В Память Покойной Емилии Дмитриєвной Гальчак
Halchak
Пок. Емилия Дм. Гальчак

Одышла от нас навікы єдна з найлучших женщин покойна Мгр. Емилия Яновицка-Гальчак.

На неутишиме горе єй мужа, котре єст и нашым, неє слов потіхы, тым больше, бо здаєме собі справу, же тота особа замкла уж очы на вікы. Хотяй бы та болізнь была найбольшых розміров, не може єднак заламати души чоловіка. Вспомин добрых діл помершых окружат нас, як ясный облак и в виду того чуєме якыйсий внутренный наказ робити добре для их памяти.

Зналам дуже добри г-жу Яновицку-Гальчак и чуюся в обовязку пару слов написати.

Мы познакомилися по первой світовой войні в Русской Бурсі в Горлицях и от того часу жыли мы в найлучшой дружбі. Г-жа была дуже скромна, тиха, а єй правдивым дипломом философии было несение моральной и материальной помочи другым. В Ганчові была кілька разов по пару тыждней. Служила радом пасичникам, бо працовиты пчолкы были єй ”гоббии“”. Знала ся прекрасно на проваджению пасікы. Медом обдаровувала многых хорых переважно дітей. За дуже добры лікы (з каштанов), котры робила сама достала отзначение кілька роков тому на съізді лікарском (но не памятам где?) золотым медальом.

В Ганчові провадила курс готовления з дівчатами и молодыма газдынями.

Всякы прикрости, котрых в житью мала богато, зносила з героизмом. Свои переконания любила, а до переконаний другых относился с увагом и толеранциом, бо любила только мир, а в ним добро.

Была вірным товаришом свого мужа, во имя кооперацийного руху на Лемковині. Г. Яновицкий был предсідательом филии Ревизийного Союза русскых кооператив в Горлицях. Іздил по лемковскых селах горлицкого и новосандецкого повіта, штобы закладати новы, а укріпляти уж существующи и в тот способ помагати господарчо селам, в котрых царила нужда — недостаток.

Коли замешкали в Криници, были душом криницкого кооператива ”Прогресс“.

Коли ишли приготовления до Талєргофского Съізду во Львові, не бракувало в тых усилиях г-жи Яновицкой. То же участь лемков была там, велика, то в значной мірі заслуга г. Яновицкых.

Мушу тоже вспомнути, же скромне мешкание Яновицкых в Горлицях, а потом в Криници, было все отворене для всіх молодых де чувствовали себе дуже добрі, бо панувала там атмосфера доброжелательности. Можна там было побесідувати на ріжнородны темы. Не змінило ся много и в часі чорной оккупации. Мешкание Яновицкых дальше было тым островом, де можна было хотяйбы годинку — дві чути ся свободным. Там у них хоронили ся люде, котрым грозила небезпека зо стороны гитлеровской полиции (за што им грозила смерть). Там хоронился мой сын Славцьо. Там укрылася єдна ганчовска дівчына Парася Проц, котра днесь жиє коло Львова. Г-жа галичанка, а сердечно полюбила лемков, для них працувала — высоко и справедливо оцінила их внутренны вартости. Тож у всіх зоставила глубокий жаль по собі.

Окрес 12 літ по смерти мужа был дуже тяжкий в єй житью. До Америкы выіхала яко жена И. Гальчака, де при боці свого Ваня чула ся счастлива и спокойна. Счастья тото не долго тревало, але было повне.

Ту уж не наша сила. Думам єднак, як же спокойно можна одыйти, зоставляючи по собі так добры вспомины и тревалы діла.

Спий спокойно, наша незабыта и щиро улюблена всіми, котры Тя знали. Память о Тобі, правдива любителько добра, буде вічна.


Анна Вислоцка

* * *

Дорогой Иван Фадеевич:

Получил Ваше сообщение о смерти Вашей жены а моей товаришки ”недоли“ Талергофской. Очень жаль, что такая светлая личность, искренияя патриотка нашего народа, страдавшая столько лет изза своей любви к Русскому Народу, ушла от нас навсегда.

В письме с 6 июля 1963 года, Емилия Дмитревна писала мне так:

”Моя жизнь, как и Ваша, богата пережитым, но счастлива сделанным для просвещения своего народа...“

В моем письме к Емилии Дмитревной с 27 июля 1963 года, я написал єй, чтобы она издала свои статьи книжечкой, чтобы таким образом увековечить свое имя. Оказалось, что безпощадная смерть не разрешила єй сделать ето в пользу русского народа. Тяжелый жизненный путь, страдания в Талергофе и военние лихолетие подкосили здоровье Емилии Дмитревной и она отошла от нас навсегда.

Однако память ее сохранится в наших сердцах пока мы живы.


С сердечным сочувствием
Вашему горю,
Василий С. Кацедан


ЧАЮ ВОСКРЕСЕНИЯ МЕРТВЫХ
И ЖИЗНИ БУДУЩАГО ВІКА
АМИНЬ

Дорогой мой Иван Фадеевич:

Заглавие к тому почальному письму взято мною, як знаете, из Символа Віры...

Такими словами святые Отцы собора ”опечатали“ придуманный ими силою Духа Святого СИМВОЛ НАШЕЙ ХРИСТИАНСКОЙ ВІРЫ... Пусть тоты слова будут и Вам утешением в постигшем Вас горе. Ваша любимая супруга уже на той стороне жизни, на которой уже нет никаких болезней, а жизнь вечная по нашим заслугам.

Знаю, что в жизни дочасной было у Вашей Емилии Дмитриевны много добрых дел милосердия дочасной жизни.

Верую, что Вы до своей могилы будете помнить Емилию Дмитриевну, как своего лучшого друга и учителя.

Еслиб не такое далекое расстояние и не мое старчество, прилетел бы к Вам попрощаться с покойной, да к всему и зима с снегом не позволяет мне и с дому выйти.

Когда одотхнете от пережитого, напишите мне все как ето смерть так нежданно прилетела в Вашу обитель?

Матушке Вере тоже нездоровится, но еще держится на ногах и все по дому делает сама. Вчера, на лат. Рождество еще и гостей принимала. Приехали дочки с семьями, Вера в доме которой Вы были до выезда в Польшу и Надья с семействами. Они просили меня передать Вам свое сочувствие.

Вызвали мы по телефону и Петра Семеновича и сообщили эту печальну новину, но он так занят стройкой завода, что вряд ли он выскажет Вам письменное свое сотриевны.

Уверен, что многие из читателей ”К. Р.“ посочувствуют Вам, узнавши о смерти Емилии Дмитревны.

Прошу Вас передайте мой Рождественский привет вашему батюшке, а тоже Владимиру Василевичу. Я и до смерти сохраню о Вас всех там, в Акрон добрую память и духом всегда буду с Вами. Сомневаюсь, чтобы старик, Иван Дмитриевич успел приехать на погребение любимой сестры, но, если-бы приехал, передайте ему мой привет. Ето письмо получите с большим опозданием, а то почта еще празднует Рождество Христово, и письма не доставляет.

Не падайте духом и Господь да будет с вами!


Любящий Вас
Батюшка Йосиф Федеронко

* * *

Повысшы листы соболізновения отримал Иван Д. Гальчак по утраті свойой любимой жены Емилии Яновицкой-Гальчак. Але жебы єй ушанувати, то собрал некотры єй литературны роботы и прислал до нашой редакции, штобы выпустити тот великий доробок во світ. Так мы выполняме желание И. Гальчака и зачынаме поміщати роботы його любимой жены, котрых часть буде в том тогорочном календарю на 1968 год, а решта буде поміщена на рок 1969.


* * *


Мгр. Емилия Дмитр. Гальчак

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О ЗАКАРПАТСКОЙ РУСИ

С большым задоволением чытам я дописы д-ра Шлепецкого из Прагы. Всьо мі в них интересне, блиске, родне. Шесть роков робила я там на ниві просвіщения, научаючи женску молодежь.

Но перший рок учила я в містицкой школі в Ужгороді. Учила я в 7 кл. В класі были єдны мальчикы. До того в них научание было на мадьярском языку. Тото было в 1919-20 роках. Діти послі воєнного часу, от 14 — 17 літ. Многы из них были совсім перероснены паробкы. Мні поручено было переподавати русский язык. Коли хлопцы почули русскы слова, то пришли в ярость. Они начали кричати: ”нем тудом оросуль“ не розумієме по русску и начали так дупкати ногами, точно то были не ученикы, а коні. Стоячи за кафедром, я взволнувалася ужасно. Такого привитания я не чекала. Но научена горькым житьовым опытом я взяла себе в рукы, правдивше приказалам молчати своим, знищеным жизньом, нервам. Молчаючи стоялам я и смотріла на них. Єден лем хлопчик по имени Былей не стукал. Потом оказалося, што был карпатороссом, а всі остатны — мадьяры.

Стук продолжался 15-20 мминут. Я ждала, коли им надоіло стукати я начала вести урок, читали буквар. Вызывала тых, котры сідили в первой лавці. Стук продолжался на першом урокі цілый тиждень. На слідуючий тыждень захворіл и скоро умер на запаление мозга головный защитник бойкота. Послі його смерти ученикы притихли и я спокойно могла вести научание. Серед них был єден ”дітина“ ростом в сажень. Имя його было Николай Надь. Надь в переводі на русский значыт великий. Коли первый раз я вызвала його чытати он поднимался с лавкы направду минуту все твердячи: ”нем тудом“. За ним сідил Вылей и начал йому підповідати, Надь повторял. Я удала, што того, не виджу. Коли Надь скончыл чытати я повіла — барз добрі. Йому перевели. Урадованый похвалом, Надь больше не робил мі неприємностей. В конци научального года я никому из них не поставила злой оцінкы.



ГОДЫ УЧЕНИЯ ЕМИЛИИ
ДМИТРИЕВНЫ ЛАВРИШ,
ЯНОВИЦКОЙ

Село Летня, округ Дрогобич, 4 годы от 1901-1905.

”Медыничи“ округ Дрогобич 2 г. от 1905-1907.

Город Львов 1 г. от 1907-1908.

Город Дрогобич 2 г. от 1908-1910.

Город Холм коло Люблина 4 г. от 1910-1914. В Холмском Мариинском Училище, с правами гимназии, под попечительством великой княжны Марии Павловны.

Закарпатская Русь. Державная Реальная Гимназия. Екзамен за осем класс гимназии и матура. Город Мукачево 1923-1924.

Прага, державный университет, юридический факультет 1 г. 1924-1925.

Галичина, университет Яна Казимира во Львові, философия, главный предмет история.

От 1925-1930 сдала магист. роботы. Получение диплома магистра филос. 28 июня 1933.

Знание языков: латинскый, німецкий, французский, русский литерат., польский Город Холм, год 1911 екзамен за четырі классы 1-4. Затом классы 5,6,7 до 1914 г.

Акрон, Огайо (19 дек., 1966). —

Давно уж соберамся я вспомнути важнійшы случаи мойой жизни и записати их на папери.

Читаючи послідны три годы нашы газеты и книгы удивляюся, як некотры емигранты из білой русской армии памятают и описуют свои воспоминания мало што не от колыскы. Я, к сожалінию тым похвалитися не можу. Може быти всьо до той поры пережите и виджене жиющими очами притупило мою память и я можу вспомнути лем больше ясны діла или случаи со всього до сих пор пережитого.

Розумієся, єсли бы я была тепер в свойом родном селі, я могла бы заглянути в некотры архивы и привести в память забыте мном. Но того я лично уж нигда не зроблю. Пространство синього океана и мои слабы силы старушкы не позволят уж того нигда выконати. Потому из житья моих дітскых роков я можу ограничитися только больше яскравым проишествиям, котры ищы сохранилися в памяти.


HalchakEmelia
Молоды рокы
Емилии Яновицкой-Гальчак

Перве, што я не забыла — то гры маленькой дівчынкы. Зрозуміло дівчынкы любят бавитися куклами, куплеными их родичами. Я куклами не бавилася. Єдинственне моє розвлечение до поступления в школу было печение колачиков-булочок из жолтой глины под нашым домом, где под южном стіном они просыхали на солнци, а на другий день робилам свіжы.

Коли уж приближался сентябрь и треба было 1-го идти в школу мати остановила мене дома, отец с 6-тьома косарями поіхал в ліс косити траву на сіно на нашых трьох парцелях (кусках) молодого ліса. Тот день был для мене нескончено долгым. Мі так уж хотілося, пойти в школу, но уйти с дому самовольно и не рішилася. Но на другий день я уж пошла, хотя мамы не было дома.

Учителька, посмотрівши на мене внимательно, покывала головом: я была ростом меньша всіх другых. Знаючи, што мы жыеме на селі о 3 километры от школы, она неохотно записала в денник моє присутствие.

Но я была счастлива, што я уже буду ходити в школу и приходячи домів радостно оповідала матери срои впечатления.

Через недолгий час я зышлася с єдном дівчинком того первого класса Марином Хамандяк. Дом єй родителей был на моим пути по середині нашого ходжиня. Мы условилися, щто коли я буду уж на дорогі около их дома, то я с дорогы позву єй и мы дві пойдеме до школы. Но радость моя, што остатні 1½ километра я уж не пойду єдна не продолжалася долго. В єден прекрасный солнечный день, коли я позвала с дорогы свою подругу, на подворци около стайні для коров и коней была єй мама. Коли Марися вышла, она подышла с ньом ку мні. Осмотрівши мене с головы до ног, она засміялася и спросила: ”То ты уж в школу? Тебе треба ище положити в колыску и приставити няньку, што бы тя колысала, а не в школу ходити так далеко.“

Тыми словами я дуже завстыдалася и послі того я уж не кликала с дорогы Марисі, а йшла єдна по остальному пути в нашу школу. Не припоминам, штобы я потом дружила с ньом больше чым с другима. Но коли в 1925 году я приіхала домів со усвоим товдиль уж женихом И. А. Яновицким, у браным в вышыту мном чорну русску косоворотку и мы проходили подьовом дорогом понад селом Халандяк, завидуючи мі из далека, подошла к нам и мы сердечно росцілувалися. Я представила єй його будущого спутника жизни. Узнаючи, што он русский из России была с нами откровенна и прямо спросила: ”Вернутся ищи к нам наши братчики в круглых шапочках? Знаючи настроение своих єдносельчан мы отповіли: “Вернутся!” Правду повісти мы и сами тогда в то не вірили, но повісти иначе мы не могли. Я особенно не хотіла убивати в своих єдносельчанах віру в тото, што уж соткы літ передавалося из поколіния в поколінне, што коли-небуд и в наше оконце засвітит русске солнце с Востока. А сонечко тото они уж виділи в 1914 году своими очами. Правда, тото солнечно померло уж послі не полного года. Но армия русска оставила в нашом селі любов к ней и русскому Правительству. Коли в 1915 году пришлося отступали и десяток русскых солдатиков, як их сердечно называли в нашом селі Летне, спряталися на чердаку в домі около Хамандяк, дом был на возвышенности. Солдаты чекали приближение австрийской армии с западной стороны по дорозі, ведущой из Дрогобыча через Солоньско-Опары до Медынич и дальше через Николаев до Львова.

На против дома Хамандяка за ріком жыл селянин по фамилии Сливка. То было над раном. Десят літный сынок Сливкы не спал. Он не мог спати: многы русскы уж ушли из села. Он знал, што на чердаку у сусіда ищы сут солдаты. Из их дома видно было далеко до слідующого села. Мальчик видячы далеко австрийцов по берегу понад самом ріком скоро прибіжал к солдатам, оповіл виджене и том же стежком низом берега рікы счастливо вернулся домів. Солдатам русской армии удалося втечы перед наступлением австрийцов.

От 1919 года я не была дома, але о том росповім пізніше. Но побывши дома в часі каникул мы с женихом наслухалися много оповіданий моих земляков.

Так Филип Матолич, жыл на конци села праві уж в самом лісі. Коли в 1914 году пришла в село часть армии, котра мала задачу перебратися лісом за Карпаты. Матолич со своими двома сынами охотно согласился проводити их лісовом дорогом в сторону Стрия и был с ними и за Карпатами. Коли русскы войска в 1915 году уходили он с женом и сынами забрал на свой воз всьо, што далося вывезти и на все попрощался с родным селом со словами: ”Пока я с хлопцами своими к Вам не вернуся, то ту не буде русской правды“. Слова його были віщыми.

Вспоминаючи о дорогом мні родном селі и його жителях в тот час не можу промолчати ище єдного оповідания. В третьей хыжы от нас жыл селянин Николай Козар. Маленька хыжка, жена и кусочок землі — всьо його богатство. Он не чытал газеты, в чытальні им. М. Качковского, я тоже його николи не виділа, хоц до читальні йому было близко. Коли надышла война його як и другых, котры не были арестованы, взяли вс армию. Послі муштры — приділили його на русский фронт. Был то час перед Великодньом. Командиры обох армий условилися на том оттинку фронта, што от Страстной пятницы до середы в их окопах не будут стріляти одны до другых. Радость была велика. Солдаты с єдной стороны шли на сторону своих недавных врагов, бесідували мирно, ділилися думками. В такой тишині сблизился ден Воскресения. Поспавши с вечера до рана и зас чую — співают. Прислухуюся лучше и ухам, своим не вірю. Співают нашы русске — Христос Воскресе, як опівают днес в нашой летнянской церкви. Слезы цюрком полялися из моих очей; я не выдержал и вышол из окопов. Посмотріл я на місце перед “ворожыми” окопами, а там сотні солдатов поют всю заутреню, а потом священник с бородом, як у нас намальованный Христос святит паску. От товдиль лем вспомнул я, што говорили мі в селі тоты нашы газдове, котры ходили в читальню и читали русскы газеты, присыланы им зо Львова. И тогда я подумал: тоты солдатикы, котры так торжественно и чудесно співают, як и мы Христос Воскресе, то не мои врагы, а братья. А братов я убивати не буду. До сых пор я ище в них не стрілял — я тілько што пришол на фронт, но я сказал собі — больше моя куля не буде направлена на них. И своє обіцяние дане собі я удержал. Перемирие скончилося, треба было стріляти и я стрілял, але Господу Богу в вікна. Подобных Козару в селі Летня было больше. Стріляли в небо пока не оказалась возможность незамітно попасти к русскым в плін.

Свідомость свойой народности я почувствовала уж в 1904-1905 году. Я училася товдиль в 4 классі в школі в Медыничах. Так далеко было ходити до них як и в Летні. Но в школі медыцинской кромі польского и русского учыли ище и німецкого языка. Отец позволил мі по окончании 3 кл. школы в Летні, ходити ище в 4 кл. в Медыничах.


ЧАСЫ РУССКО — ЯПОНСКОЙ ВОЙНЫ

Домів я вернулася с дуже красирым мальчиком-брюнетом, сыном медицинского врача Рудиком Рубинштейном. У нього газеты чытал отец. У нас дома чытала мати. Выпал хороший білый сніжок. Ишли мы поволи и бесідували, Рудик сообщыл мі, што Япония выграла войну. Я начала с ним сператися. То циганьство сказала я йому. Россия велика и она не може програти войну. Рубинштейн все твердил, што он правильный, а не я. Я не уступала. Товдиль Рудик набрал свіжого снігу своими руками в рукавицах и давай метати в мене. Он был дуже тлустий. Я рішыла отомстити йому за тото, што он убіждат мою Россию. Я маленька, худа, но спрытна. Зогнулася ку снігу и давай кулю за кульом метати в сторонника Японии. Пока мы идучи домів и метаючися снігом подышли к дому його родителей, Рудик был похожий на діда Мороза — цілый обліпленый снігом с головы до ног. Я нич, а он был так змученый, што начал проситися оставити його — може направду Япония войну програла, но татусь мувіл, же Россия.


[BACK]