ГРИГОРИЙ КУНЦИК
Моя Подорожь до Старого Краю — Григорий Кунцик

Хотіл бы-м ся поділити з моима краянами и читателями нашого календаря за мою подорожь до Старого Краю. Не буду описувал што-м виділ и што-м чул оповідания народа, бо всьо мі на мысель не приде, але напишу. Скорше уж приде тогды, як напишу.

То было 5 июня 1966 року, як я сіл на аероплан КЛМ, на Кеннеди аеропорті в Нью Йорку. За сім годин и 20 минут высіл єм в Амстердамі, Голландия. На польский аероплан чекал єм пять годин. Он зас остановился в Берлині. Там зме зас высіли и попризерали змеся на товары, дакто купил даякий совенир и зас всіли зме и полетіли до Варшавы. В Варшаві уж на мя чекал по моим браті сын. Польский пограничник ани не казал вализку отверати, лем багажовый злапал вализкы до рук и начал нести, але Ярослав по браті сын му одберат, же то мой стрык. Я и так вынял доляра и му дал, бо виділ, же бідак хоче заробити. Подякувал и одышол, а потом дальше вертатся и просит другого доляра. Я му гварю:

— Ты не нес нигде вализкы, я ти и так дал долляра, жебыс не нюс. Ты в Америці быс тилько не достал, хоц быс их нюс. Братняк забрал вализкы и пішли зме до готелю коло КЛМ офису. Хочу брати с Варшавы аероплан до Кракова, але мі гварят, же мушу доплатити и мушу долго ждати. Я повідам, же я почекам до пятой годины, а они мі повідают, што мушу два дни, бо переполнено. Я пояснял, же заплачу польскому правительству ище в Америці и за полет и за комнату. Але он мі повіл, же то нич не поможе, бо переполнено. Братняк гварит до мене: ”Стрыку, дайте мі два доляры“. Я дал. Ярослав ся покрутил, дал доляры комуси и за пять минут уж маме комнату, яку лем зме хотіли. Зложили зме вализкы, замкли мешканя и пішли по Варшаві оглянути. Вошол єм дому Культуры, што Совіты побудовали. Прошуся, ци ту можна купити проводник (”гайд бук“) по английскы и по русскы. Гварят, же мают, кілько лем хочу, бо мают полно книжок. Ціна по 3 злоты за штуку. Гварю, то дай веце, бо я с Америкы принюс єден, то платил єм 5.50 долл. за штуку, а ту діти по сестрі все пишут до Америкы: ”Уйку, хоц лем тлумач мі принесте, бо мы ся учиме по англицкы.“ Та я ходил за тлумачом аж до Нью Йорку, стратил час, глядал и як єм нашол, та был друкований в Києві.

Потом ходили зме по польской столици, зберал єм ”муви-пикчеры“. Так зме сбавили цілий день. В вечер в том самом готелю, где зме замешкали мают велику галю. Готель новый, в середині всьо прекрасно, музыка грає, гості танцуют. Мы заняли стол зо 6 креслами. Коло стола я завісил капелюх на гучок, котрий єм взял на біду, бо ту никто нема капелюша на голові, не так, як то было даколи. Поіли кус, выпили и вейтера почестували. Потом ище попризерали змеся по публикі и припомнул єм собі, же капелюш остал в великой гали. Ярослав полетіл, же принесе и дост го долго не было. Вышол потом без капелюша и повідат, же тот чловек, што нас обслугувал пішол домів и капелюш зо собом взял, але он загарантувал, же го принесе заран и Вам отдаст.

Рано пішли зме до реставранту на сніданя и выберамся до американьской амбасады, бо мам єдну справу залагодити. Америка выставила новый будинок для свойой амбасады на американску моду, красивый с великыма окнами. Тот будинок, то велика красота, але в окнах діры, што якысы хулигане каміньом метали до шыб. Подумал єм собі, же то некультурно, бо як демонстрация єст, то най несут кличи, што хотят, але не кидати каміньом. Америка тото тепер тримат, штобы полякы и чужы народы призералися, якы они культурны. Они то тримают так на памятку, як полякы тримают гитлеровске Гетто серед міста. Америку не люблят, але тоты самы барбары хотят другого доляра, хоц вализку не несли.

В амбасаді перешол єм през маленьку галю, где сідили люде, што ждали на свою колєйку, а хотят іхати до Америкы. Уж не было где сісти, така была переполнена народом. Я пішол просто до самого консуля и он мня зараз принял, честно со мном поговорил за тоту справу, яку я до него мал, лем же мі не удалося нич дуже зробити. Так мы повернули назад до готелю и того реставранту, же певно пан принесе капелюх и отдаст мі. Але пан того дня ани до роботы не пришол, воліл день стратити, лем жебы капелюш не отдал. Иду до менажера и повідам му, же я ту пришол в гості и мам лем неприятности, жебы зателефонувал до того пана, най принесе капелюш, бо я отъізжам. Але менажер зачал ся выкручати, же они ту вшыткы бідны — ветераны и радил мі ани не домагатися капелюша. Мі так тото вызерало, як тота приповідка цигана до своих дітей: ”діти не крадте, лем што видите, та влапте“. Так не зато, жебы я не мог обыйтися без капелюха, але зато, же як они не мают порядку, то най их американе учат, пішол єм до полицмана и оповіл справу. Он записал, звідался мя где буду. На третий день уж капелюх у мене был, почтар принюс до хыжы.

С Варшавы до Лігницы взяли зме потяг. Смотрю по домах, не можу познати, што то за місто. Я ту был, ходил по нім осем роков тому назад на отвидины. На дахах полно радио-антенов для телевизии. Гварю Ярославу, то тилько вы ту мате телевизоров? Он повідат: ”И я, стрыку, мам в своим мешканю телевизор. По містах мают всяди телевизоры, по селах ище мало мают.“

Ярослав забрал мене до свого мешканя. Выпили зме чаю, взял на авто, котрым он оперує, довозит до капровых майн инженеров и инспекторов. Тоты майны были открыты лем пару роков тому. Показує мі тоты майны и купы капру огороджену желізным плотом. — Видите, стрыку, ту уж єст открыто осем такых майн. Наше правительство само собі не могло зробити, але чехы и совіты им помагают и дают пожичку.

— Тото мі барз чудно выглядят, повідам, же ту німці тоту землю під собом мали, а не нашли го. Капер эст барз потребный до индустрии и до войны. Они платили золото другым краям за капер и в І и в ІІ Світову Войны, а в свойой державі ходили по домах, смотріли на кажду клямку в дверях, ци не капрова и заберали их. А ту не знали, же в свойой краині мают таке бегатство капру. В нас в Америкі люде бесідуют, же німці наймудрішы на світі зо вшыткых народов, а ту показуєся на ділі, же ніт, русскы нашли капер, а німці ніт. Може даколи и так было, але днеска русскы инжинеры стоят высше, далеко высше от німцов.

Идеме автом до села Радваниці, где мой брат Стефан переживат. На подворю сталася велика радость, вшыткы ся злітуют родина, сусіде, знакомы. Вшыткы с Біличной и поза Біличну, тепер на выгнаню. С радости слезы каждому в очах, лиця мокры. Пришли ту Избяне, звідуются: ”Грицу познаш мене!“ Ту и тот, и тот, и там-тот. Більшу половину я бы нигда не познал, як бы мі не повіли кто они сут. В неділю пішли зме до церкви на третє село Бучина. Там нашым лемкам дали по німцях протестантску церковь, котра была барз знищена. Осем роков, як я ту был, но тепер нашы люде єй покрасили в середині, на православный лад.


FjoderNeemas

Ту ест Федора Нимаса хата в селі Ціцва, котре граничит с Біличном и Высовом и Блихнарком. Федор вернулся из Совіт. ского Союза назад до Цічвы, бо ся му барс цло на выселению. Тераз ест задо. воленый и добрі ся му поводит. Робит в колхозі.

Отравлял священник Сіринский, дуже добрый и мудрый человік. Хоц не лемко, але деси недалеко от Білостоку, але чисто по лемковскы бесідує, што мі аж дивно было, а и приємно. До церкви люде сходятся с околиці, службу правят и співают так, як и 40 роков тому на Лемковині, нич не перефабрикуване так, як ту в нашых церквах в Америці, што лем хористы співают. Я впал в такий обморок от того чувства, што ся мі здавало, же то сон, же по тількых роках чую таку отправу.

В понедільок рано я нанял авто, а оперувал ним Ярослав и мой брат, мойой сестры зять Ваньо Риджик и поіхал през Лєгницу коло Сухой Горы, то нам было барз интересно, бо іхал великом дорогом, што ту называют „автострада“. Приіхали зме аж недалеко Катовиц. Там уж меньша дорога, бо тоту полякы будували без Краков саму середину. Зме переіхали Бохню, Тарнов, Новый Санч и Грибов до Горлиц, без Ропу, Климківку. Под Устьом Русскым скрутили зме на ліво через мосток до Кунковы. Зашли зме меже горы (Щобик и Копу). Там дальше не можна идти, бо така дорога, што скаля стырчыт и болото в ямах, а ту до того ище ліє. Ту автом не обернеш, бо не єст пляцу. Якоси зме штырьох хлопів, єден с переду, другы с заду пхали авто, абы ся даяк обернуло, а шофер оперувал и зме оборнули авто в другу сторону, откаль зме пришли. Тогды я Богу подякувал и хлопцям. Я взял на плечы и рушыл на ногах и так єм дошол до Барны, бо ту сын Барны дал мі подарунок доручыти родині, отцу, матери и сестрі, то я вшытко доручыл. Перескакувал єм скалы и річку. Кричу: ”Барна, приходте скоро по подаркы, бо ся змеркне, то най Бог оборонит, як мя ту ноч застане.“

То я ани до хыжы не ходил, хоц як кликали, бо там мои хлопи в болоті коло авта чекали, то я ся спішыл назад, штобы перейти тот мосток и выйти на добру дорогу, што веде до Устя Русского, Ганчовы, Высовы. В Устью мы зашли до господы, выпили по фляшкі пива и ідеме на ночлег до Высовы до сестры Риджика. Та як же придти с порожныма руками? Ту, лем през дорогу, дас сто футов от господы красивый памятник партизанам Лемковины. У господі вшыткы розмавляют по польскы. Повідам, же не розумію по польскы, ци ту дакто незна так бесідувати, як ту даколи бесідували — по лемковскы. Зараз обертают до мене по нашому. Бесідуют чисто, лем як хотят.

Дошли зме до Высовы по доброй дорозі, до сестры Риджика, котру не выгнали полякы на Захід, бо за поляка отдана. Як зме вошли до середины она уздріла свого брата зо Заходу с радости голосно заплакала, а муж чисто по лемковскы до нас бесідує и тіж ся нами тішыл. Гостили нас мясом с дикых свинь, што ма наконсервовано. С дикых свин мясо дуже смачнійше. Он оповіл нам за своє полюваня того року — забил девятнадцет дикых свинь, но по нашой Лемковині дуже дикых свинь ся намножыло, а он ма полюваня, то стрілят их.

Ту в Высові на Закладі (будова при минеральных водах) робит 25 молодых хлопців и дівчат — коркуют щаву до фляшок и прибивают на них карточкы с именом ”Высовянка“. Тоту высовянку можете купити в цілой Польші, где лем підете, аж и в Варшаві, бо єй всядиль розвозят. Коло закладу всьо выправлене, аж и ярочкы обмуруваны, так як даколи в Криници было, а дорога така вымащена, як и всядиль у нас в Америці. Ту был раз аж и Колхоз, але го подпалили и знищили, бо гурале не вірят, жебы разом робити. Они ховали худобу на прирост, жебы было дуже на пасвиску. Як я виділ на свои очи, то колхозу ани сліду неє. Хлопец або дівча пасе єдну корову, єдно теля и єдну овечку. Дітина окручена плахтом, має палицу. На ню ліє дощ. Бідный образ, якого не было ани 50 роков тому назад.

Зашол єм до свойой сестриниці, што тіж отдана за поляка, то остала в Высові. Але ту єй муж по польскы бесідує, а она до мене по нашому, а до нього по польскы, а діти лем по польскы. Познал єм, же он не любит, же она так радит. Она походит с роду Бортняков. Я там долго не забавил. Вынял пару доляров, дал єм єй и дітом и одышол през Устя, взял фото с памятника и обернули зме, же підеме на Гладишов, абы зайти до Бортного, бо и ту мам подарункы для братняка, от их родин, а и же увиджу тото славне село Бортне, церков и наш народ лемковский, бо там єст лем двох поляков, а решта нашы лемкы. Буде весело, бо ту моя родна Лемковина, где я прожыл мои наймолодшы літа. Але то мало коли так выйде, як сой человік планує, бо ту коло Гладишова наше авто начало лапкати, олива не доходила до беринга, бо ся помпа зопсула, а берег высокий, то ся нагріл, тяжко отдыхло авто — и ту маш Грицу. Бо ту не в Америці, што дакто ся трафит и поможе. Ту ани живой душы не видно, хыбаль дагде далеко трактористы на полю в свойой роботі, а ище и ліє. Гварю: “Оберниймеся назад до Устья, до котрого не далеко, а там єст кузня и гараж“, бо направяют тракторы, сіялкы, копачкы, косяркы, але кедь то вшытко правительственне. Сторож стоит, не вольно ити до середины, лем тым, што робят для правительства. Просиме, же мы аж с Америкы и зо заходу, а авто попсуте и хочеме говорити с керовником. Он взял телефон и ся звідує керовника, ци може нас пустити, же ту якысы американе хотят видіти го, бо авто им ся попсуло. Керовник повіл, жебы нас всіх пустил до середины, бо дощ падат. Так мы в том авті, котрого назва ”Варшава“ без велике подвіря вступили до середины. Директор вышол, подал нам руку и повіл: ”Як ся мате, панове?“

Мы оповіли нашу пригоду и же просиме о помоч. Он повідат, же йому не вольно направляти, лем „жонду“, но але як ту мате панов з Америкы, то зараз направиме. Взял двох механиков ”жондовых“ и повідат, што то возме 6 годин направляти.

Подумал я, же уж до Бортного не піду, бо треба вертати до Горлиц, бо ищы мушу отвидіти Криницу, где я даколи продавал грибы, ягоды и яфыры молодым ищи хлопцом, а и хочу зайти до той ”пустині“, котра была даколи Білична, моє родне село и хочу зайти на могилу моих родичов, а ту треба передати грошы Мадзіковому отцу и сестрам в Бортном, Опікуновым тетам, што сироту выховали, и до Панкной от Ваня Семаницкого для його братняков Ротків. Ваньо Семаницкий николи Лемковину не виділ, бо ту в Америці выхований, але он о своих братняках памятат и о свой лемковский народ дбає. Иде слідами за старшыми емигрантами, и ту в нашом отділі Лемко-Союза ч. 29 єст членом и кассиером, помагают обоє зо женом нашому отділу. Обоє они ту выхованы и обоє читают нашу газету ”Карпатску Русь“. То наше молоде поколіня, мушено якоси тоты грошы передати. Прошу того керовника, ци має до Бортного телефон. Повідат, же лісничий ма, кедь буде дома. И позвонил, попросил лісничого, жебы зараз закликал Мадзіка, же бы зараз пришол на мотоциклю до кузні в Устью бо ту на него американе чекают. За полторы годины привюз Мадзіка до Кузні. Мадзік обнял мя с великом втіхом и найперше звідуєся за свого сына Матвея. Облятому слезами Мадзіку я передал календар Лемко-Союза на 1966 рок, вштурил йому до кишені грошы для него и для Опікуновых тет. Барз мудро зо мном поговорили, лем жалувал, же я не годен зайти до Бортного и в него побыти. Я ся на нього попризерал, на його традицийны баюсы, долгы и красивы зо 7 инчов.

В ІІ Світовой Войні виділи зме з такыма баюсами и шапком на голові маршала Буденного. Они одышли на мотоциклю до Бортного, а мы на авті до Горлиц, але перешли зме дас пят кильометров, тай авто зас не помпує, бо механикы под помпу зложили спружыны. Але иде ктоси на малом трочку. Мы выставили руку — он стал. Оповідаме му свою біду, ци ту єст дагде кузня. Повідат, же єст, але аж в Горлицях, а ту ище с тринадцет кильометров до Горлиц. Але он поможе. Вытігат дротяну линку, завадил до авта и влече нас до Горлиц, але што кус то торгат нами, што кус, то линка ся торгат, бо то алюминова, але ту ближе міста, то веце автомобильов на дорозі. Дотягли нас якоси до кузні, што єст не ”жондова“ а приватна. Але то было пізно вечером, то ся отказал направляти, аж на другий день, але зас му возме 6 годин.

Повідам, же треба глядати готелю на ночлег. Але ту мі казал Петро Клянцко зо Шелтон, же має родину в Горлицях, жебы-м го поздоровил, як бым ся с ним зышол, але адресу мі не дал, лем повіл, же ся называт Дзюбин, же робит в бюрі. Смотрю до телефонной книжкы. Нашол єм. Я зазвонил, звідуюся, ци зна Петра Клянско?

— Є, є, то мой уйко, зо Шелтон, в Америці.

— Та, казал Вас поздоровити.

— А кто ту бесідує?

Я му повіл и зараз нас бере до себе на ночлег, бо ма свой дом. Жена и діти барз приємны, хоц жена с польского роду, бесідує чисто по лемковскы, ставит істи, припрошує и приповідат — ічте куме хліб, добра и паска. Діти коло мене, хотят бесідувати по англицкы зо мном, бо они ся учат англицкого языка. Барз нам было приємно.

На другий день рано я казал хлопцям наняти такси, же підеме до Изб, жебы ся звідати шофера ци зна тоту околицю, бо там напевно мостов неє, а вода може велика. Повіл шофер, же зна тоту околицю и же он поіде с нами за 300 злотых. Они му не повіли, же я американ, лем же нас трьох іде на том авті. Як я сіл на автомобиль казал стати коло квітника, же куплю вінец на могилу моих родичів, а он обатурился и повідат, “то пан певно з Америкы?”

Повідам, же так, и же мам ту зо собом авто, але єст в направі. Іхаме понад Ропу, Яшкову, Вышны Брунары, смотрю на церков, нич ся не змінила, така як была перед сорок роками, лем не малювана давно. В Снітници было видно пару новых хыжок, а пару будуют, уж были под кріквями с парадом, не знам, ци от Русаль остала, ци по старом звычаю омаєны. Перешли зме Снітницю, дале до Баниці. Даколи ту были великы тартакы, різали дерево на дошкы, днеска ани сліду по них не остало. Як зме вступили до Изб, там уж неє жадной дорогы, треба обертати авто назад так, як и под Кунковом. Я повіл шоферови — ты остан ту, бо ся бою, же дальше ”не зайдеш“. Подышол ближе Филановой хыжы — кричу, як ся мате? Бо я зас ту приіхал с Америкы. Памятате, як я ту был сім роков тому назад? Филанова жена кричыт — памятаме. Памятаме, як Вас ту ногы заболіли и мы Вам... И плаче: ”та Вы Грицу пришли мя видіти уж другий раз, а нашы Избяне хоц сут в Польші с Америкы, то до Изб ани не зазрят посмотріти на тоту Содому и Гомору.“ Кличе до хыжы, але я гварю, же не мам коли, аж як ся вернеме назад, бо несу вінец пластиковый на могилу моих родичов. А ище буде ляло, бо фалі дойджовы надходят. Як верну, то зайду. Взял я вінец и през горку коло св. Петра, без луку што покошена. Перешол коло церкви, бо нова православна розобрана, ани сліду по ней неє. Святый Петро, што под самым верхом ище стоит, без головы, бо му гурале голову отвалили.

Ту на том вершку постояли зме кус, бо отталь видно на вшыткы стороны, цілий Избянский и Біличнянский хотар. Рахую Избянскы хыжы, то нарахувал вшыткого пятнадцет и тоты дві муруваны, што полякы збудували для овец. А от Ріпок на Избянской стороні и от Біличной зароснено ядловцями и смереками. Гварю до брата: ”Видиш Стефан, сім років, як я ту был, то было ище осемнадцет хыж, теперь уж лем пятнадцет — три фамелии пропали.“ Пришли зме на могилу моих родичов, то всьо зароснене, коровы топчут по могилі, бо там выпасуют худобу. Памятник на могилі, котрий был потрепаный и порозмітуваный осем роков тому назад я позберал с хлопцями и поскладал, то так єст и тепер, лем желізо, котре было поверх камінной части, гурале забрали на ”злом“, бо польске правительство добрі платит за желізо, то они продали. Ту мы положыли вінец оба с братом и хлопцями. Я припал на могилу родичов и вшыткы зме заплакали, бо каждому с нас пришло на мысель, же мы ту зышлися, а родиче, котры бы хотіли небо нам прихылити не знают, яка ту катастрофа зашла с их дітьми, с их внуками и с цілым лемковскым народом. Хотіли бы зме ся им поскаржыти, жебы они представили наше несчестя перед Богом, абы он покарал тых, што с нами так зробили.

Оттамаль мы зышли долов горком до маленькой мурованой церковці, што стоит меже барс великыма липами. Уж єй мало видно, бо липами закрыта от людей и от сонця. Мур, котрый был коло ней, был забраный, не знати ци и каменя гурале голодны, кедь го всяди єст дост. От фурткы до лип, лем голузя наметали, жебы им коровы на бокы не утікали а ишли до церкви через фуртку. Видно, ани коровы не хотят идти до церкви, знают, же то дикунство. Мают больше культурного чувства, як самы гурале.

Вошли зме до середины. Там дас два футы гною, бо никто гной не вымітує. Коровы бродят по той гноивці. Велике роспятя Христа ище все на стіні, лем же барз сдіравлене от автомата, як встеклый поляк ходил по церкви и стрілял. Заміст Гитлера, стрілял в образы. А русскы, штобы освободити Польшу, своє житья отдали на фронті. Стрілял он и до роспятя и коло церкви ждал, жебы выточити больше крови с Христа. До Христа стрілял, але сам сконал нич го до міста довезли, бо куля отскочила и го ранила, як єм писал в календарю Л. С. на 1959 рок. Под звоницом єст напис по польскы: ”Люде, што вы робите? Ту даколи ся молили, а вы ту коровы тримате?... То вы не люде, а горшы от тых коров, што ту тримате.“ То такий напис на мурі церкви.

Як зме вышли с церкви, посідали зме на горбку, застановили змеся, же лем тота церков с грубых муров остала свідком несчастной судьбы лемковского народа. Приходят до нас пятьох пастухов, лісничий и дівча.

Лісничий пришол ту на войсковом троку аж с Брунари.

— Як ся мате панове? Кажу до него, я ту пришол видіти, где я ся родил, а вы ту гіршы от африканскых дикунов, бо они бы того не зробили, што вы ту зробили, цивылизуваны люде полякы.

Они зачалися оправдувати, же достают розказ от ”жонду“, жебы цментары обгородити, але ”зле людзє робьом по свему“. Лісничий в польском мундурі и убраню зо шапком с блищащым отзначком на фронті.

Чорноволосе дівча с чорныма очами, што пришло с ним, смотріло безперестанно на мене, часом позріло на мого брата Стефана. Єден пастух в старом віку отзыват ся до мого брата: ”То вы оба братя, то вы такой самой скоры и кости, а он такий гладкий и здоровый.“ Мой брат му не отповіл, лем слезы покотилися по його лици.

Я повідам: ”видиш пане, и вшыткы панове, я ся ту родил и мой брат. Але я выіхал до Америкы и жию на свободной земли, меже чужими людьми, але мене никто с дому не выжене, як нечеловіка. Но он остал и был вами выгнаний на чужину и там трапится двадцет роков. Таку свободу сте йому дали и зато меже нами така ріжниця.

Дівча на мене милосердно смотріло, пішол до кишені руком и дал єй 50 центов американскых. Повідам най дакто провертит в том американском срібрі дірку и най завісит на свою шию, жебы мало на памятку, же такий американ єй оставил, што в том ”косцюлку” был крещеный, где тепер тримают коровы. Дівча взяло тото с великом радостю и ”бардзо“ подякувало.

Я попросил лісного и пастухів до громады и взял з них снимку в сторону Изб, а другы в сторону где паслися коровы. Идеме коло річкы до Изб, як єй звали Біличнянска річка. Там ліпша дорога, як зо Снітниці. Там коло дорогы полно дерева, што стинают и звозят, окресуют, але сама бучина. Звідуюся єдного, што с нима рубат:

— Пане роботнику, што с тым деревом роблят? Ци до паленя? Повідат, што ніт, што то вшытко иде на папір. Приізжают авта и заберают до потягу.

Як єм ишол долов Избами, то єм ся призріл на тоту велику церков мурувану. Обдерта аж каміня стырчыт. С клебании ани того великого саду ани сліду неє, лем мур, зо стодолы остал стырчати, выглядат так, як бы землетрясение ту было. Ту єст єден Избян, што ся остал, а може вернул зо заходу — Брылинский. Лишил роботу и иде ку нам зо слезами в очах, дає руку братови цілує и сивачок ся скаржит, што ся стало с його сыном, же ту лем сам меже поляками и му сына зрізали ножами трьох гуралів. Шмарилися на нього, як гады, што потом лежал в шпытали за три місяці, а як вышол зо шпыталя то мали право, то вшыткы, што ту мешкают пішли свідчити, же то його вина и судья смотрит, яко на Русіна и засудил го на рок арешту, а його молода жена с дітьми ся мучит без всякой помочи. Упоминатся за справедливость, але неє ниякой рады. Так наш лемковский народ страдат под польском свободом на свойой прадідной земли.

Приходжу до Филя, вошол до хижи дуже діточок, обдерты, босы в хижі дах ся світит. Хотіли мя гостити, але я ся отказал. Звідуюся, як жиют — біда, с хижи єй выганяют, бо хотят поправити на школу обернути. А тоту хижу мама сбудували за американскы грошы, на котры в Америці тяжко робили. Поділил єм дітей по долляру. Отходжу и в дверях стоит груба женщина, позерат на мя хмарно.

Я коло ней перешол, нич єм єй не гварил, ани она мі. Звідуюся другого, што то за єдна, повідают, што учителька, учит ту діти. Сіл я на авто и през Снітницу, Яшкову вернул до Горлиц. Ту уж было наше авто поправлене. Вытяг я с кышені 500 злотых, дал шоферови: “На ту маш 200 злотых на подарунок, бо за 300 злотых змеся сгодили. А он тримат на руці 500 злотых и смотрит на мене дальше, гварю то ваше вшытко, а он повідат: ”Панє я хцем вєнцей. Я ся згодил с тыма хлопами за 300 злотых, але я не знал, же пан с Америкы, то я зато так таньо ся згодил. Я хцу тысяч злотых, бо пана стати заплатити.“ А ту хлопці до него, што ты глупый? и зачали сварку.

Я звернулся до хлопци и гварю не вартатся сварити, вынял ище 300 злотых и гварю, на Антек, и будь тихо. Так он забрал и подякувал.

Мы зашли до Дзюбина, хлопці оповіли за пригоду. Дзюбин гварит, же як я хочу дати знати полиции, то он буде караный, але я махнул руком. Якы порядкы сте мали 50 роков тому, то тепер ищи гіршы. Што я виділ, то вы гірше, як в Египетской неволи. Пожегналися с Дзюбином и пустилися с направленым автом в сторону Грибова. В Грибові стали зме на рынку. Роззерамся всяди, але нич не змінено, хыбаль же веце занедбане, опущене. Самы тоты будовы, самы тоты склепикы. Костел поновленый, бо был войном знищеный. Ту, где Гербахы мали склады — высокы камениці на мешканя. Ту жыда бы сте не увиділи, хоц бы як долго сте за ним смотріли. Ту зме купили брындзі и кус горячого, бо то вівторок, ту ярмарк, то тоты Анткы бы місто розвалили, як бы сой кус подпили, а то самы гурале-осадникы з нашых гор, як приде до міта, заробит золотого, то такой го хоче пропити, и на том ся бют, што полиция с нима не радит. Зато не вольно продавати такы трункы, нич Анткы ся не вернут до гор.

С Грибова завернули зме попід Більцареву Русску на Гуту до Криницы. В Крыници, як и даколи, ту не почуєш лемковской бесіды. Ту ціле місто и село всьо польске население. Ту тіж куркуют фляшкы и приліпляют написы ”Криничанка“. Кромі того сут болотнисты купелі, добры на вылічиня задыху и скоряных хворот. Воду до питя розсылают по цілой Польші и продают по два и впол злотого за маленку фляшку.

Мы ту долго не забавили, бо нам треба было вертати на захід, бо там мал придти мой другый брат Михал с Бардиова зо своим сыном, а ту зме спізнили с направом авта ”Варшавы“, котре и там всяди ся псуло. Мой брат не был ту нигда видіти свою родину на выгнаню, то приде, як чужинец, а нас не найде. Так мусіл минути Татры и Освєнцім, на котрый єм мал замір идти видіти, так мы повернули другом дорогом коло Катовиц. Ту я виділ прекрасны горы и долины, села потрачены по горах и долинах с польскыма халупами. Видно новы хижы зо сухого дерева привезеного с нашой Лемковщины. Нашы села Лемковскы порозберали, штобы лемкы не мали де вернути. Єден польский ксьондз на казаню кричал, же они долго ждали на тот час, абы русінуф выгнати с их родного краю. А уж найвеце ждали того часу от тогды, як лемкы массово дизертерували с армии Пилсудского, бо не хотіли воювати против своих русскых братов на сході.

Як сме переходили середином міста Катовиц, то ту ся так світят ріжны світла, як и в нас в Америці, так ся мі здавало, же я не в Польші. Але за містом на головной дорозі настала тишына. Вся дорога темна и пуста, ани живого духа нигде не видно. Лем Коло дорогы в місто верб — черешні.

Мы стали єдины на дорозі дашто перекусити, бо сме мали зо собом ідло в вализках. Іхали зме цілу ноч, а над раном пташкы начинают цвіркати. Заяці по росистой траві скачут. Солнце всходит и роса блищит на травах, а мы все лем сами на дорозі, як во сні, лем заяц час до часу перелетит дорогу. Як зме пришли до брата около девятой рано, то солнце начало уж добрі пригрівати. Но мого брата из Чехословакии неє лем писмо, же приде пізно в неділю.

Осиф Риджык, што с мого брата дівком женатий, робит за слусара в фабриці, барс ся му ту навкучило жити, воды ся не годен напити, хыбаль як дашто до ней даст, иначей ніт. Чує ся ту нездоровый. Ма сестру отдану за поляка. Ходит до Карпат, хоче ся вернути, купити кавалец поля, але жонд польский недозволит, бо то русін и нема права на купно поля, або хижы. Так нема иншого выходу, як хоче ищи кус пожити и діти підховати, а докторска порада горска вода и свіже повітря — а ту го неє.

Он пішол на Судеты до гір, што лем 50 кильометров от того села где тепер жиє, же там му не забороняют купити хижу, бо то тіж было одобрано от німця. Осиф повідат: стрыку, подте зо мном до тых гір, где я купил хыжу, хоц далеко, але за єден день на босі обыйдеме. Там переночуєме в мойой сестры, што там отдана, а на другий день вернеме домів. Я ся на то згодил, сіли на боса помеже поля, уроды красота, бо все поливат, а ту земля того потребує, бо с дробного піску. Зерно аж повалилося на землю, бо колосы за тяжкы, а ище мокры, то вага, але и наробило шкоды. Перешли зме: 8 кильометров, начали показуватися низкы горы, за нима высшы.

Осиф гварит до мене: стрыку ту уж ся начинают горы.

— Виджу, отповідам. Під высоком Єленовом гором мусіли вшыткы посходити, бо мотор бы не потяг. Але часами зганяют люди и смотрят на рукы, бо они ся знают. А о роботу не боятся, бо як стратят єдну, то достанут другу. На горі сут фабрикы с высокыми коминами. Ту Осиф попровадил мене до свого дому, што купил от поляка, што ту пришол от Ченстоховы. Як мене Осиф йому представил, то зачал ся хвалити, же американці до ничого, же то полякы побили німця, а ище раз побют, як приде. Русине так само повідают, же то они побили, а то чиста неправда, ”высмєйцє“ ся с того. Ход ту пан, то я му покажу, кто Польску освободил. Я иду за ним до світлиці, а он мі показує образ ”Маткы Боской Ченстоховской“, то она нас освободила, кулі ся вшыткы вертали на німця и го забивали.

Смотрю ся на поляка, до сміху мя бере, але ся не смію, лем поднял єм плечами.

— Як, Бога живого видите, же правда, повідат он бо виділ, што я ся його информациом не поинтересувал. Потом Осиф повідат, видите стрику, якы ту ищы темны? В Польші барз дуже такых людей єст, зато они так гріют на русина, бо такы темнякы, фанатикы не дадут сой повісти, ани сами не роздумают.

Переночували зме, а на другий день вернули назад до мого брата до Радваниц.


SemanFedorok

Семана Федорка сын зо женом и их хижа в селі Ондавка на Пряшевщині. Кунцик между нима. Решта Кунцикы из Барди- йова. Ту их видно власне авто.

Рано пішол єм до церкви, о котрой уж єм вспоминал. Лемкы с 12 сел до той церкви приходят. Котрым дальше, то хоц лем два раз на рок, а идут, штобы своє не забыти. Але як ся зыйдут, а зачнут співати по лемковскы, то им ани жака не треба, всьо знают на память, цілу Службу Божу. В єдну неділю рано взяли мя на авто, котре специяльно по мене прислали, як почули, же я пришол с Америкы 20 кильометров, жебы придти до их церкви, бо Николай Полесюк, священник той церкви им казал підти по мене. Я гварю, же піду, але автом мого брата, його сын мя повезе, бо таку роботу ма, што возит инжинеров до майны, то авто выпожичил от своих керовников, наклал на тот покрытый трочок двадцет особ и пришли на місце. Там уж єст велика церков, красиво отновлена в середині, ани ту в Америці всяди так не єст. Написы чисто по русской кирилици. Якысий профессор с Кракова лемковского роду малювал, то всьо помалювал в стародавном стилю за нижшу ціну, жебы ту по нашых людях остала памятка, хоц их и вынародовляют. Полесюк повіл чудесну проповідь. С великом подяком высказался по адресу лемковского народа не лем того на місци, але и лемков в Америці. Он упомнул имя Ваня Ковальчика в Юнкерс и просил передати му велике Божезаплат, же он ся тым занял, бо без американьской помочи они бы не в силі били тото зробити.

Ту єст велика громада наших лемків и тіж так співают, як даколи на Лемковині співали — єдными устами и єдным серцем, тото их тримат в купі. По службі свящ. Полесюк поводил мя коло церкви и по цминтарю. Ту полно памятников по німцох, вшытко посперевертано, што мі пришло на мысель цминтарь в мойом родном селі, в таком самом непорядку. Повідам священнику, же в Біличной, мойом родном селі так єст, то мі повіл, же то римокатолицкы священникы тото поробили, бо то иншой віры, а они тото не терпят. Зробили тото полякы, але римокатолицке священство до них тото защепило.

Ту на католицком цминтарі не хотіли похоронити лемка (здаєся Гарберу с Мохначкы), то мало што повстания не было коло труны, што аж войско мусіло придти и пропустили тіло до гробу, бо тіло мушено похоронити, бо то єст державный, а не поповский закон.

Вернули змеся до мого брата, а ту другий брат с Бардийова, Михал Кунцик. Пришол зо сыном и с другого брата сыном и дівком. Ту они нигда не были. Велика у нас родинна радость. Зо жалю и радости вшыткы зме прослезилися, бо каждому пришло до головы, який тот світ дивный, же братя мусиме жити розшмарены по світі и не можеме жити родинном любовю, тішитися єдны другыма. 40 літ зме ся не виділи. Обнимаме, цілуємеся с плачом и сміхом радости, же змеся увиділи. Приходит ище веце родины, цілуют нашы мокры от слез лиця.

Другого дня пішли зме видіти Ксандру Янковску, она ту пришла с группом от Лемко-Союза, видіти свою сестру Избянску, разом с братом с Бардийова. Они ся дуже нами потішила, бо не мала веце американців лем што мене познала. Но ту долго не забавили змеся, бо час приходил выбератися до Чехословакии, бо брат ся понаглят, же ма дуже роботы, ма сіно возити, косити и не може веце ту быти, як штырі дны. Там ся дознали нашы краяне з Высовы, Изб и Біличной и зышлися до мого брата и устроили маленьку гостину и нашыма лемковскыма співанками мя оспівуют. Повідают, же то послідний раз змеся так зышли. Но то прощаня было жалосне. Так мене отпровадили на стацию мои єдносельчане до Глогова. Там ище чекали зме на потяг цілу годину под дахом на свіжом повітрю. Ту русский офицер тоже жде на потяг с газетом в руках. Подходжу до него и прошуся ци можу с ним говорити. Повідат: — Почому ніт?... — Я му пояснил же я пришол ту с Америкы отвідіти свого брата, котрий был изгнаний зо свойой родной земли Лемковины. И пояснил му всьо. Он мі повіл, што он родом из Полтавы и іде до своих на отпустку и што он о том не зна, што в Польші зробили с нашым народом, хоц мы их протектуєме, бо иначе німці зараз знищат Польшу, як єй не буде кто боронити. Но на всьо приде час. Не мог мі он помочы, то хоц мя потішыл, бо он напевно, же зна о вшытком.

Запросил я го, же горячка, жебы выпил зо мном пива, але он отказался, подал руку йому, бо мой потяг надходит. Мы всіли в тоту сторону до Вроцлава, Катовиц и Зембровицы на польской стороні, а Петровицы на чешской стороні границы.

На потягу был великий натлок, бо студенты на вакации идут до Чехословакии, а чешскы идут до Польшы. Думам, што такый обмін студентами славянскых держав давно потребный. Ту великий рух с тыма потягами, бо треба пересідатися з єдного потягу на другый. Ище гірше для тых, што мают кемры, або вализкы, бо мусят отверати. На границу пришли зме гдеси о полночи. До вализкы мі не смотрят, лем ся звідуют, ци не несу спиритус. Я мал три фляшкы, але повіл, же не мам. Яку кемру мам. Провірили. До Чехословакии не можна спиритус нести, так як и отрову.

Звідуются мого брата — везеш спиритус? — Повідат єдну фляшку. Давай, невольно, бо то отрова и передали другой пограничной до кошыка, бо там складала конфискованы річы. Але сідит польска женщына зо своим кошиком аж єй фляшкы видно, тот звідуєся: „Маш спиритус?“. Она отповідат, што нема, лем свячену воду, образы и книжкы до молитвы, бо сестра єй послала на подарок. То всьо ”хліб душы“. Ревизорка каже отворити вализку. Полька отворила. Мала пять молитвенников, на споді зо 20 образов — Маткы Ченстоховской (той што спасла Польску, лем русскы єй мусят охраняти).

Переберат тото ревизорка и гварит: Чого она не привезе даякы научны книжкы на подарок, а не таке святе. Полька просит, же то свєнте, жебы не брала. Посмотріла на мене ревизорка тай повідат єй: ”Таж я вам тото не заберам, але то єст шпатне на подарунок“. Полька утішылася. ”Та вы полякы нич не робите, лем молитеся и молите, а мы чехы учымеся, то тото ліпше бы сте тримали для себе и не для нас приносили. Полька ся барз потішыла, же на том ся скончило и завязала вализку.

Перешли зме границу до другого місточка. Ту зас треба ся пересідати, бо мы ідеме в сторону на Кошиці, Пряшев, Бардийов. Ту треба чекати за поіздом четырі годины на наш потяг. На почекальни єст читальня ту не можна дрімати, лем читати книжкы. Ту всі сідают за великий стіл и читают, бо контроля ходит, абы не спати, бо ту потягы часто стают и все рух. Раз высіла группа, што везли псов на выставу (може то была псяча конвенция, прим. ред.) Ту могли сте видіти вселякого рода псов.

Як наш потяг надышол, то там была велика тисба народа, а найвеце студентов. Але мы потрафили с трудом втиснутися до потягу. Але ту студентов видно так учат, што як виділи, же я и брат старшы віком, то они встали, а нам казали сісти. Они там старого уважают. Несмотрят там на старого так, як в Польші, або и ту, як на старе авто. Што то значит школа и добре выховавья? В Кошицях вышли зме с потягу, бо ту мого брата дівка, а и хотіл посмотріти на місто, где я 40 роков тому назад розносил угель палений с дерева, два дны на тыжден, а штырі дны на великой зимі в лісі палил угель, бо ту я в єдного газды служыл. Газда был дуже заможный, але ту было аж трьох газдов в єдной хыжы. Єден мал 84 рокы, молодшый 52, а наймолодший 20, и три газдыні, вшыткы мі росказували, и вшыткы ся до мня своили, же я их слуга, лем платити никто не хотіл, як пришол новый рік.

Ту в Кошицях я нанял авто, забрал свого брата сына, жебы каром шоферовал и до того села, што ся звало Кецер Ранковице, а газда ся называл Янош Цувка. То всі триє были Янкове, а як ся сварили то єден на другого кричал: ”Бассом ци отцовского Бога“. Я ту пришол до хижы, але тоты двох старых померли, лем наймолодший жиє и зас його сын Янко, ту так, Янко за Янком имена дают. Ту мене никто не познал, хоц я ту служил за три рокы, аж зме забесідували, же я ту служил, над конями спал, што мя в зимі огрівали свойом дыхавином, бо то слуга. Тогды Янко закричал: ”Грегор! Та ты у мене служыл, я был твой газда! А тепер я слуга, бо вшытко спосполечне. Я был найбогатший в том валавє, был єм за рыхтара, бо єм был богатий, але тых было веце, што мали по меньше и мя прегласовали, жебы было вшытко сполечне и я тепер слуга.

Прошу го, жебы ся успокоил и звідуюся, ци он тепер робит, и кілько му платят. Повіл, же 600 корон на місяц и пару мірок пшениці. Має дві свині и корову може си ховати. Солонины має, бо недавно забил свиню, што сой выховал и мя гостил солонином. Робит осем годин на день. Не гварю нич, але си думам, же я ту мусіл робити до 11 годины в ночы, а о четвертой рано треба было вставати кормити худобу, бо о 6 годині мусіл идти до ліса рубати дерево и палити на угля. Страшно єм был все змученый. А як єм не стал перед четвертом, як ся коні реготали, то старый Янош летіл до стайні, кричал с цілой силы, “а бассом ти польского Бога, та ты ищи лежиж!” Они до мене все летіли, але до Бога бассували. Я мал плату 300 корон на рок, трои сподні лахы и трои верхні, черевикы до роботы и скірні на свято до костела и на танец. То велика ріжница с тым, што мой газда мат тепер, як он єст слугом.

Звідуєся мене, як я, але я нич не гварю, бо началися сходити сусіде и мя познавали по 40 роках.

Гварю, же кто ту єст рыхтарьом тепер? Повідают ци памятам старого С. Мигача, што ту пас коровы для цілого валава за 29 роков. Каждый рок годилися с ним, кілько мірок пшеници и кілько корон хоче на рік пасти статок. Там не так было, як в нас в Польші, што дітина пасе корову и свиню на мотузі. Ту пастух має свою хижу, тримат корову и свиню (дакотрый пастух женатый и фамилийный) и пасе стадо цілого села, а другий такий пастух был для свиней и овец. Того другого пастуха называют копдашом и меньше платят, а и меньшу хижу має. То так было, як я там служил. Но тепер ся всьо змінило, всьо сполечне. Мают великы стайні для каждого рода живины отдільно. Для птиц (гуси, куры, качкы) отдільно. Такий пастух пас своє стадо за 30 роков, потом го звольняли, хоц бы який добрый был, выберали молодшого. И тепер, того Смигача выгнали, бо минуло 29 роков службы, то на його місци остал його сын Юра. Он ся вернул до валаву, бо воювал против німця, то влада казала, абы он, Юра Смигач, остал рыхтарьом, бо он ся ту родил и ту його отец пас худобу.

Кошиці ся барз змінили. Велика сила новых будинков побудувано, такы на 6 поверхов, а то всьо для мешканя робочых. Я ту перебывал в тых новых домах, то в середині мают так, як и в нас в Америці — купальні, прачкы, телевизоры. Дуже раз показуют нашы американьскы фильмы и особливо нашых „кавбоив“. Ту правительство дало приказ, штобы и цыганов брали на квартиру до тых домів, же як ся осядут, будут робити и будут жити так, як и другы люде жиют. Приняли єдну фамелию с множеством цыганят, то прорубали ”гардвуд“ подлогу и ишли на подвіря палити тото дерево и пекли ”сланінку“ при огни. Як полиция узнала, што ся стало, пришла с трочками спакувала вшыткых цыганов и цыганята на трок и вывезла за місто до буд. Мі показували тото мешканя, где цыгане жили, то в єдном куті было смітя и иншы нечыстосты, хоц мали выходок такой в хижі. Не ишли до выходка, а ишли до кута. Дас десят футов квадратных подлога была вырубана. Директор дома скаржылся мі, же мают с нима біду. Хотіли бы их порозганяти с тых буд, бо туристы приходят и думают, же они дискриминованы и потом показуют за границом, же у нас ище тепер люде жиют в такых будах. Правительство пробує помочи всіма силами, но они не можут розуміти цивилизации. С Кошиц я взял потяг до Пряшева.

Місто Пряшев принимат форму модерного міста.Ставят фабрикы, домы, поширяют улици, снимают стопы и електричны дроты пускают под землю, так як у нас в Америкі. Пряшев даколи буде столицом Лемкоруссии. Йому припаде тота честь, бо на польской стороні того прогресу не видно. Отталь взял єм автобус до Капушан. Ту коло Капушан горы, а самы Капушаны сут под великом гором. Меже словацкыма селами в той околици єст чисто русске-лемковске село, зовеся Окружена. Ту жиє Крилівского брат, што остал ту от тогды, як полякы воювали против большевиков. Он не хотіл бити своих русскых братов и дизертерувал из армии Пилсудского за границу. Я йому занюс подарок от брата Пантелимона Крилівского, што жиє в Шелтон, Конн. Ту мают церков велику, муровану, але священника не мают, бо ся отказали от православного, они кажут, же они грекокатоликы, то идут до церкви и співают собі пісни и молитвы без священника. Але зато тримают ся русского языка и признаются до русской народности. Ту всяди скатолизуване, бо люде так голосували, то векша страна выграла.

Брат Крилівского ся барз мном потішыл, як я му пояснил, што мы с братом ту в Америці оба урядниками в Лемко-Союзі, то йому ся котили слезы по лицях — Боже, Боже, жебы я го хоц лем раз ище виділ за свого житья — повіл с плачом. Хотіли мя гостити, але я отказался, бо мусіл идти 4 километры до того села, бо лем два разы на ден иде авто. Жена Крилівского прилетіла, сын и внучок ся зо мном тішат, як с близком родином, вшыткы говорят по лемковскы. Сын будує нову хижу, то буде в ній вода и выходкы в середині. Студню бют машином, не хотят пустити, але ту бос надышол, то я спішуся долов бережком коло церкви. Стал бос, але наполненый, бо ту весіля, осем цыганов-гудаков. А ту на весіля просят ціле село так, як и даколи на Лемковині. Пожегнал ємся с Крилівскым и просто до Бардейова. На другий день я взял авто и до Ондавкы до Федоркового сына, того Федорка, што жиє в Бриджпорт, Конн. Ту я пришол в неділю рано. Люде не мают де идти, а ту свято. Федорків сын мене познал, бо он ту был на отвидины, то отец привюз го до Лемко-Клуба в Ансонии, и я го ту встрітил. Порянды тоже посходилися и зараз бесіда, як они будут будовати нову церков. Фундамент уж мают, лем им ище кус гроша бракує. Кус Порянды и Федорко им грошей прислали с Америкы. Просили, же як ся верну до Америкы, жебы им кус веце прислали, бо народ без церкви в том положиню не вартат нич. Я вынял сам пару долляров и дал им, бо и Федорко мі дал колиси на церков в Біличной, хоц уж тепер села неє бо стерте з лиця землі. Федорків сын має своє авто, то мі повіл, же мя возме до Дукли, што называют Долином Смерти. Перешли зме без Свидник и Ладимирову. Показал мі великий памятник в честь Красной Армии. Ту все горит вічне світло. И словакы и нашы руснакы ту все приходят и приберают памятник цвітами. Идеме дальше — смотте ту, повідат молодый Федорко, то русский и німецкий танкы, зышли ся єден с другым фронтом, оба зопнялися и так стоят высоко, якбы два коні стояли на задных ногах, передніма в гору. Так положили цемент под них и оставили, яко памятка страшной войны. Я читал єден напис, то там лежит похороненый генерал Мадзік, лемко. Кромі него ту поховано 80 тысяч русского войска. Там ся люде чудуют на тот памятник. Ту ку нам пришло Федорково дівча с 7 рочным сынком. Федорко гварит: ”Ту моя сестра зо Свидника“. Смотрю, велика красавиця, такой красы хоцде не можна видіти. Витамеся, звідуєся за няня Семана и маму, як они там жиют.

Идеме дальше по дорозі, стражник каже нам остати, хоц сте нич не зробили. Вытігат бальон и каже нам дыхати, провірят, ци зме не пили горілку або алькоголь, бо пяным не вольно управляти автомобильом. Отталь пішли зме до Кычковец (откаль Анна Гвізд, членкиня Лемко-Клуба в Кливланді), до Бачані, бо мій сусід дал подарунок для братовой, бо брат покойный. Всяди мня принимали с потіхом. Чул ємся ту, як в родном селі, бо то моя бесіда людей и радио. С Пряшева співало нашы лемковскы співанкы, діти от першой классы учатся по нашому по дві годины на день, бо родиче голосували, жебы лем дві годины учыли по украинскы, бо тота назва связана с нацизмом, так зашли народу за скору, а по друге, же діти тепер ходят до міст на роботу, то им потребний словацкий язык. Але ту на Чехословакии, где лем пішол видят, же не можу добрі владіти по словенскы, и як я бесідувал по свому, то вшыткы по нашому бесідували. Повідают — ”о, то ты руснак! Я тя добрі розумію, мы руснакох барз любиме! То честный робочий народ. Русскы нас освободили от смерти, бо с нами наци так хотіли зробити, як и зо жыдами, але аж як войну выграют. А Руссы нас освободили. Честь и подяка им.“

Ту с Бехерова Розум дал мі подарок для свого сына. Його сын оперує автом по тых селах, бо ма своє, што му отец с Америкы купил. Пришол он по мене до Бардийова и повідат — сідайте на моє авто, поідеме де хцете. Повідам до Цичелки, бо я там ходил без границу до церкви, бо моє село граничило с Цичелком. Пришли зме під Цичелку, там стоит дост велика капличка, мурована из каменя. На верха баньочкы, выглядат, як маленька церковця. Осем років я тади переіхал, то выглядала барз стара, тепер выглядат, як нова. Я был барз удивленый. Сошли зме коло першой хижы в Цичельці, а першом хижом єст хижа Гершкова. Выглядат барз добрі с ялового дерова, от солнця гет счервеніла, але я и так єй зараз познал от 40 років тому назад. Коло ней стоял мужчина. На другой стороні уличка. Друга хижа стоит недавно обілена, білом глином.

Мы стали коло той хижы, звідуюся: ”Мате горнятко? Бо ту 20 кроков під бережком щава, а я хочу пити.“ Они кажут, же там єст горнятко на ланцушку. Пішол єм, напился вертам назад. Тоты двоє стоят и думают, што то може быти, якыси панове ту пришли и нашым языком до нас говорят. Я пришол до них и ємся представил, повідам моє родне село с лиця земли зметене, то мі ся здає, же то моє село, бо я ту ходил до церкви и на музыку и мал єм дуже товаришів. То зато мі ся видит, же то моє село. Звідуюся кто так тоту каплицу отбудувал, ци може грошы прислали с Америкы. Повідают, же ніт, же ту их правительство, штобы не было старе, то оно дає грошы на поправу. Вы тоту студенку зо щавом виділи, то тіж поправило, ажи тото горнятко на ланцушку и єст ліпше для каждого. Звідуюся их имена и што они робят. Роблят сполечно, а я два тыжні, як єм пришол с Совітского Союза назад, до свого родного села, бо мі ся барз цло за моим родным селом и за моими людьми, то я просил, жебы мі отдали паспорт, же хочу вернути до Чехословакии. И мі выдали паспорт. Лем мі повіли, же як зохцу вертати, нам вас ту не нада. — Так я повернул зо свойом фамилиом, купил тоту хижу от правительства за 11 тисяч корун, то по чеху остала, бо чеха спалили німці. Хижа остала, и як видите чешске правительство так єй шанувало, што видите, яка красна. Ту ємся вернул и зас мі ся ту цне, бо уж єм там привык, а тепер мушу наново ту привыкати. Але то нич, бо то наше родне.

Повідам йому, же иду до Феця Німаша, што тіж вернул з Росии, тому осем роков назад и же Фецьови тыж так повіли: ”Не вертай“, бо я с ним был тому осем роков назад, бо Фецьо мій братанок. Моя и Фецьова мамы были рідны сестры. Пришол я до Феця, он веселый, тішится зо мном, гостит, хоц жиє сам в хижі, бо жена померла му в России. В хижі ма барз чисто, хижа барз красна, радио му грає, цигольскы жены и хлопи приходят, жены пражат нам яшницу, хлопи приносят паленку и фляшкове пиво, показуют колхоз, котра стайня на коровы, котра на свині, котра на куры. Же по осем годин робят, а кто не хце робити, то сидат на автобус и робит в Бардийові в фабриці. Ту зме пішли коло Соленой Воды, то дают, што хочете и пиво и паленку и ідло. Місця ту полно. Наставлено малы хижкы, як ту мотелі. Студентов видите всяди, бо ту кемпуют. Спят по двох в єдной хижці, мают зо собом дозорцу-лидера, жебы ними рядил.

Вернули зме до Бардийова. Ту сбудованый великий готель ”Дукля“. Недалеко готеля парк, в середині обцементованый став. Там увидите всякий кольор рыб. На другий день мене забрал Розум и сын на авто. ”Підеме, стрыку, до Бардейовскых купель Долгы Лукы, там забавиме цілий день“.

Бардиовскы купели три километры от міста. Тоты купелі маленьке місточко, барс красне своими будинками. Полно розмаитого народа, щава єст троякого смаку. Ту дуже єст фигур — памятников. Ту єст памятник русского солдата от І Світовой войны с 1915 року. Напис по русскы и по словенскы. Солдат ся тримат за сердце правом руком. Зо сердця ся ліє червена кровь. На лівой руці тримат пушку. Напис говорит: ”Раненый тяжко за Карпаты“.

Коло памятника всяке прекрасне квітя. Подумал я собі невольно. То ту так красно почтили русского солдата с І Світовой Войны, а в Польші, такы памятникы, як дагде были, то всьо понищене, што уж ани сліду неє. Никто за то не дбат и не шанує, а ту так, як бы вчера было поставлено. Ту на ліво дас 500 кроків от щавы и тых красных домів и улиц низка гора. Ту, стрыку, я вам покажу Лемковске село, повідат братняк, котре ся ту будує нашыма руснаками. На тото можете ся призерати довго. Мы знаме, же тото будете любити, бо вы руснак и славянофиль американьский. Ту зме пішли высше, заплатили дві короны через маленьку браму. Зарас словенскы интеллигентны женщыны водят, показуют, поясняют, што котре єст. Я ся не мог начудувати, што ся ту діє. Ту дальше обертают по лемковскы, бо я руснак, а ту ся будує русскє село, стародавна церков привезена зо села Никльовы. Заплатили за ню Никльовянам 85 тысяч чешскых корон. Перешли зме через фіртку до середины. Не мог єм ся перечудувати, як они то складают докладно, як было в Никльові, образы, иконостас, престол, крилос, коругви, складают старовічны банькы, кресты, а то всьо нашы лемкы-руснакы складают, подспівуют нашы пісни, олтарны хлопці. Женщина мі повідат, же ище другу барз интересну церков привезут ту з лемковского села, бо люде с цілого світа барз ся на то задивляют. Назва села: ”Зброя“, коло Снины.

Выходиме на двір, объясням женщині откаль я и што ся робит с мойом церквом, же коровы в ней тримают, а вы ту так русске шануєте. Она мі отповіла: ”Як бы не руси, то поляков бы тепер не было. Мой отец, повідат, перестерегал мене, же як с поляка шапку найдеш, то бий, бо то непоправна потвора. Єст хижа велика, повідат, то єст хижа богача, гонтами вкрыта, а ту кус меньша, што покрыта кичками середного газды, а ту ище меньша, то бідного, а тота найменьша будка — коморника. А тота курна зо старых часов, обліплена глином, тота хижа уж ма комин, а тамта без комина, так робили сукно, а так приготовляли полотно. Моду сами собі люде вынаходили, не ходили за ньом до Парижа. Гладженици, мотовила, стародавны млинці, ступкы, мотовила, вилы, лопаты, опалкы, корытята, мисник, лыжник.

Трудно мі описати, а и не вшытко мі запамяталося тым веце, же я с тым был несподівано заскоченый. Ту мают млины, ступы бити сукно, спущати олій, деревяны плугы, бороны, возы, ярма.

Ту нашы пряшевщане крутят кычкы, пажат гонты, а при каждой роботі приспівуют нашы співанкы, котры пущают на голос, як сут визиторе, штобы они не лем виділи, але и чули того звуку, який был при той роботі. Вспомнул єм, што в Польщі не цінят лемка, а ту ся ним так тішат и вывысшают його стародавну культуру.

Як зме вертали назад с того лемковского села - музею до Бардийова, то сой думам, чом то нашу Лемковину на польской стороні не можна даякым чудом присоєдинити до Чехословакии. За старой Чехословакии мы были єднако угнетены, але при социалистичной Чехословакии, народной Чехословакии дуже ліпше, а при социалистичной народной Польші дуже горше, так як скотина, як даякы выродкы человічества.

В Польші сами лемкы боятся бесідувати своим лемковскым материнскым языком, а в Чехословакии не встыдаются того языка и сама интеллигенция бесідує радо на том язику. Ту показуєся, як на долони братство чехословаков и вражда первого сорта польского шовинизма.

Скоро мі минул тот час посіщения ”Лемковского Села“, о чом я собі не подумал ани не снил. Але и скоро утікат час моих вакаций, котры я николи не забуду. Треба вертати до Прагы, брати аероплан до Нью Йорку, а так до свого дому в Шелтон, Конн. А ту мало автомобилов, треба смотріти на росписаник (розклад) автобусовых дорог. А в автобусах страшно переполнено. Я пішол до такого бюра, где мі вычимлили точно, где и коли брати автобусы або потяг. Там в Бардийові, як єм вымінил билеты, праві было на мене єдного ище місце —комнаты с лужком и вода горяча, синок, ручникы так як найліпше єм спал або лежал. Наколысал ємся дост аж до Прагы и мі донесли всьо, што я хотіл. Але такий потяг с маленькых місцевостей не іде. До Кошиц треба брати автобус с Бардиова. Ту вшытка моя родина зо 25, бо вышли отпровадити мя до автобуса, котрий курсує Бардийовскы Купели до Кошиц. Я ище взял с них знимку, же кедь выйде добра, то вышлю на памятку вшыткым.


GregKuntzik

Григорий Кунцик складат вінец на могилі своих родителей на анищеном цмынтарі, где даколи было село Білична. Памятник потрепаный на кускы.

Дві женщины пассажиркы, як увиділи, што я беру знимкы, звідуются мя ци я с Америкы. С Америкы зо Шелтон, Конн., а вы откаль?

— С Елизабет, Н. Дж. Мы ту на вакациях на три місяци. Ту наш уйко, был на вакации в Америкі, та лем тамтого року. Я деси вас виділ, вашы лиця мі знакомы. Ци вы часом не были в Лемко-Парку даколи?.

— Є, мы там ходиме до Лемко-Парку все. Кого знате в Елизабет? Знате Ваня Жидишин зо села Пітрова?

— Я го лем раз виділ в Америці, але в краю мы оба паробчили, я ходил до Пітровы на музыку, а він приходил до нас на забавы и до церкви, не шкодило, же меже нами зробили державну границу, мы знали кади ходити, бо то была наша родна земля. Мы знали кажде деревце, каждый ядловец нас готовый был скрыти от финансовской кулькы.

— Знаме, знаме, таж то наш уйко. Але ту автобус надышол, они прирекли, же мя будут видіти на другий рок на Русалях в Лемко-Парку.

До Прагы єм пришол до КЛМ офису. Кажу, же иду домів из Польскы — ци єст аероплан? Кажут, же о 30 минут отлітує, а до аеропорту возме 20 минут на босі, або трали карі. Повідам, я ся так не можу понагляти, и прошу най мі найдут місце на ночлег, бо на другий день отлітує аероплан о 5:30 г. Они зателефоновали до готелю Амбасадор. Добрі, придеме по него, але аж о дві годины, бо аж тогди будут мати місце на єдну особу. Я взял течку и пішол по вализкы, што были на складі. Точно о дві годины пришли по мене и забрали до готелю. Готель полный квітя, велика красота.

Прага, то чудесне славянске місто. Улицы широкы, а ходникы тоже широкы выбрукованы з мармура. Кажде деревце вздовш улиц єднаке, деревця охоронены бронзовым решетом. Народа все полно. Народ высокий, здоровый. На домах нижны поверхы красно вырізбляны. Купил єм кришталов, бо мают го много и прекрасны штукы. А найбольше мам трудности с файком, бо вшыткы хотят, жебы им продати єй, ту таку не купиш. Ту єм виділ ляльку, што пише под ньом: ”карпаторусс“, хлопец сокирку ма зо собом на рамени. Та я го зарас купил и принюс ту. Вшыткы, што видят, та хочут купити, а он не на продай з моих рук. Аж и холошні має, керпці и наволокы. С тым лемкоруссом я буду мал клопіт, бо мой сват с Юнкерс, як ся довідал, же я го не продам за жадны грошы, то ся мя звідал, а де вы його тримате, як идете спати. Што тот вопрос має значити, то я не знам, але певно, же на добре не ворожит.

Як уж ємся находил по Празі, аж мя ногы боліли, то вернулся до готелю и сіл на мягке кресло. Ищемся не озріл, а служанка приносит ”боровичкы“ на подносі. Отпочыл єм кус и зас єм пішол походити по Празі, бо крамниці ту мают прекрасны. Як уж єм мал дост вшыткого, взял аероплан и прилетіл до Америкы. С аеродрома Кеннеди я взял боса до Нью Йорку и зазвонил мойой жені до Шелтон, бо она пішла до Тексас, где наш зять ся учит стріляти ”миссл“, то школу окончил и уж тыждень, то повинны быти уж дома. А дома никто не озыватся. Так звоню до мого швагра, кажу же ємся вернул, а не мам отповіди. Швагер повідат, твоя жена, дівка и зять с дітином сут в Тексас в шпыталю, бо як ишли домів то великий єлень им вскочил под ”стейшен вагон“ и кус потовчены, але мало, но жди я по тебе приду до Бриджпорт на станцию.

Пришол я домів, сусіде ся посходили рано, же ся им замном цне, а найбарже мр. и мрс. Бача, аж мі потом устроили гостину, як моя жена вернула с Тексас. Так Вам Бача, Семаницкы и всі другы, котры сте мі отдали таку честь, же сте цнули за мном — велике лемковске слово Божезаплат. Може дакто повіст, та чом он не пішол до Москвы або Києва, а по Лемковині ходил, хоц барже вся опустошена, як дикий край. Так я му повіл, же там зачым сердце банує, за свойом родином, за свойом родном земльом, там я пішол поплакати, бо она роспята врагами русского народа. Там мя мати родила, плекала, там я почул перше русско-лемковске слово, там я заспівал першу мельодию о несчастной доли и там лежат єй кости и кости любимого мого отца. Я пішол видіти тоту забыту матерь Лемковину, бо єй не показуют ани в театрах, ани по телевизии, ани газеты не пишут, што ся на ней творит, а о Москві тото всьо єст и по радио, и по телевизии и в театрах. И с Москвом и с Києвом ся рахуют, а с нами кто поинтересуєся, як сами себе не поинтересуєме, не подбают за нас, як мы сами не выплющиме очы и не поинтересуємеся. Мы страчены в тернинах, як тото ягнятко, але неє на світі пастыря, котрий бы готовый был душу дати за своє стадо и выратувати нас. Так мы гинеме, и никто нас не видит, плачеме, але никто нас не чує.

Русскы пастирі на горі управляют собом и другыма народами, але мы найменьшы, то нас не видят и не дбают. Як русскы убили грозного вовка, котрий напал на славянскы земли, то тепер в часах мира могли бы взяти тото ягнятко на рукы так, як Иисус взял своє и притулил ку своим грудям.

И тепер вас прошу, кто ідете до краю, не забудте отвидіти Лемковину по обох сторонах Карпат, по обох сторонах чехословацко-польской границы и не забудте зайти до Бардийовскых Купелей видіти Лемковске Село. В Польші такыма самыма купелями єст Криниця, но ту на місци стоит лемковска церков и тоту окатоличили и сплюгавили польщином. А тогды поровнайте Лемковске Село в Бардийовскых Купелях с Криницьом и решту Лемковщином по польской стороні. Як мі повіли, то то Лемковске Село в Чехословакии барз дуже коштує, но тото правительство не пожалувало выдати миллионы корон и докладат дальше, штобы го утримати в чистоті. Глядаючи справедливости, мы должни домагатися, штобы польска половина Лемковины была прилучена до пряшевской половины и штобы столицом Лемко-руссии стал красивий город Пряшев.

Посіщайте и Пряшевщину, коли ідете до Польшы, знакомтеся зо своим народом, с його крайом, с його прошлом историом. Визо до Чехословакии достанете ту в Америці от чехословацкого консуля за 4.50 долл.


Григорий Кунцик



[BACK]