встыдатися не будеме.

Благодаря тому ище в осени 1914-го року стали звертатися ку мі некотры особы с просьбом учити их русского лит. языка. Я в такых случаях ишла на встрічу желающим. Учыти русского языка, я счытала даже свойом священном обязаностьом т. к. в России и готовилася к свойой миссии учыти руского языка в Галиции. С другой стороны — учыти было для мене самым большым удовольствием. Потому я охотно принимала все предложение давати урокы.

В Талергофі моими первыми ученицами были дві учениці: Наталия Ковальска из Галича и ище єдна — назвиска котрой не памятам; затым уж — Мария Сохоцка из Самбора. Тоты три — учылися ище в сентябрі—ноябрі місяцох, до перехода в 30-ый барак.

В январю 1915 року в 30-ом бараку я мала уж больше учеников и учениц и примушена была составляти группы. Бывал час, коли я мала в группі по дванадцет учеников и учениц. Єдны из них учылися больше продолжительный час, иншы коротше. К самым прилежным моим ученикам принадлежал отец (священник) Николай Феленчак, отец Владимір Венгринович, священник Стрільцев. Всі три и найдовше у мене учылися.

Затым из священников учыла я: о. Стефана Копыстянского, о. Дутковского Казимира и другых. Из женщин училися у мене: уч. Емилия Андреєвна Яворска, из Рудник, Стефания Савчак из Крыниці. К группі в кабині Гнатишаков принадлежали: Мария Гавриловна Гнатишак, Ярослава Даниловна Куцій, София и Мария Феликсовна, Раставецкы и др.

Интересно замітити, што текстом на граматичны правила служыли мі, заучения ище в школі напамять стихотворения русскых класиков. Позніше уж книгом для чытания служыл єдиный екземпляр німецкого издания Гаришина: “Четырі дны” и другы.

В тот сам час я находила ище достаточно сил перед обідом на занятия для себе. Так, праві не перестаючи цілый час мойого заключения, от января 1915 року, я начала заниматися по німецкой литературі в оригиналі, язык я выучыла в гимназии.

Занимаючися систематично каждый другый день с розрахунком, єден день приготовити урокы, т. є. выписати незнакомы мі слова и выучыти их; прочытати кілька разов текст, а другый день отвічати свойой учительниці — семинаристкі Черновецкой учительской семинарии — Епифании Смеречинской. В вознаграждение за тото я учыла упомянуту русского языка. Мои занятия по німецком языку ишли успішно. За два рокы с малыми перервами в часі хвороты я успіла перейти в оригиналі праві всіх німецкых класиков аж до новшых романов, як Альверден, из получаных газет от г-жи Могильницкой из Граца.

Тото основательне знакомство с німецкым языком в моих послідуючих университетскых занятиях мі барз придалися. Я достала тему на дипломову роботу, материялы к котрой были праві исключительно в німецкой мові 15-го віку.

Паралельно с німецкым языком я продолжала изучати язык французский, котрый учила мене Надежда Павловна Могильницка. Н. П. изучала дентистику в Швейцарии, потому франц. языком владіла, як родным русскым. Платы за урокы она от мене не брала, я же, штобы не оставатися в долгу, от часу до часу што небуд вышывала на єй материялі и єй нитками.

Замітити слідує, што моя уч. французского языка была женщином в тот час уже с высшым — университетскым образованием, дуже поважна и солидна женщина. Надежда Павловна уміла кажется всьо, нарисовати выкройку, сшыти лахы собі и сестрі, сшыти билизну мужови и сыну, и даже к Рождеству спечы торт из талергофскых продуктов — фасоли — чого, насколько памятам, никто из нашых газдынь не ухитрился зробити.

Так, Надежда Павловна была настояща “тургеневска” женщина: вірна жена, добра мама и економна газдыня. Єй не лем я полюбила, як родну маму. Єй уважали и низко кланялися всі, кто єй встрічал и нашы, и солдаты — німцы.

Я часто бывала у лікаров Могильницкых. Зимом мы занималися в их квартирі. Я все любовалася том супружеском паром, котра точно вчера повінчалася; так ніжно звертался д-р Владимир Осипович со своим Надюнчиком, як называл свою жену наш славный талергофский лікар, спаситель жизни многых, в том числі и мойой.

Вспомнувши о той світлой личности Талергофа, к чести сказати нашых заключеных, их было больше, я не можу промолчати о той нужді, котру испытывал даже главный и самый усердный роботник Талергофа, лагерный лікар — Владимір Осипович Могильницкий. Потому и я, маленький там человік, старалася в благодарность за урокы и добре — тепле ку мі звертание, чым могла отблагодаритися и облегчыти долю такых прекрасных и полезных людей.

Коли послі долгых мук они переіхали в Югославию и поселилися в Світый Юрий, возлі Южни желізницы. — одталь писала мі Надежда Павловна сердечны писма, призывала приіхати к ним учыти русского языка містных интелигентов. Но достати паспорт на выізд в тот час было невозможно. И мене со Львова вызвала для той же роботы друга фемелия Могильницкых, родна сестра Надежды Павловны — Люба Павловна, жена судьи Корниила Осиповича Могильницкого, с котром разом я жила в кабині 30-го барака два рокы.

В Могильницкых (лікаров) в м. Бучачу (Галиция), послі их ареста осталося троє дітей родных, четверта была их воспитанница, дочка брата Павла, священника из Пряшевщины. Отец єй умер, а извістне діло: “попу звонят, а попадю с села гонят”, як говорили и робили и у нас... Послі смерти о. Павла, умершого молодым, осталося троє дітей. Желаючи помочы вдові, родственникы — сестры покойного взяли их к собі на выхование. И так Надежда Павловна, маючи своих четверо дітей, взяла к собі дівочку Зорю (Гомичко). Єй то и сына Бориса помогла я в 1918 или 1919 року отправити в Югославию. Тото стояло мене много клопотов, но для Могильницкых тото зробити было для мене великым задоволением именно потому, што могла хотя тым ділом отблагодаритися им за всьо сділане мі в Талергофі.


ГОЛОД

Из всіх предметов в школі я найбольше захоплялася историом и литературом. В истории я часто читала, што в такы-то рокы, напримір в России в смутном часі от 1601 —1613 роках был страшный голод. Читала, але мало вникала в суть того страшного слова голод. Лем там, в той “юдоли горя и слез”, я познакомилася с тым кошмарным словом ближе и основательно.

О том, як кормили нас, писали уж многы до мене, потому я на том місци лем вспомну о своих пережываниях.

От початку перебывания в Талергофі нас кормили: рано и вечером — чай из копривы. На обіды в ідлі было больше єднообразне. А именно: (за малыми исключениями), первы три місяцы — штодневно рыжова каша, другы три місяцы — панцак, треті — капуста, а дальше лем квашена ріпа. Послідный рок и того уж не было так, што на обід давали лем буквально чорну люру — помыи, в котрой лем где-н-где плывали кускы карпеля. Я ослабла до того, што уж и ходити не могла. А треба добавити, што я все съідала порцию супы Любы Павловны, свою же — отдавала отцу. Любов Павловна іла обід у сестры, котра отримувала обід из шпыталя в тот час физолю, панцакы и капусту и больше ничого особенного. Даколи удавалося им посредством солдатика италиянца Россини достати кусок мяса из Грацу.

Я николи не забуду 6-го января 1917 року. В тот день был сочельник — Канун Рождества. В обід нам дали по три рыбкы (москаликов, як товдиль их называли), на особу, полторы из них мі пришлося вышмарити — были згнилы. Остатні я отложыла на святу вечерю, дньом по традиции — постила. Но в сумерку пришол отец и спросил: — ци не мам я дачого істи. — Я молчаючи отдала свой кусок хліба и тоты рыбкы. Отец забрал тото и одышол в свой барак. Ідло отдавала я отцу рахуючи, што я можу умерти и там остатися, а отец должен вернутися к любящой жені и дітям.

Послі ухода отца я росплакалася. Тож тыма продуктами я повинна была угатити голод цілого дня. И долго лилися ручаи слез, но от того я ище больше была голодна. Голод дошол у мене уж до того, лито покаль лежиш — ничого, подоймешся — кругы в очах, ногы ле тримают тебе кріпко, а шатаются. Я лежала, прижавшися бріхом до тюфяка, штобы не чувствовати голоду, но тото не помагало. Бывали дны, коли я готова была украсти, обманути, лем бы достати дашто съісти. Но, в такы минуты забесідували правственны устои и я рішалася скорше умерти с голоду, чым опозорити себе якым небуд недостойным ділом. Но в тоту ноч я не выдержала. Праві до рана я пробуджалася, не будучи в состоянии заснути голодном.

Я жыла уж товдиль с Любом Павловном Могильницком в кабині № 6. Як бы для искушения мене у ньой на поличкі лежал кусочок хліба, котрый она напевно лышыла на сніданя слідуючого дня. Я чувствовала, што єсли не съім його, то до осмой годины рано не вытримам.

Борячися со свойом совістьом я подошла к поличкі, взяла тот кусок хліба, съіла и, запивши водом, положилася на нары и заснула. Коли рано пришла от сестры Люба Павловна я пробудилася, и первым ділом, начала извинятися перед ньом. — Простите, Люба Павловна, я съіла ваш кусок хліба, — сказала я и росплакалася...

Мі жаль было, што она, кормяща в тот час грудьом дітину, не буде мати што съісти даже к тому чаю из копривы и ждала от ньой бури. Но Л. П. сказала лем жартуючи: — я знам што ты обжора и на том инцидент с хлібом скончылся. А треба добавити, што хліб наш уж давно состоял из перемолотой фасолі, гороху, бобу и перемерзлых бандур, так, што підпавок нияк не тримался разом, а роспадался на кускы. А товдиль наша порция составлялася уж лем 200 грамов на день. Смаку он не мал, но жолудок треба было чымси заполнити, то и іли його, скріпляючи сердце. Голодуючи, я чувствовала, што приходит мі конец.

Тото было в 1917 року, послідном року нашого перебывания в Талергофі. В февралю я приуныла, перестала учыти другых, сама перестала тоже заниматися. Надежда Павловна по-прежнему приходила до мене с другого на третє подвіря под вечер, штобы разом перейтися. Видячи, што со мном жлі, она порадила мі на другый день не вставати, а товдиль д-р, єй муж, запише мене до шпыталя. В шпытали давали четвертку літра молока на день и супу, в котрой попадалися фасоля або горох, а даколи даже бандура, котрой мы уж два рокы в бараках не іли. Ту лікар приписал мі по кроплях мышьяк (аршеник) от єдной до 15-ти и оборотно — от 15-ти до єдной.

Послі двох неділь — три вечеры со мном было совсім зле. Температура упала ниже 35 градусов Ц., я стыла, переставала дыхати. Призывали лікаря. Тот приказал пильнуючой хорых женщын, натерати мене: рукы, ногы, все тіло мокрым полотенцем, намоченым в уксусі, покаль не приду до себе, што она робила. Послі трьох дней мі было лучше. Ходити, розумієся, я не могла — не мала сил, но уж не “умерала” вечерами.

В шпытали я пролежала цілый місяц февраль. Ту, от часу до часу, заглядала Надежда Павловна. Коли мала кус фасолі або капусты, то приносила мі, а я с великым апетитом съідала.

Так, благодаря г-жам Могильницкым, я была спасена от смерти, будучи безнадійно голодном.


ВИДІНИЕ В ШПЫТАЛИ

На четвертом тыждни мойого перебывания в шпытали в єдну ноч я чогоси то не спала и лежала с закрытыми очами.

В шпытальной сали темно: горіла лем єдна маленька лампочка. Зас чую, же ктоси вошол. Открывам очы и вижу. Высокий шкелет...

Коли он поровнался с лямпом, я старалася познати його. В білизні, на плечах нашмарене паперове сіре одіяло. Всі кругом спали. Тото было женске отділение. По другой стороні коридора было отділение мужеске. Присмотрююся лучше и вижу — не чловек, а шкелет. В тот час он подходит к первому ночному шкафчику, открыват, шарудит руком и, не находячи ничого, иде к другому. Пол жива со страху, спрошам, чого он глядат. — Кусочка хліба, чого-небуд поісти, — ледво чутно проговорил он. Подумавши, што шкелету хліба не треба, и што то — жывий человік, я встала с постелі и пошла глядати по ночных шафочках. Нас было около 60 лиц, но я нигде не нашла ничого до съіджиня. Видячи тото, мужчина росплакался и сказал: “до рана уж не дожию, не вытримам. Бідна моя жена и діти...

Тото было о полночы.

Рано мене позвал в мужеске отділение о. Владимир Венгринович. Умирал о. Михаил Шатынский из Сянока, с сыном котрого, юристом, я была знакома зо Львова. Ту я довідалася, што чоловік, глядавший ночом хліба, уж пару ночей, коли нихто не виділ, питался соломом из свойой тостелі и скончался гнес на розсвіті.

Я припомнула моє знакомство с ним.

То был крупный, рослый мужчина. Брюнет. Правильны, красивы рисы лица поневолі приковывали к нему взоры нашых. Родом он был из Буковины. Зимом 1916-го року мы с Надеждом Павловном виділи, як вечером, коли сторожевый солдат не виділ, он вырыл из под снігу кочан капусты и ту же жадно принялся істи його.

В другый раз я несла на руках маленьку Таню Могильницку. Он подошол ку мі и спросил: мой тот хлопец. Я отвітила, што то дівочка г-жи Могильницкой, с котром разом жию в кабині.

“Таке и я оставил дома и, росплакавшися, добавил — напевно уж больше николи його не увижу”.

Взрушена слезами дорослого мужчины, я старалася найти слова утішения: “Бог добрый, вернетеся, увидите”.

Ище больше розрыдался человік бесідуючи: — “Ой не увижу, не увижу... — Чувствує моє сердце, што не видіти мі больше ни мойой любимой жены, ни дорогых діточок, прийдется ту умерати с голоду.”

Высока, крупна фигура того чоловіка в самом началі лагерной жизни, а за тым його слова и впослідствии його шкелет, так врылися в мою памят, што навірно до конца житя не сгладятся с ней.

Слова несчастного буковинца я повторила Надежді Павловні. Мы боліли над тым человіком, но чым и як можно было помочы йому, коли такых як он уже были тысячи. Товдиль уж и интеллигенты начали істи кто газету, а кто пуделка з патичков, а потом ходили до лікаря лічитися.

Так, то был страх, котрый пойме лем тот, кто сам його пережыл, но котрого словами не опишеш.

А 1915 — рок ...

В єден февральский світлий и морозный день рано я вышла перед наш тридцатый барак. На дорогі меже бараками 27, 28, 29 и 30-тым стояло 39 (тридцат девят) деревяных трун, заполненых трупами из тых бараков. Бріховый тифус косил в тоту зиму лучшых селян патриотов и интеллигентов. Не маючи чым накрытися в холодных и вогкых бараках, штобы согрітися зарывалися біднягы в мокру солому, та в ньой и умирали. Баракы были с дощок, повал не было, с дахов, крытых папом лялися каплі воды от пары и потому солома, котрой было барз мало под каждым изгнанником, была перетертом и мокром.

И так из 20 до 30 тысяч, лишенных свободы невинных людей, под соснами осталося, записанных о. Владиміром Венгриновичом больше 2000 (двох тысяч). Но не ку всім баракам был доступ для него.

Печальну личность представлял собом хлопец “Босый”. Настоящой фамилии мы не знали. Попал он в наш дрогобыцкий транспорт из села Солоньска — перше село от Дрогобыча по дорогі в Медыничи.

Весном и літом пас он, як россказувал, у поміщика коровы, а коли осеньом пришол к нему за заплатом, поміщик дал його арештувати. Взяли його так, як стоял, — босый в порваных штанах и леняной кошели, больше ничого на ньом не было. Літ йому было не больше 16-ти. Покаль было тепло “Босый” держался, а коли настали морозы, он достал запаление легкых и умер в числі первых. Дати йому што небудь из одежы никто из нас не мог: сам лем мал тото, што на собі, а лагерны власти в тот час ище ничого интернированым не выдавали. Так и заплатил житьом молодый здоровый хлопец лем за то, што посміл просити в пана заслуженну плату.

В тот трудный час каждый старался спасати себе от смерти с голоду як мог. Ту уже не смотріли на послідствия, якы очекували в случаю неудачы, — сидіние в єдиночку в одном, презначеном для той ціли бараку. Припоминам, был ноябрь 1916 року. Около бараков весном была засаджена фасоля и капуста. Фасолю давно уж оборвали заключены, а капусту німцы начали вырубувати и увозити гдеси. Собралася компания и рішыли вечерком под росивший дойджик, зробити хоц бы маленький запас. Группа была солидна. Розділили ролі.

Надежда Павловна Могильницка и Павлович, начальник узловой станции из Буковины, розговорюваючи, прогуливалися, — смотріли, штобы не надышол сторожевый солдат. Я вырізувала головкы, котры, к мойому страху, в вечерньой тишині тріщали кус заголосно. Епифания Смерчинска и Констанция, дочка и внучка г-жи Смерчинской из Буковины, и Ананій Тарневецкий, тоже буковинец, носили в барак. В тот вечер нам удалося заготовити 75 великых красивых головок капусты. Прятали мы капусту под нары, на котрых спали. Всі кабины, в котрых дашто спрятали получили от нас капусту и варили єй пару неділь.


ПАНІ “ПСЯКРЕВ“

Як все, где жиє больше скупление людей, та ище в такых собачых условиях, и в Талергофі не обышлося без комичных картин.

Так осеньом 1914 року привезли в наш, товдиль семый барак, даму. Єй было около шістдесяти літ. Одіта была елегантно в темно-синій костюм доброго бельского материялу, на голові модна шляпа, прическа.

Коли солдат, сопроводжавший, начал сдавати єй на попечение “цимер-коменданта” (газду барака), она розглядувалася кругом по бараку.

Комендант назначил єй місце рядом с родином Могильницкых, напротив мене и Лютик. Старушка увидівши, што всі мы сидиме на перегнившой и мокрой соломі, пришла в ужас.

— “Ци я звірина, штобы спати на таком гною”. — “Моя корова на ноч все лігала в суху солому, она мала в стайні повалу. (В бараках повалы не было, лем дах из чорной папы). — На ню с верху не капало, а я...? як я можу так спати? Разві я ферретер-здрадник? Мой муж заслуженный генерал австрийской армии, а я в лагрі?”

Всім нам близшым сусідкам жаль было старушкы, начали єй утішати.

Постепенно она, здавалося, успокоювалася. К вечеру она сняла свой капелюх, волосы єй были темного кольору, но коли она встала рано, волосы были совсім сивы. Так за ноч, коли мы, привыкшы уж к свойому горю, хорошо спали, хоц под нами было мокро, а ушы уж барз грызли, она не замкнула ока и с отчаяния совсім посивіла.

Послі неякого часу Юлия Геровска, (Юлия Геровска, русской народности, из Буковины, мати братов Геровскых, с дочком Ксеньом, д-ром философии, давно уж — с первых дней войны — сиділа за кратами в Нидер-Штейнклямі —. в Австрии) — так называлася свіжа узниця, начала ходити за браму. За брамом была канцелярия — управление лагром. Она вносила прошения єдно за другым, штобы єй выпустили. В єден прекрасный морозный день было назначено єй слідство. Допрошувал судья. Оказалося, она іхала в Карльсбад (гнес Карлове Вары, Чехословакия). По дорогі из Перемышля дали єй конвента-солдата с поручением доставити єй в Талергоф.

В слідстві оказалося, што она не родственница Геровскых из Буковины, котры были русскыми. Судья оказал єй — я вижу, што тут произошла ошыбка потому, што пані называєся Юлия Геровска.

— “Велялам се псякрев называц, як Геровска” — отвітила наша сусідка.

С того часу ище долго ждала пані на своє освобождение, но нихто уж не называл єй, меже собом, иначе, як “пані псякрев”.

Другый траги-комичный случай был тоже при коммиссии, котра мала освободжати невинных. Тото произошло с Катерином — украинком из Буковины. Катерина была барз грубом женщином, самом найвысшом в лагері и потому обертавшой на себе увагу.

Она внесла прошение о освобождение. Діло єй вюл Чировський, извістный галицкий мазепинец (извістный послі Талергофа), офицер австсрийской армии. Коли Чировський начал допрошувати Катерину, то задал єй вопрос — принадлежала ли она к партии, маючи на мысли партию русскых.

Катерина сміло отвітила: — “так принадлежала”. —

В Чировського от радости заблестіли очы, он весело подмигнул свойому секретарю. Звертаючися к Катерині он заявил: “Но, но, росскажте”.

Катерина начала: — “Прошу ласки пана, я служила во дворі (у поміщика) и у нас было три партии”. — Чировський доволен покрутился на креслі. — “Говори, говори”, — добавлял.

— “Прошу ласки пана”, — повтарят допрошувана, — “у нас было три партии. Єдна партия — в поли робила, друга — в городі, а третя в стайни — коло худобы...,— “А ты до котрой належала”? — задає вопрос слідователь.

— “Я, я... прошу ласкы пана належала до той, што коровы доила”. — В сали сміх.

Чировський незадоволеный. — “А якой ты народности”? — “Я прошу ласки пана, украинка”. Катерина чула, што, єсли хто-то докаже свидителями, што он украинец и за него поручится украинский комитет в Відню, то його выпустят. И Катерина пошла на хитрость, — назвалася украинком; но ище долго послі того топтала дороженьку меже лагерными бараками.

Так она и осталася в памяти талергофцев “Катерином украинком”, принадлежавшей к партии, што доила коровы.


ЯК ЄДЕН ТАЛЕРГОФЕЦ ВАРИЛ ПЕРОГЫ

Некотры нашы патриоты попали в Талергоф разом зо своими женами. В их числі был отец Мариян Мышковский из села Перегримкы, горлицкого округа на Лемковині. Отец Мариян был барз потішный. Он постоянно смішыл нас чым небудь особенным. А любили мы його и матушку за их “барз уж гардый лемковский язык, на котром они меже собом бесідовали”. Ругательным словом у них было “бортак” (нездара). Ним обділяли они всякого молодого, котрый чым небудь провинился.

Отец Мариян часто жалувался своим сусідам, — пошто тоты швабы забрали и його жену, уж лучше бы она была дома с дітми сиділа. На што тоты жены на світі потребны. — Тото припоминало нам слова безсмертного Николая Василєвича Гоголя, котрый в єдном из своих произведений выразился: “Господи, и так много всякого зла на світі, а Ты ище и жінок наплодив”. И отец Мариян часто по том поводі высказувал свои неудовольствия.

Коли свирипствовал тиф, то Мышковска заболіла. Єй забрали до шпыталя. До того часу матушка все дашто зварила, т. к. предприимчивый д-р Добия, жывший разом с ними в кабині, от часу до часу роздобывал дашто из продуктов посредством солдат. Но коли жена захворіла зварити дашто не было кому. Варили тоты, котры получали місячный фасунок. К ним принадлежали священникы, котрых серед интелигенции было найбольше. Коли госпожа Мышковска уж выздоровіла, отец Мариян рішыл доказати, што он и без жены може будшто зварити, и даже занести єй в шпыталь для подкріпления сил.

В запасі мал кус мукы, бандур достал с трудом от кухаря, варившого для солдатов, пильнуючих нас. А треба знати, што в Талергофі єдна лыжка мукы представляла большую цінность. Маючи єй можна было заправити получаєму на обід квашену ріпу и съісти єй смачніше, но, и, розумієся, обід был сытнійший. Даже послі такого обіда кышкы тихше грали свой постоянный марш.

О. Мариян, зваривши очищены бандуры, погружал их лыжком и даже добрі замісил кісто. Наробил перогов, розложил их на причах на чисте полотенце. Єдным словом покаль всьо было готове по всіх правилах кулинарного искуства. А робота тота для него не была легком. Осталося лем зварити перогы и пригласити на угощение сусідов священников, с котрыми от ничого робити часто вечерами грали в карты. Товдиль в моді был вист, гра в котрой можно было выграти або програти 1-2 гроша в продолжении долгого зимового вечера. Так обыкновенно грали талергофцы.

Памятам, в єден прекрасный вечер д-р Могильницкий встал от стола, за котрым грали в карты, и радостно заявил: — Надюнчик, я выграл!— Сколько же ты выграл? — был вопрос жены, — полтора гроша, послідовал отвіт. Видно, змученный штоденным трудом, доктор часто проигрывал своим партнерам, а раз за якысий час выграл, был барз рад.

Отец Мариян принялся за послідный розділ свойой роботы. Всьо готове, лем зварити.

Вымывши відро на 8 літров, налял ту холодной воды, шмарил праві до полна перогов и, запаливши примус, начал варити. Он виділ, што, коли жена варила перогы, то тото якоси йшло скоро, а у нього примус горит уж пол годины, а перогы не готовы, не всплывают наверх.

Тото настрашыло недосвідченого повара, взял лыжку, зачал их мішати. И... о... страх! Из перогов зробилася “саламаха”, як называли в старину києвскы бурлакы. Выйшовши в корыдор, о. Мариян начал голосно звати на помоч своих сусідок: “госпожи, госпожи, ратуйте мои перогы”.

Из кабин выбіжали: Ольга Михайловна Байко, г-жа Раствецка, Купий и Созанска, а за спинами опытных газдынь, мы дівкы заглядували в чым діло. И видиме: на причах осталося 4-рі незвареных ище перогов, котры не помістилися в відро. Тоты лем и спасли нашы газдыні, давши раду о. Марияну шмарити их в кипящу воду. Всі остальны пропали, т. к. бандуры и тісто всьо росплилосяз в воді.

И так наш симпатичный сусід был сконфужен. И муку, и бандуры попсул, сам не съіл, жені не занюс и гостей не мал чым угостити, як мал замір. И осталася для нас молодых, будущих газдынь, научка, што перогы мечут лем в кипячу воду, а не в зимну для того, штобы их зварити. Тото на таком печальном приміру показал нам о. Мариян Мышковский.

С того часу прошло 44 рокы, а єсли бы я была художником, та зараз ище по памяти нарисовала бы интересну картину, як синьо-окий отец чуть не плакал, што його перогы пропали, а жені мог занести лем тоты 4-рі оставшыхся.


Кто чтить и любить родину, как мать,
Не должен о прошлом забывать.

КТО УМЕРАЛ В ТАЛЕРГОФІ?

Арештованых ни за што ни про што людей были тысячи. Єдны из них годилися зо своим положением и своє горе таили глубоко в душы, не показуючи його другым открыто. Но были люде, на лици котрых уж с первых дней заключения рисовалася глубока печаль и тоска и николи на лици их нихто не виділ якого-то проблиска радостной мысли або надежды на вернение домів. Домів... Яке тото было могуче и радостне слово! Як много планов вызывало оно в каждом умі заключеного и заключеной.

Но были люде, котры даже на тото магичне слово, товдыль, не реаговали. Их ум, як будто, застыл, их чувство, як будто, притупилося, умерло, в тот самый день, коли они, под насилием жандармов, должны были прощатися со своим родным домом, своим дорогым семейством, котре уж дві тысячы літ тому так печально воспіте півцом древности Овидием в свойом безсмертном стихотворении Тристия (Печаль). Овидий родженый в 43 року до нашой еры.

К такым неутішеным относился и мой сусід по селу Иван Попик. По характеру — прекрасный человік. Вірный муж, хороший отец своим дітям и не меньше заботливый член свойой громады — свойого села. С якым трудом создавал он в Медыничах: читальню имени М. Качковского, кооперативну лавку, кассу Райфензена, и молочарню.

Сам он селянин. А совітником його в тых цілях был интеллигент с 6-тьома клясами гимназии, Антонь Бехметюк, отставный австрийский жандарм, так жадно рвавшийся на пенсию из окрестностий Кракова, штобы послужити полезным трудом свойому народу. Помочником их вірным во всіх нашых народных ділах был чиновник суду Кисера, котрого в таком молодом віку пришлося нам хоронити на медыницкым цмынтарі. Тоты три люде создавали всі для добра своих єдносельчан. И во всіх тых учереждениях Иван Попик был занятый. В читальни — предсідательом, в кассі, лавкі и молочарні кассиром.

И памятам, як радувался 60-ти літный старичок Бехметюк, што єст в них такый честный человік, котрый гроша общественного не дотхне, хоц сам к богачам не принадлежыт.

И вот тот чловек уж с першых дней ареста психично заламался. Я молода и нашы старичкы, мой отец и Бехметюк, всіми силами старалися розогнати його старунок и пригнетение, но нич не вызывало радости в том дільном и енергичном ище так недавно человіку. Он тужыл и грызся и тоты два чувства были написаны неизгладимыми на його челі, лици, очах и на всім його физичном облици. Он, молодый ище, сгорбился и принижился всім своим существом.

Мі, двадцети-літньой товдиль дівици, было непоятно, як може так психично заламатися человік, здоровый организм котрого полный жытьовых сил и труд котрого был так полезный для другых. Таж маме сознание доброго для другых діла должно давати йому силы вытримати лихы часы неволі.

Но я мылилася и была неправа в своих розсуждениях. Тото продолжалося недолго. В том убідил мене день 6-го декабря 1914 року.

В тот тяжелый для нас узников медыницкой тюрмы день, около 9 годины рано прошла по всіх бараках Талергофа неприємна вість: кульом “дум-дум”, (котра выстрілена розрыватся на части), убитый якысий-то селянин в бараку на другом подворци. Мене тота вість точно ножом кольнула в сердци.

По недовгом часі прибіжал до мене в слезах мой отец со словами — убитый наш Попик.

Баракы были “холеричны” — там были случаи холеры и його изолировали — отділили от другых. Ту не мож было входити посторонным. Но отец и я не могли воздержатися. Нараджаючися на таку же кулю, выждати момент, коли стороживший барак солдат перешол дальше, юркнули мы с отцом под деревянном бельком и нашлися в бараку. На соломі лежал мертвый наш дорогый земляк, сознательный патриот, вірный сын свойого народа.

Чорны, як смола волосы и такы же ровненькы обырви украшали и тепер бліды и барз красивы рисы лица человіка-мученика.

Мы узнали, што солдат стрілял в человіка подававшого хліб другому в том бараку.

Попик стоял на колінах и молился. Куля стріляющого прошла через стінку бараку и попала в саме сердце молящогося, он лем перевернулся и уже не жил.

Постоявши над мертвым, отдавши йому честь, незаміченными солдатом, выбралися мы с отцом из бараку и, розышлися по своих місцях, долго оплакували и вспоминали дивны рисы твари послі смерти — такыми рисовали коли-то лем святых.

И лем послі смерти Попика порозуміла я, почому так смутился тот человік, почому послі його ареста николи не увиділи мы, його товаришы недолі, усмішкы на його твари, даже товдиль, коли другы сміялися и могли його заразити своим веселым настроєнием. Понятным стал мі тоже душу роздераючий крик жены Попика, коли нас вывозили из медыницкой тюрмы. Узнавши вскорі послі ареста мужа о смерти найстаршого сына, павшого на Сербском фронті, а затым в том же року о трагической смерти мужа, не выдержало здорове хрупкой женщины сердце... Оставивши троє круглых сирот, преждевременно сошла в могилу. Настроєнию же, чувству, тых двох людей, як я замітила уж в будущом на многых — єдно лем може быти опреділение: зле передчувство, котре задолго до личной трагедии человіка кладе на його настроєние свою тяжку печать.


ЄДЕН ДОКУМЕНТ ТЫХ ЧАСОВ

Писмо с конфинации (жандармского надзора) Мелании Дмитревны Гмитрик, рожд. Романовской к Емилии Дмитревні Лавриш в Талергоф.

Моя золота Милочка!

Твоє письмо получила, за память благодарю. Барз мі жаль Любы, (Могильницкой, котрой мужа судью взяли из Талергофа на италиянский фронт простым солдатом). Хотіла бы єй утішыти, як коли-то она утішала мене, коли я была убита горем, но к сожалінию тепер не можу отблагодаритися за єй добре сердце. Г-жа Гусця (Могильницка) выіхала к своим дітям в Галицию, а отец Могильницкий жиє в Відни. Где —пока не знам. Дітей г-жи Гусци я виділа на знимкі, барз красиво выглядают. Г-жа Гусця барз радувалася, што послі так продолжительного часу увидит своих щебетяток.

Ох, єсли бы так я могла дождатися того, а то кажется мі, што уж сил не выстарчыт: мои нервы начынают воювати. Ой, єсли бы так жил был мой Люсик, всьо было бы иначе. А так треба скаменіти на всі болі и терпіния, о чом тверджу собі цілый час, но не можу. Всьо єдно и тоже на мысли и думкі, где не пойду, где не посмотрю сами раны открываются в мойом сердци, а конца не видно.

Милочка дорога. Из писма твого вижу, што Ты барз упала на духу и начинаш сомніватися в свойой будучности. Не унывай! Єсли он человік с характером, то Тебе не оставит николи, а буде и дальше любити и ласкати в своих мечтах. А єсли ніт, то он Тебе не стоит. (То о мойом жениху Николаю Игнатьевич Дмитрюк из Рейовца около Холма. В часі войны он узнал, што мене повісили в Перемышлі, так розсказывали очевидцы. Будучи студентом Духовной Академии в Москві, попросился на фронт, штобы одомститися австрийцам смерт свойой невісты. На фронті под Красником, (тото росповіла мі подруга из Дрогобыча зо школы в 1923 року), был тяжко раненый и, очевидно, умер от ран, так як ни родны, ни я його в жывых не отнашли).

Но я вірю, што сомніния твои напрасны. Ты мучишся ними и зря теряєш своє здоровя. Тверджу о том потому, што Ты поровновала його характер с моим Люсиком, а мой Люсик не сділал бы того и не оставил бы мене на роздорожу жизни за ниякы сокровища того світа. Єдна смерть суміла, тепер в саме лучше время нашой жизни взаимной любви, розлучити нас. Но напрасны мои страдания, не вернут они мойого счастья. В моих ушах звучат лем грустны пісні, а в голові кружат лем тяжкы думы.

Мі кажется, што я была больше счастлива в тоты минуты, коли стояла в дверях бараку и смотріла хоц лем на тот білый крест, котрый далеко-далеко біліл в місячну ноч або при бляску заходячого солнця. А тепер не мам и того маленького утішения.

Заран уж 9 місяцов, и я єдна піду на заупокойну литургию, котру будут слижити за його душу. Помолюся, поплачу и Господь буде милостив для него и для мене.

Мы жиєме яко-тако, дороговизна росне с каждым дньом. Хризьо (брат мужа) попал в плін к русскым, он уж уходячи в армию из Талергофа рішыл попасти там.

Пиш, Милочка, што нового в вас. Кто из моих родственников и знакомых пошол в армию. Передай привіт о. Вахнянину, о. Роману Кокотайло и всім прочим знакомым. Поцілуй от мене г-жу Любу. Писала я Яни Крыницкой, но отвіта не получила. Єй муж Петрусь, як росказували Свистуны, (тоже бывшы талергофцы) получил нервове розстроєние, коли взяли його в солдаты. (Петро Крыницкий судья в Городкі коло Львова. Жену взяли в Талергоф, а його в армию). Но тепер йому як будто лучше. Их маленька дочка, говорят, умерла.

Цілую кріпко и очень сердечно.


Меля
Оберллабрунн (Нидер Остеррейх).
22 ноября, 1915 року.


Сколько скорбы и трагедий в єдном лем писмі. А такых писем на нашой маленькой Родині было сотны тысяч в каждом домі в тот печальный час было своє неутішне горе.


СПИСОК ОБИТАТЕЛЕЙ СЕМЕЙНОГО БАРАКУ
ИНТЕЛЛИГЕНТОВ № 30.

Перечислены тоты особы, котры долше в том бараку жыли с особенным вниманием на женщины.

1. Г-жа Куций, жена священника, с мужом, сыном и дочком Ярославом.

2. Учительницы: три сестры Стеранкы с братом из Жегестова.

3. Послі них в той кабині жыли дві сестры Сушкевичи с братом, студ. полит.

4. Фамелия проф. Гичко: проф., жена, дочка Лидочка и сестра жены Неон. Полянска.

5. Фамелия Раставецкых: отец Феликс, жена, сын Йосиф и дві дочкы Мария и София.

6. Г-жа Салямон, жена священника с мужом.

7. Г-жа Мышковска, жена священника с мужом, из Перегримкы, горлицкого повіту.

8. Г-жа Крыницка, жена судьи с мужом — судья из Городка коло Львова.

9. Фамелия Гнатышаков: отец Гавриил, парох Крыниці села, с сыном Теодором, студентом ветеринарии, Орестом, юристом, а пізніше дві дочкы: Ольгом, замужном Кукуревич и Мариом, замужном Витошинском.

10. Фамелия Смеречинскых из Буковины: мати, сын — юрист Константин, дочка, ученица учительской семинарии Епифания и внучка Констанция.

11. Г-жа Сандович Пелагия Ивановна, вдова по отцу Максиму, православному священнику на Лемковині. Г-жа Гмитрик Мелания Дмитревна, рожденна Романовска, дочка священника из Дмитрия, жидачевского уізда, муж отец Николай и Лавриш Емилия Дмитревна, из села Летни, дрогобычского уізда, замужна Яновицка.

12. Пані Дедзинска, полька с мужом.

13. Г-жа Созанска Елена с мужом с Бжозова, позже и Городецка Надежда.

14. Фамелия Могильницкых: судья Корнилий Осипович, його жена Любов Павловна, рожденна Гомичко, внучка Адольфа Добрянского; жена брата Корнилия Осиповича — пані Гусця — полька.

15. Г-жа Свіжинска Анна, вдова, с племяницом Петрасевич.

16. Г-жа Чубата с мужом священником и сыном гимназистом.

17. Учительница Яворска Емилия Андреєвна с братом о. Стефаном, парохом села Рудникы, жидачевского уізда.

18. Учительница Савчак Стефания с отцом.

19. Г-жа Гумецка с о. Юлияном, парохом села Вербиж, жидачевского уізда.

В остальных кабинах были мужчины преимущественно священникы.

20. Отец Дуркот Йоанн с двома сынами: Теодосий и Сергий; о. Йоанн умер там.

21. Отец Гелитович с сыном Ярославом, студентом политехникы и Владимиром — судьом, и Вальницкым Емилияном Михайловичом, юристом; о. Гелитович, парох Косова.

22. Отец Венгринович Владимир и другы, котрых уж не памятам.


ТАЛЕРГОФ — ТО КРОВЮ И ТЕРНЬОМ ПИСАНА
ИСТОРИЯ ВІРНЫХ СЫНОВ КАРПАТСКОЙ РУСИ

Хто выдавал нашых людей в рукы австрийскых властей?

Коли строчиш смутну историю Талергофа, вопрос доносов напрошуєся сам собом. Но к великому нашому сожалінию, нам недоступны архивы первой світовой войны. Недоступны нам тоты папері с печатками и подписами. Но их не увидит и послі нас историк Карпаторусской Голгофы.

Австрийцы и их помощникы украинскы самостійникы знищыли всьо, што могло бы их опозорити послі отступления из Галиции австрийскых войск.

Но людска молва и поведение украинскых шовинистов по отношению к русскым патриотам уж в первы дны войны, т. є. в августі 1914 року, настойчиво твердили, што ждут нас аресты и висілицы.

В Медыничах и Летні не находили собі місця, пока нас не забрали, пан судья Саевич, дорожный техник Шведзицкий и жандарм Бойко. Саевич и Шведзицкий штоденно сообщали, покаль жандарм Бойко, в компании ище 4 помочников — солдат, не забрали отца и мене, первых из Летни, а затым уж остальных 15 людей из Летни и Медынич. Коли мы вернулися из Талергофа, судьи Саевича уж у нас не было. Видно угрызения совісти гнали його с місця на місце. Бойко погыб на войні в первы дны. А Шведзицкого тоже уж не было и тоже, видно погыб. Тото относительно нашого села.

Што тычытся Лемковины, то єден из нашых выдающихся историков тых часов, котрый попал в Талергоф, як гимназист 7 або 8 клясы, уж там на місци, записувал всьо достойне його увагы. Йому именно можно вірити вполні: через його рукы прошол не єден документ при изготовлении к печати “Талергофского Альманаха” от 1924—1932 роков.

То докгор Ваврик в статі “Русского Голоса” за прошлый годдає отпор Тарновичу, украинскому писаці, котрого и теперішны события ище ничого не научыли. Правдиво голосит народна пословица: “горбатого и могыла не напростує”.

Посмотме, што пише Василий Романович в отвіт Тарновичу.

В свойой книгі Тарнович мече громы на поляков и “москалів”, т. є. русскых, но тщательно молчыт о всіх звірствах австрийскых жандармов, дійствовавшых в 1914 року по указаниям украинскых шовинистов. Он не пише, што на основании доносов учителей: Кобанього из Гладышова, Переймы из Русской Ропицы, Гуцуляка из Изб и священников: Менцинского из Маластова, Заяця из Великой Мацины, Говды из Боднаркы, Дороцкого из Злоцкого, Смолинского из Ростокы, были звірско ростріляны; в Горлицях православный священник Максим Сандович в Новом Санчы, декан Петро Сандович и його сын Антоний.

В Грибові был повішеный гимназист Теофиль Мохнацкий, а сотні общественных деятелей из интеллигенции и селян были вывезены в концлагеры: Терезин, Талергоф, Оберголлбурн и др.

Воєнным судом в Відни в 1915 року были приговорены к смертной казни через повішение: Семан Булик, адвокат из Мушины; Гавриил Гнатышак, священник из Крыниці; Роман Прислопский, священник из Жегестова; Александер Гассай, юрист из Мушины; Александр Савюк, адвокат из Сянока; Дмитрий Вислоцкий, редактор газеты “Лемко” из Лабовой; Иван Андрейко, студент из Тылича; Федор Мохнацкий, земледілец из Мохначкы; Александр Милянич, учитель из Поворозника; Мефодий Трохановский, учитель из Крыниці; Феодосий Дуркот, священник из Ждыні; Николай Громосяк, селянин из Крыниці.

Тот список можно было бы продолжати без конца.


ПРИРОДА

Природа в Талергофі была замічательна.

Лагер росположеный был в долині рікы Мур, в подножу чудных гор Альп. Кругом были дремучы лісы. В некотры дны весном, літом, и осеньом бывали на небі чудесны рефлексии — отражение, переломленных в горах лучей солнца. То бывало особенно рано и под вечер. Коли в ранный розсвітный час поднимался золотый солнечный шар. Коли солнце поднималося, продиравшеся из за туч отражение його розділеных лучей на всі радугы, робило на созеравшого його узника неизгладиме впечатліние.

Товдиль обыкновенно якыса часть неба была світло-синього, майского кольору; друга темно-темно, до чорно-синього, а ище где-то, у самого солнца, горіло ясно красным поломеньом, точно оген.

Тоже бывало в некотры дны, коли уставше, казалося, за весь день солнце уходило на ночный покой. Товдиль казалося, што кто-то воткнул в облакы всіх кольоров радугы громаднійшых розміров флаг, котрый полыхал в небі разными оттінками красок. А прохладными ночами в небі появлялося столько звізд, што сегодня сказали бы мы —то, навірне, якутске алмазоискатели в Сибири выложили на показ всю свою добычу.

И просто вірти не хотілося, што на лоні такой чаруючой природы могли родитися и жыти такы извергы рода чоловічого як полковник Штадлор комендант лагра и його помочникы.

И прискорбно што именно тоту прекрасну долину выбрали австрийскы власти на настоящий ад на земли — пекло — для своих спокойных “тирольцов востока”.


ТАЛЕРГОФ — ТО ИЩЕ ЄДНО ДОКАЗАТЕЛЬСТВО
ПРЯМОЙ ДОРОГЫ ЄДИНСТВА РУССКОГО НАРОДА,
ДОРОГЫ, С КОТРОЙ ЗАВЕРНУТИ ЙОГО НИХТО НЕ СМОЖЕ.

Перейдут літа и увидит наш человік на полици у знакомых посірівшы книгы — “Талергофского Альманаха” и йому подобных — барз мало — и зморщится: Неужели ище не надоило. Все поросло уж травом. Не треба трогати — бередити стары раны. Книжечкы невеликы и негрубы, пожолтівшы от старости, но на каждой страниці ничым незаслуженны страдания, мучения и кров розстріляных, ужасы повішеных.

А где-то у далекого небосклона воскреснут в памяти кресты кладбища “Под Соснами”, заоранны давно уж под управу зерна в Австрии — воскресне. Терезинска тюрма в Чехии, и така же в Оберголлабурні, в той же Австрии.

Вспомнутся узникы, заключенны в столици Австрии, Відни, всіх 12 особ, осудженых на кару смерти через повішение. Им на интервенцию— заступничество — испанского короля Альфонса 13-го смертна кара была замінена пожизненом тюрмом. И лем на основании амнестии цисаря Карла І-го дня 15 мая 1917 року віденскы русскы узникы вышли на волю.

Так невинно, лем за свою горячу любов к Руси, к єй гуманистичной культурі просиділи они праві три рокы.

Но не всі могли вернутися, остался там, навірно, самый наймолодший из них Теодор Гаврилович Гнатышак, студент ветеринарии. Он не желал идти в армию послі всього пережитого с білом опаском на шапкі, што означало ферретер-здрадник. Пил чорну каву большыми порциями и коли стал перед воєнну коммиссию, был .признан негодным, хворым сердцем.

Яке же было чувство старичка отца, смотрівшого на смерть сына и думаючого о том, што в Талергофі осталися ище дві дорослы дочкы, а найстарший сын юрист, с білом опаском на шапкі послі Талергофа, должен сражатися в рядах армии того государства, котре так безсмысленно и глупо уничтожило своих же граждан, там на их родной земли и ту в казематах.

Люде, посвятившы себе служению народу, поймут тото благородне чувство нашых узников, тым больше, што нихто из них не гонялся за славом. Их єдинственным “переступлением” против Австрии было желание подняти выше економично и культурно свойого селянина. За таку роботу серед простого народа другы государства все награждали медалями, русскых же жителей Карпат от многых літ ждали лем переслідования и тюрмы.

Их вознаграждением была радост честно исполненного долга перед своим народом.

И за тот безкорыстный труд Австрия заплатила им адом Талергофа.


Емилия Дмитриєвна Гальчак



[BACK]