Етнографичны Признакы — А. П.

Население заселяюще околици Бардийова, што до религии єст по большой части католиками; жителі міст и долин належат переважно до латинского обряду. Села меже горами с окружными долинами, нераз ледво пристулных и малоурожайных заселены Русинами. Так зо сел положеных на заход и на полноч от Бардийова над ріком Толля и в окружающых долинах попри сам Бардийов, в котром дві девяты жителей сут протестантами аугсбургской віры 1/18 обряду грецкого, жители місточка Габалтова с латинскым костелом а с ним села Тарнова, Свіржова, Гервартрва, Шыбы и Клюшова сут выключно, або малым исключением католиками, в Мальцові с костелом параф. грекокатолицкым и с такым же в Лукові єдна сема проценту єст латинников, а решта грекокатоликы. В Мокролучу с латинскым костелом и в Рокитові половина. В Златом дві третины, в Рыхвалді с костелом латинскым:

Села Снаков, Грабске, Герлахов, Куров, Петрово, Фричка, Цигелка, оба Тварожцы, Венеция, Кружльова, Криве, Богларка и Крижы заселены-барже што выключно русинами. Даколи ту были поставлены паленчарні и корчмы для выгубления народа, але школы, хоц бы и коло Бардийова не побудувано ани єдной. Костелы и церкви убогий народ ставил сам собі. Повітовым судьом або орсадскым до 1948 року мог быти лем земельный шляхтич. Не іздил он иначе, лем с гайдуком и вязанком палиц и тростин. Рок 1948, правда, освободил людей от утиску, але народ остал на дальше в убожестві по причині не великого багатства и недостатку роботы для заробку, а як даякий заробок трафился у даякой вдовы, то она не платила веце хлопу, як 10, 12 або 20 центов на день.

Што до религийного обычаю, особливо русинов в околици Бардиова можна привести такы успособления:

Вірят они в добрых и, злых духов, же духы небощиков отвиджают жиющых людей, отцове и матери своих дітей. Боятся трупа, котрий ище не скостяніл. Выношаючи тіло c дому три разы ударяют труном о порог. Тіло небощика уберают, як найлучше можут, мужчинам дают капелюх або шапку, дівчатам барвінковый вінец. Вірят в упыров, же духы ходят и чогоси глядают и жадают от живых. Вірят в зморы и гнецюхы, што прилігают спящых. Было нераз, же в ночи трупа выгребували с гробу и порубали на кускы в той вірі, же тот небощик дусил худобу и людей. О помершых без ксту дітях говорят, што с плачом ходят и просят о крест. О тых, што гвалтом зошли зо світа, утопилися, повісили або житя собі одобрали, вірят, же не мают спокою на тамтом світі, а на місци где собі дакто одобрал житья видят його тінь або даяке звіря, коня, пса або вола. Як бы в ночы дакто на таком місци сблудил, то говорят, же го водило по лісі штоси. При конающих видят, при голові або ногах або в дверях жену в білой плахті, котра ма быти смертью небощика. В часі несчастя молятся, постят и дают на службы Божы, а и до ворожбитов ходят. До недавна ищи хворы на гостец ходили до дакотрых старых священников або дяков, штобы читали над ними Євангелию. Як дакто захворіл в полю або перестал говорити до річы, говорили, што мусіл спати на меджі, а там го дух наникал, то єст обнюхал, а при том послинил и просят духовников отчитати над ними ексорцизму.

На ярмаках, купуючи або продаючи худобу по згоді подают собі руку и идут до корчмы выпити одомаш (слово очевидно походит от — О! ту маш...)

Заплатившы до спілкы одомаш рахуют грошы и отберают грошы и отберающий кидат монету в повітря на счестья. Продающий поднимат го, хухне до него и ховат до свойой кишені. Тогди повертают назад до проданой тварины и властитель отвязує худобу, котра ждала привязана и кладе посторонок новому властителю на голу долонь, але через конец свойой гуні або чугы. Тото само робит отберающий тварину, обертатся с ньом доокола не позволяючи доткнутися єй продвашому, а монету кинену на счестя купна вкладат до парафияльной скарбниці церковной в Божой Вежи. Єсли тварина не сподобатся в домі покупившого єй або занеможе, говорят, же незручно, не с доброй рукы куплена. Продающий все мусит пожелати счестья купцови. “Най тя Бог пожегнат с худобов”, а тот отповідат “а тебе с грошами”. Первотных, так тварин, як и безрогой, а даже першых щенят и котят не любят приховувати дома, лем продают, ріжут на мясо, часомі дают на офіру до церкви. Єсли тварина падат послі продажи, с грошей вырученых за скору дают на службу.

Єсли худоба составлят єдинственний маєток бідного русина с околици Бардиова, нич дивного, же як му єдно пропаде, то за ним плаче и наріче, як за власном дітином.


Хижина смутна остала
Коровника нам пропала.
Она была втора мати
Як же за ньов не плакати?

Телисю, телись! Ты наша утіха
Ты нас, мы тебе кормили, ховали,
Счастлива была с тобом наша стріха.

При засівах уважают на нов и на всход Місяця, особливо при засіві ярду и гречкы (поганкы). Не люблят тоже никому засівати, покля не засіют свого, бо бы не удалося єдно або друге.

Што до свят, то в навечерие рождества Христового, кромі чеснику и хліба дают по лижкі и иншых потрав худобі, а кто ма пчолы, то на Рождество не иде до никого. В среднопостну неділю в Ренчишові, коло Сабинова, дівчата уберают вязанку соломы, як женщину несут зо співом и топят в воді. На Великдень мают великий старунок коло печения паскы на свячиня. Мусит она быти, як найбольша, сусідкы сходятся, штобы помочи всадити до пеца, до чого єст особна лопата. Всадившы го подскакуют, абы паска росла и сут барз розчаруваны, як паска ся не удаст. Ідла призначены до посвячиня газда бере на плечы до плахты и заносит до церкви співаючи “Христос Воскресе из мертвых”, а духовник благословит розложены коло церкви на траві іджиня. Споживши в родинном кругу свячене, дівчата выходят на лукы коло церкви и поздоровившы Себе словами “Христос Воскросе!” ухвачуются за рукы и розпочиняют веселий танец при співі:


Гоя, Дундя, гоя!
Послали нас ту кральова,
Гоя, Дундя, гоя! тид.

Тоту пісню лем на Великдень можна чути. Родиче выходят за дівчатами на луку, тішатся и радуют своими дітьми.

Зелены свята Русаля зване веседо обходят пастухы в полю. В навечериє св. Йоанна палят собіткы (або событкы от слова событиє). Паробчакы розкладают оген, а дівчата співают и прескакуют поломень.


А на Яна, на Янонька.
Сгоріла нам собітонька.
Яка тота собітонька ясна,
Як при ней челядонька красна

Скоро дівчата в селі довідаются о заручинах (руковинах), выходят на поле жати, копати, брати лен або коноплі и почынают латкати (выраз напоминат богиню любви Ладу). То сут пісни любовны, так як бы провозглашали, што о недовго в селі буде весіля. А нераз в піснях страшат наречену ріжныма предвіщанями:


Не старайся Настьо,
не будеш хліб печы,
напече ти Михал
дост помеже плечы.

Не плач Марцю, не плач!
не буде ти кривда,
твои чорны очы
не высхнут ти нигда.

Мусілас ты Настьо, в долину смотріти,
Же ты не виділа за кого маш пити.
Мусіла Настичка тогды задримати,
Же она не знала кому ручку дати.

Хвієся верба, хвіє,
Од верха до кореня;
Береся Марця, бере
От отца, от матере.

По шлюбі иде молодый до свого, а молодиця тоже само до своих родичов дому. Выходящы з церкви свашкы, дружбове и дружкы співают, музыкы перегравают мельодию. До дому молодого запрашают старшину зо села и духовника. Наперед отправяют панахиду (остатню часть отправы за помершими). По обіді духовник отходит тогды начинатся музыка. Вечером идут до дому молодицы. Там вечеря, танец и так єй отпроваджают до дому мужа.


Зберайся, Маричко, зберайся с нами,
Прилож твои злости трьома каменими.

Над раном вшытка родина иде співаючи до дому новоженцов с подарунками, што зовут идти в приданы. Мельодия пісень, котры єй тепер співают, має быти надзвычай зворушаюча и ревна.


Выход же нам, выход, наша пані млода,
Абы зме виділи, што в тя за подоба;
Ци-с така як была, ци-с ся премінила,
Бо-с білов хусточков голову завила.

Дали мы тя, дали, в зеленом віночку,
Тепер тя найдеме уж в білом рубочку;
Дали мы тя, дали, в той перловой парті
Тепер тя найдеме в білом пекалаті.

При той способности єден с найблизшых кревных, брат єсли єст, несе великий хліб, званый балец, убраный в басанунку. На нем ябка, в середині світится свічка. Кавал с того хліба молодиця послі весіля несе духовнику, котрий их вінчал. Он дає єй пару монет на нове господарство.

Кілька співанок частично народных относятся до весільных церемоний находиме не лем у руснакох Бардийовской округы, але и словацкых. Их зміст изображат характер народной бесіды.


На колени клека пред трема образы
Присягала Зуска три разы по разі.
Ищи присігала, пред панну Марию
Достала Яничку, як білу лелию.

Горы мои, горы, мои приятелі
Як вы мі залегли до мойой матери.
Сходжаются горі, сходжаются ниже,
А жебы мі было до матери ближе.

Кедь я ишол с куримы кукурицю платиц,
Ціпы ся мі поламали, мусіл ємся вратиц.
Ціпы ся мі поламали, балень ся мі скривил;
Ах, Боже мой премиленый, чым ся буду жывил?

Біловежскы хлопці, дайте собі заграц,
Лем собі не дайте жолты власкы торгац.

Грают в корчмі грают, аж чорна зем дуднит;
Моя фраиречка впала мі до студні.
Што робте то робте, в корчмі трац престанте,
А мою фраирку зо студні тягайте.

Сироты сироты, вельо вас по світі
Иде новый рочок, где ся подієте.

Ах, яка то, яка тота ноч барз кратка,
Ищым не уснула, уж мя зганят матка.

Где тота овечка, што перед водила?
Пішла до убочы, скала єй убила.

Не пий коню воду, бо вода не добра
Сколомутила єй Аницька надобна.

Кедь єй сколомутила, най собі єй пиє.
Так мой враный коник про ню не загыне.

Волкы мои, волкы, вчас я вас выгнала,
Вы ся не напасли, я ся не выспала.
Вы ся не напасли на зеленых лучках,

Єй, Кошици, Кошиці,
Мурованы пивници;
Єст там дівча румяне
За сто златых ставлене.

Кебы мі ю хтіли дац,
Пошол бы я ю питац,
Дал бы-м ся на выменю
Взял бы-м єй за жену.

А мой отец гуторит,
Же мі не даст по воли,
Же мі купит злате перо,
Пошле мене до школы.

Я до школы не піду,
Я ся учил не буду,
Ліпше сяду на коника,
За гусара поіду.

Соколе, голубе,
Што робиш, та та буде,
Пищалочкы стружу,
За дівчатами тужу.

Єй тужу я, тужу
Ци я ту выслужу?
Єй двою я, двою
Ци я ту выстою.

Дубрава, дубрава, мила воду брала,
Я собі заспівал, она заплакала.
Я собі заспівал на враном коничку
Она заплакала, верний шугаичку.

Ци тя ту почкац, ци дале підеме,
Моя драга душо, та и ту можеме.

Ах, бодай тя, бодай, моя мила, бодай,
Як на тя заволам, подь мі ручку подай.

Подала-с мі ручку, подай и хусточку,
Жебы люде знали, же мам фраирочку.

Сідило дівчатко при тополи,
Пытал ся єй милый шугай: што тя болит?
Болит мя главичка за шугайом,
Што мі дал хусточку с білым крайом.

Не ход до нас, не ход, бо я тя не пытам
Буде до нас ходил с Пряшова капитан.
С Пряшова капитан, с Кошыц стражимастер
Не ход до нас, неход, бо я тя уж не хцем.

Я коні напавал сред Дунаю
Дівчатко воду брало, такой c краю.
Я на него волал: Под дале брац,
А оно отповіло: Бою ся вас.

Ты біла Аницько, не бой ся мня,
Набер водичкы: — Напой мя.
Набер водичкы до коршова
Подай мі на коня, душо моя.

Ах мой милый, штоже нам, с того буде?
Наша любов счастлива нам не буде.
Я тя люблю и любовал вірно,
Што же с того, кедь то нам надаремно.

Я тя люблю и нигда не престану
Штож мі с того, кедь я тя не достану?
Хоц о тебе я нигда не забуду,
Штоже мі с того, кедь я твойом не буду

Горіла липка, горіла,
Аницка под ньом сідила,
Искоркы на ню падали,
Паробкы за ньом плакали.

Цытте паробкы, не плачте,
Але вы липку загасте,
В решетах воду носили,
А тоту липку гасили.

Любов пренесчестна, што ты учынила,
Же ты моє сердце, так с єднов споила.
Споилас мя с єдном, с котром не можу жыц,
Тепер през ню мушу великий жаль зносиц.

Што маш во мні залюбленый
Жадной красы во мні неє
Глядай собі ладнійшу,
И от мене вірнійшу.

Глядай собі такой дамы,
Штобы мали тысячамы.
Так собі лем сам розваж,
Кілько ты тысячов маш.

А я не хцу каваліра,
Лем такого, як и я,
Худобного, доброго
Радо пойду за нього.

Хоц не буде лем в кошели,
Лем най буде к мойой воли.
То я на то нич не дбам,
Лем кедь його рада мам.

Пониже Левочы, там ся вода точыт,
Кто нема фраиркы, най до ней скочыт.
А блазен бы я был, до той воды скакац,
Про єдно ледашто, дробны рыбкы лапац.

Яка то, Яничку, твоя мац шалена,
Кедь она повідат, же я не червена.
А я не червена, бо я ся не малюю,
Вера, я ся за єй сына не рыхтую.
Лем я ся рыхтую за такого служку,
Што ма штырі волы, а и свою хыжку

Познат, же моя мила, фалечна,
Вышмарила мі тя с мого сердечка.
Ах, та жиє тот мой свідок на небі,
Же-м ся дост назаваджал при тобі.

Назаваджал и натрапил в злой воли,
Засіяла меже нами куколі,
А то росло аж до тепер в тихости,
А днеска уж єст конец нашой любости.

А я днеска ту буду,
А на заран преч піду.
Подь мя, мила, выпровадь,
Бо ся иду звербовать.

Выпровадь мя, выпровадь,
Бо ся иду звербовать,
Выпровадь мя за браму,
Бо я иду на войну.

А до церкви єдно, а из церкви двоє
Радуй ся мамичко, бо то діти твой.

Тот Зборовский клебан, ходит так як німец
Нe єдной дівчині здойме с главы вінец.

Не мам волю, не мам ани за єдного,
Лем мі сердце прагне за стародавного.

Ей, кедь бы ся поцтивост на скалі родила,
То бы кажда дівочка поцтива ходила,

Але же ся чтивост на скалі не родит,
Прото не кажда дівка поцтива ходит.

Моя фраиречко, ци бы ты жадалі,
Жебы-м к тобі охдил с поля до валала?

Никто мі не винен, лем моя стара мать,
Она мі казала зо шельмом волы пасть.

Было пасти, было пасти, але знати яко,
Было себе посувати от землі далеко.

Я ся посувала, аж на шыре поле,
Он на мя заволал, врать ся сердце моє.

Идут овечкы убочом,
Аж ся им рожечкы мигочут,
Идут овечкы на шалаш,
Ах, ци там жиє бача наш?

Моя мати рано встає
Нич не робит, лем мя лає,
А я си с ней нич не робю,
Выйду на двор, та постою.

Ей газдо, газдо, ганиш мі роботу.
Ты мою роботу, я твою доброту.

Мні лем тота нота мила,
Котру мя мати учила.

Ноже братя, як ся свідчыт
По славянскы заспівайме,
Материнской милой речы,
Вдячность дайме.

Милы сестры а и братя,
Мы славянской мамы діти,
Нас жывит славянска праца,
Не ганьбме ся отцов речы.

Славянска нас мать родила,
З єй персох мы сладост ссали;
Што нам мати провинила,
Же мы єй реч занедбали?

Што мыслите братья, люде?
Вы так, як бы шалієте,
Учитеся речи чужих,
Свой язык зневажуєте.

Нашы ціли и схопности,
Зато ся не розвивают,
Бо нас чужой народности,
Все червакы подъідают.

Мучила нас долгы часы
Пренесчестна латинщина;
Тепер нас скубе за волосы,
Німеччына и мадьярщина.

Но же, но, братя славяне,
По славянскы жити начнийме,
Лапме ся до нашой працы,
Славянский вінец увийме.

Най жиют нашы отцове
В турчанском святом Мартині,
Не старайте ся отцове,
Славянска реч не загыне.


А. П.



[BACK]