ПЕТРО С. ГАРДЫЙ
Путешествие Народов Лемковщины — Петро С. Гардый
Петро С. Гардый
ПЕТРО С. ГАРДЫЙ

Переважно всі европейскы народы от непамятных часов описуют путешествие кругом світа людей, котры оставляли свой край, народы и близку родину, пускалися во світ в незнаны народы, землі, моря и гористы небосклоны глядали лучшого куска хліба.

Ци наш народ брал участие в давнину росширити для себе территорию, в якой бы нашол свободне місце до житья, прогрессу и тым мог бы поддержати прочный фундамент для цивилизованного народа в його борьбі за красшу долю наступающой епохы? Так. Сыны нашого лемковского народа вели героичну борьбу в том напрями. В обстоятельствах, в якых им приходилося выполняти тот тяжелый и непредвидженый поступ, лучшых або горшых житьовых обставинах, их тото не страхало и сміло без всякого страху ишли в глубину незнаного світа за красшым добробытом. Рубали лісы, корчували землю, будували мосты, ставляли водны тамы, копали глубокы льохы, откуда добывали желізо, уголь, мідь, серебро и золото. И за тот тяжелый труд получали скудну заплату, але были веселы, жартобливы, трудоспособны и отважны, робота их не страхала, отдавали день труда с великым интузиазмом.

В той мойой статьи я буду старался навести кілька типов из нашого народа, за котрых наша емиграция забыла. Во многых нашых православных церквах, начавши от Сибиру, Аляскы и Америкы, многы люде мали нагоду чути голос человіка, котрый читал “Вірую” або “Апостола”. Переізжаючи с города в город, остановлялся при нашых церквах и старался прислужити церкви и народу всім своим знанием на свой старечий вік.

Єдного разу, переізжаючи через город Териввил, Конн., я намірил отвидіти добре мні знаного старого народного патриота Игумена И. Я. Луцыка. Наша встріча была неожиданна и старенький Игумен аж с радости заплакал, не знаючи, як мене приняти и каже: “Уже буде поздна ночь отъізжати до дому, я совітую Вам переночувати тут у мене и тым мене розвеселити, бо до нас тут никто с посторонных людей не заізжає, кромі моих парафиянов за потребами. Так много єст до розговору, што не буду знал от чого начинати, бо сиджу тут днями и ночами, думам за минувшость и представлям собі тоту мрачну будучность на американской землі, як нас не стане. И кого тут виновати? На што тот тяжелый труд придался?! Побудували мы церкви, а кругом церквей — пустота! Ци молитвом спасеме народ? Где нашы школы? Где подіватся наша молодежь? Она топится между чужым народом. Вот тут письмо-запрошение мойого крестника из Нью Бритейн, Конн. Он просит на весіля. И як я можу идти до католицкого костела дивитися на тоту дітину, котра в свойом тілі, чую, буде янычаром свому народу. Буде незадолго кричал: “биць русіна”!

— Атанас, где ты? — скричал старичок, — маме гостей, ходи до офису!

И в скором часі появлятся постать человіческа: старенький, высокого росту, лице зморщене, видно по оздобі человіка, што высококультурный и сын світа.

— Та я, о. Луцык, ходил до склепу покупити где што, штобы приняти нашого гостя, бо я чул, як Вы оба себе обняли, то я знаю, што скоро не росстанетеся и наш вечерь радостным и интересным, — сказал старенький человік.

— Я маю честь представити Вам нашого мирового спутника, — заговорил о. Луцык, — то мой дьяк, кухар, секретарь и хозяин нашого тут маленького дома. Маю честь познакомити Вас с Атаназийом Теплицкым...

И вот и я постарамся познакомити Вас, читатели, с тым Атаназийом, кто он был и чым в свойом віку занимался.

Пережиту жизнь його не єст возможно в короткости объяснити. Не легко и мні буде привести самы трогательнійшы факты його жизни, штобы отдати честь тому чоловіку. Я буду старался по свойой возможности, што я запамятал с його розговору, коли он приізжал до мого дому, коли он робил в Лонг Айленд на фармах, а до нас приізжал на приятельскы отвидины. В 1929 году йому минуло 72 года. Начало його жизненной истории:

Родился в селі Тепличах Ярославского повіта. Покончивши сельску школу с великым отличием, тогдашный священник рішил на свой кошт заслати його в высшы школы, а маючи прекрасный голос, рішил выслати його до Перемышля коло Русской Катедры. Там он буде учащати в гимназию и так само буде членом катедрального хора. В скором часі у него была велика знакомость, як зо старшыми, так и с молодежом, якы знакомили його зо світом, світскыми книгами, житьем в ріжных державах и народами. Был он выхованый в селі, где мало чул за польский язык и приходило йому трудно выучувати другы иностранны языкы и разом польский, котрый так насильно был преподаванный для русской молодежы.

Але он всьо поборювал с успіхом и наука открывала силу його розума, ширила знания світа, котрый до недавна для него был незнаный. Будучи содержаный на ласкі священника, котрый относился до него, як до родного сына, тым он был незадоволеный, бо чул себе совістно притяженым и старался отнайти способы, штобы не обідити свойого попечителя, а самому на свою руку зробити поступ, буде он болезный, то його счастье, а буде неудачный, то должен перетерпіти и старатися за лучше.

Под час вакаций выходил до Прусс на роботу, знаючи уже німецкий язык, рішил його употребити. Там он виділ окно до світа. Вся коммерция світова на пароходах была сосредоточна в германскых портах и там он желал выбрати дорогу до світа. В Гамбургу он познакомился с многыми хлопцями и дівчатами с нашой Лемковщины, котры перевозили закупленый скот до Америки, и он рішил разом з нима оставити берегы европейского континента, а глядати лучшых и красшых дней в жизни. Подорожь до Америки тревало долго, бо ледво за сорок чотыри дни добралися до берегов и висадилися в городі Бостон.

На том пароході вся робоча сила переважно складалася з нашых людей, гденекотры, што были старшыми роспорядителями, працували долгы рокы в той компании, и для них переізд пароходом был не страшный. Але для молодежы, котра в свойой жизни оставляла свой родинный дом, матерь и отца, сестры и братов, для них то был страшный период в жизни. Они вечерами послі труда собералися на палубу парохода, переводили час співом народных пісень. Погода была чаруюча и дни за днями пересмыкалися скорым и веселым темпом, бо знали, што пароход приостановится в английскых портах, где буде наберати спожившы провиянты, сіно для скота, воду для питья и кухні, а также пароходна компания заохочувала, штобы покупали для себе ріжны консервы, або мясны выправы на дорогу через море.

В английском порті пароход приостановился на штырі дни. В день нагружали пароход, вели чистку коло скота, дояркы доили коровы, а кухары приготовляли сыр и масло в дорогу. В остатный день поздно в ночы пароход поддвигнул якор и тихым плыванием, як всі спали пооставил берегы Англии. Рано уже не было видно берегов, лем где-не-де морскы птахи перелітали. Погода не отріжнялася от минувшых дней и всі с веселым усміхом выконували свой труд, а по труді переводили вечерь співом и танцами. Кругом парохода ударяли морскы фалі, як бы пробовали силу того корабля, який колысался во всі стороны за ритметичными ударами. Вода кружлилася, а так знова розливалася в ширині морского пространства и сровнювала аттакуючы волны.

Три дни тревала прекрасна погода, небо сияло и обливало корабль солнечными лучами, а на палубі грілися до солнця нашы пассажиры и отпочивали по свойом занятию, разом жартували так, як бы они всі с єдного села были або діти єдной родины, не было ріжницы, вода их всіх соєдинила, бо так научали, што на водах нема ворога, а всі сут приятели и родина. На четвертый день рано перед сходом солнца показалося маленьке світло в далеком отдалению, вся прислуга мала звернены очы в тоту сторону, ожидаючи зближения наспівающого корабля им навстрічу. Переходил он в отдалению кількох миль, але в скором часі началися перемінятися сигналами, якы давали информации, што до погоды, ледовых гор и якы кораблі знаходятся в поблизости в случаю потребы.

Нарас подходит до нашой группы Илько из Синявы, бо так казал себе звати и каже: “Буде недобре, завтра въізжаме в планну погоду, на якых 200 миль велика бурка и море засіяне ледовыма горами, треба нам всім быти на сторожі, невольно курити табаку нигде, всі запалкы и тютюн мусите отдати до кантины, получите воду до питья в бляшанках и держите єй, штобы не розлялася, каждый должен пильнувати свого скота, до котрого призначеный, в случаю потребной помощи каждый из Вас має шнурок, потягнийте за него, а мы будеме знати, што Вам потребна помощь”.

Всі склонили свои головы и глубоко задумалися, што то буде, и чого можна сподіватися. Корабль и без вітру скрипіл, вся поверхня палуба была деревяна, поруча и двері ледво трималися корабля, а мотор котрый пхал корабль стогнал, то втихал, тряс цілым корабльом, як бы хотіл от него оторватися.

Приняли мы його осторогу с великым поважанием, бо всегда до него зверталися в потребах и получали його совіты и пересторогу, он был для нас, як родный отец и любил, як до него зверталися за совітами. Был чоловіком покорным, рано и в вечер, як начинал трудодень, так и кончил с молитвом. В його каюті был трираменный крест и образ св. Николая, библиотека складалася с німецкых и польскых книг, бо их было поддостатком, русскых книг и за велику ціну было невозможным покупити. В свободный час любовался в читанью, а переважно выучувал английску мову, говорил нам: “Я Вас в Америкі колиси отнайду и будеме жити разом, и колиси мні засвітит солнце в моє віконце...” — так закончивал свой розговор с близкыми.

Море перед нами начало приберати строгий вид, появилися маленькы білы фалі, их розбивали большы фалі, вітер поднимал силу в собі, а облакы затягалися густыми чорными хмарами, два комины выпускали зо себе чорный дым, який давил всіх за горло, саджа осідала на поверхность корабля и прикрашувала його брунатным видом. Послі пересторогы всі робочы пассажиры, бо такы лем были, скромно посмотрювали друг на друга, молчали, на устах многых видно было, што промовляют молитву, а гденекотры співали религийны пісні и разом выполняли свою роботу. Нараз на палубі заголосил дзвон, он взывал всіх на обід, каждый покидал роботу и в скором часі кухня была заполнена голодныма. Каждый держал в руках бляшаный тарелик, горня, нож, лышку и виделец. Ставали в ряд до оконца, с котрого насамперед получали кусок хліба, дальше картофляну супу, а так мясо. Каждый присідал где знашол свободне місце, а с ними и наш Атаназий присіл при столі, при котром сиділ Илько Синява. Смутно он споживал потраву и молчал, а нараз заговорил: “Знаш ты, Коль Славен? Так при конци обіда прошу тебе затягнути своим красивым голосом, так, штобы всіх воскресити. Бог знає, што нас на переді ожидає, каждый христианин должен себе прирыхтувати в свойой совісти перед Богом!”

Тоты слова потрясли нашым Атаназийом, и больше не спрошувал його о причины, якы спонукуют його так глубоко задумуватися, а ожидал момента, як всі будут кончити обід и будут свободны йому помочы. Нарас подносится Илько и своим тононькым голосом, як бы дітинячым, просит внимания:

— Я, дорогы краяне, хочу, штобы наш Атаназий отспівал нам “Коль Славен”. Я той пісні або молитвы не чул уже давно, и нерас во сні мні снится, што я стою в церкви в мойой Синяві и чую соткы голосов, котры збиваются в єдну армию, мелодию божественной наукы. И при той нагоді я прошу Вас провозгласити с чувством и божеском любовью. Так, Атаназий, начинай. Прошу всіх встати!

В тот самый момент выходит с кухні капитан корабля и видит, што всі стоят, то и сам стал, знял шапку, причесал волосы руком и ожидал, што буде дальше. Нарас чує голос, а за ним подберают другы, вмішуєся чистый, як криштал голос женщины, за ньом подрыватся глубокий бас, на лицах людей появилися слезы и многы притихли, немаючи в собі той силы, штобы затаити свой жаль и тоску за родным крайом.

Молитва не кончилася скоро, повторяли кілька разов слова, але всьому приходит конец, то и молитва должна кончитися. Як всі втихли, начал промову сам капитан и каже:

— Я сем, браты, словене, первы рас учул тоту молитвенну пісенку, первы рас я спознал ваши сердца и Вашу тоску за крайом, ктеру оставляте. Вы не первы и не будете остатны, и я мал свою краину, давно я ю оставил и привык до света, до народу, до вшиткего тего, што житье и тело потребує, я ксем Вам заявить, же пред нами страшны ураган, можеме си сподеват вшелькего ньещестя, но по при божей воле, доплыньеме до обитованего краю Ваших кревных, як их матье, а як не матье, то тинто народ Вам допоможе. Будьте спокойны, просим Вас! . .

Сам Илько не знал, што його капитан єст чешского роду, не знал, што його любовь так была горяча до свого краю и народа, як и наша, и што он уже в старом віку признался до свойой народности, што пісня-молитва возбудила його славянску совість и почул той родинный клич братерства славянскых народов. То ище ближе звязало народ того корабля в єдну велику и дружну семью, и забыли грядущий день, всіх их ожидала єднакова судьба.

Скорым темпом, як бы на команду, всі оставили ідальню и забрали свои міста, якы были призначены для них. На том корабли везли на первой поверхности домашны птахы, а так бараны, овцы, на самом переді было поміщено больше, як сотня молодых свиней, коло каждой звірины была их пожива и в бочках вода. Ниже там был грубший скот, коровы дойны, яловник, и в отдалению везли штыри расовы быкы, а на остатньом поверху в низу были уладжены міста для коней, котрых спускали вниз кранами, на специальных плахтах, якы мали два желізны огнива вшиты. Тоту плахту подсували под живот коньови и подносили його вверх, а так вниз до призначенной каюты.

Небо, што раз то больше и больше покрывалося густыми хмарами, так як бы єдны другых доганяли, вітер подносил волны высше и высше, корабль, то ставал на цапкы, а знова хвіялся, то в єдну, то в другу сторону. Многым лиця поблідли, жолудок невыдержувал, незачищенный воздух шкодил, а винтеляторы не могли выполнити належитой роботы. Первый рас на шестом дни всі почувствовали силу моря. Разом с Атаназийом в отділению домашных птиц молода пара людей іхала в Америку. Мужчина был высокого росту, тілесно вышколеный, волос кучерявый, носил маленькы вусикы, язык його был прекрасный, а голос його был незмірный бас, як говорил, то слова выходили ясны и чисты, а як затягнул голосом и брал низку октаву, то всьо кругом него дрожало. Його всегда задумчивый погляд на світ и на окружающых людей был серьозный, любил много говорити, но всьо, што говорил сходилося на правду, по русскы говорил нашым карпаторусскым языком, но он не только владіл єдным языком, а тоже полностью овладіл німецкым, мадьярскым, чешскым, и своим русскым языком, треба сказати, владіл по ученому. Можна было узнати от них, што за молоду росли коло Бардейова, бо между собом в розговорі много раз споминали місцевости, с якыма были душевно связаны. Жена його была надзвычай красива женщина, на лици румяна, волос, як бы был позолоченый — долгий, косы грубы и чистенько заплетены, а рано, коли росчесувала косы, то кругом єй, як бы кто покрыл єй тіло золотыми солнечными лучами, стан был высокий и тоненький, собералася красиво и модно, все с усмішком на лици и приємным поглядом к каждому. Свойом красотом чарувала всіх на пароході, всі старалися прислужити єй в потребах, она была богиньом красоты и она тото знала, потому заховувала себе прилично и с великом увагом до всіх. Видно было, што в истории свойой жизни перешла страшны недостаткы, бо ощаджувала кажду окрушинку хліба, каплю молока або мяса, никто не виділ, штобы несправно роспоряджалася с поживом, и тареликы, ножы, лишкы всегда тримала чисты и завинены в платочок.

День скоро минал и вечерь наступал, звонок знова милым голосом заговорил, знова всіх до вечері прикликал. При вечері он встал и попросил всіх встати с лавок и сказал: “Вы добры люде, мы должны поблагодарити Бога за всьо, што нам дарує, я буду гварити молитву на голос, а Вы можете за мном повторяти, або тихо и в духі шептати. И начал он “Отче наш иже єси...”. Голос його дрожал так чудесно и мелодийно, што наш Илько с душевной радости заплакал, а кухары перестали выдавати ідло, слухали аж до посліднього слова, хотяй не розуміли той молитвы на нашому языку, но чувствовали єй святость каждого слова. По вечері, як всегда, росходилися до своих міст, там пересмотріли, ци всьо єст в порядку, выходили на палубу, а тут гуртувалися кругом и знова до поздной ночы звучали народны пісни и тым отбивали от себе морску хвороту. Море шумило, водны фалі, як бы закрадувалися до нас на поверхность корабля, от часу до часу оросила нас и дала нам возможность посмаковати єй соленый вкус. Година уже поздна, сторожы парохода всіх заганяют в середину и закрывают двери, настає тишина, лем журкот машины и свист воздуха, який вбивался между мотузы и тряс нима, якы были порозвішуваны на палубі, штобы придержуватися и не покалічитися, або и впасти до воды, як нема чого придержатися. И наш Атаназий лежал, роздумувал про всю його будучность, про старенького священника, який свойом добротом приготовил його в далекий світ. Он предвиджувал собі, яка нищета його ожидала, немаючи його покровительства, и як тяжко было бы йому приходило. Он знал, што николи он бы не поіхал до Америкы, николи он бы не виділ Илька и капитана, и тых честных молодых людей, што также идут глядати счастья и нового житья в новом краю среди чужых народов, и в тых думках заснул. Але в тот вечер йому штоси не давало спати, сиділ долго и через маленьке оконце смотріл на водны волны. Місяц выставлял свои рогы из-за хмар, то закрывал их, он ходил, а так, сідал й знова лігав, закрывал очы, не хотіл больше думати про свою нищету, яка бы його ожидала и нарас здогадался, што он ище не дал знати о собі, где он єст и як поступил и чого так поступил. Лежал и плакал, бо почул себе сиротом. Он познал, што зробил непрощеный гріх перед чоловіком, котрый дал йому любовь и віру, пригорнул до сердца и привюл до людей.

Гдеси о полночы проснулся и чує на палубі розговор людей. Встал, протер очы, на світі темно, лем волны бушували сильнійше и часами заливали окно, через котре было невозможно в ночну пору роспознати воздушной хвилі. Так, як он находился на самом заді парохода, то там было чути лем гроход окна и стогнения машины паровой. Нарас, як пароход выліз на волну и спускался вниз, далеко на правой стороні замітил оранжовы облакы, небо выглядало, як бы солнце прорізовалося из-за ліса. Його огорнул страх, гдеси далеко на морю палат огонь, там падают людскы жизни и погибают в глубині морской тайны. Пароход іде просто в тото незнане місце и нелегко йому поборювати волны, до котрых так сильно врізувался и розламувал их на двоє.

Рано узнал, што гдеси далеко палится пароход и наш спішит с помочом на тото місце. Капитан обрахувал, же возме больше, як два дни доплысти до середины несчастья. Всіх очы звернены теперь лем в тоту сторону, где ожидают люде спасения их житья, всі посумніли, робота задержуєся, хотяй Илько напоминал, што Вашым сумованием, вашыми смутком и думанием не помагате, а шкодите, бо на пароході запанує нечистота, котра причинит всі несчастья и неудачы. То зворушило всіх и як бы на команду робота выконувалася, а без окна гной, а разом з ним и скотина, котра не выдержала, выкидувалася в воду, бо може запричинити заразливу хвороту и всі можут тяжко пострадати от ней.

Прислуга строго слідила по водных фалях за кусками дерева або признаком, який бы дал больше информации, гаками перелапували кусочкы полотна або дерева, и в каждом кусочку глядали тайны. Нарас на воді был заміченый чорный вид, плыл он просто до нас, водны фалі приспішували их до нас, и уже оком можна было роспознати, што човно наполнене народом приближатся до нас. Нашы матрозы приготовляют човна, мотузовы драбины, и закидуют ропы далеко на воду с жизнеспасительныма колесами. Пароход приостановился, на човні видно женщины и діти, всі страшно уморены и не в силах самым добратися на поверхность. От них узнали назву парохода, а так всі потребным информации. За хвилю знова показуєся чорненька пляма на морю, и знова наш пароход приближатся до них, подбирає их и єдных узнаваме, што осемь подобным човнів, котры оставили пароход, дотеперь лем отнашли два, а остальны роскинены по широком морю або затоплены.

Капитан задержує пароход, он знає, што кругом находятся и другы човны, кидає ракеты, по правой стороні блиснул огонь, звертає в тоту сторону и знова поднимаме два човны. Вечерь наступат скоро, ночь огортає всіх свойом тайном, але кажут нам, што до полночы перелапаме остальны. Люде, котрых подбирали, знали, в яку сторону понесла вода остальны чотыри човны. И знова далеко близнул огонь, котрый лучше было ночном пором роспознати. Из всіх лем єден човен пал жертвом, люде были перестрашены и каждый старался спасати житья, и в том розгарі ище коло парохода човен перевернулся и всі загинули.

То был страшный день и ночь была не лучша. Около сто сорок людей прибольшилося до так уже перегруженного парохода и страшно было смотріти на тых несчастных жертв морской катастрофы.

В тоту ночь напевно никто не спал. Вечеря, котру кухари приготовляли для всіх, слабо споживалася, діти плакали за родителями, матери за мужами, и хотяй всі себе чули счастливыми, што находятся в живых, але для многых могло случитися ище горше. Многы не виділи перед собом будучности, они чули себе осирочеными, их совість мучила, бо перед своима очами вода розлучила счастливе житье и безмилосердно наносила удары сердцу. Найгорше поражало всіх, як маленька пять літна дівчинка ходила между пассажирами, глядаючи свойой матери и всім говорила, што она виділа, як єй мама сховалася под воду, и сказала: “Я знаю, што она выйде по мене”. На другий день рано проснулася и знова повторяє тоты самы слова. Не было людины, штобы здежалася от плачу. На третый день смиренно подходит до нашой пары от Бардийова, смотрит им долго в очы и нарас спрошує: “Ци Вы можете быти мойом мамом, а Вы моим отцом? Я буду дуже гречна дівчинка, я уже знаю, мои мама не прийдут по мене, а где мой тато, не знаю”. Говорила по німецкы, глядала симпатии в народі, и уже міряла свою судьбу и присвоювалася до будучности, до лучшого або горшого, судьба была єй обоютна.

Море прибрало смиренный вид, волны утихли, а вітер дньом утихал, а ночом сворушувался и додавал больше водного шипинья. Капитан парохода не выходил с свойого поміщения. Илько говорил всім, што капитан прибрал друге настроєние, невеселый и задумчивый, страх переломил його бодрость, зробил його покорным и чул себе отвітственным за всі його рішения. Маленька ошибка, неосторожность, брак дисциплины на пароході и його пароход може пойти в воздух в поломени. И знова свіжы жертвы. Того не хотіл предвиджувати. И собрал всі свои вырішения в єдну программу, яка должна хранити правильны поступы присутных на його пароході. И рано на четвертый день можна было видіти його, як острым кроком ступал по палубі. Робочы и пассажиры были заняты своим наміченым трудом, каждый старался, штобы выконати єй, як найскорше, и мати больше часу для снідания, а переважно поговорити с людьми, што повертали с Америкы. Для всіх то была велика цікавость, бо за тот новый край чули, як легенду, оповіданну родителями своим маленькым діточкам.

Нарас гудок загуділ два разы, то означало, што капитан взыват всіх на палубу, певно може має штоси цікаве для пассажиров. И так сталося. На поверхности коло комина занял місце капитан. Насам перед привитал всіх и добрым словом по благодарил прислугу парохода, што так дружно провели труд до спасения всіх, котрых мы отнашли плываючы на воді, котра кружила их и подносила, то спускала вниз, но всетаки при помощи всевышнього всіх жизней удалося спасти. “То был Ваш героичный подвиг для спасения многых невинных жертв, — сказал капитан. — А теперь привітствую Вас всіх, што нам удалося вырвати вас с смертного засуду, бо тот вырок был подписаный єдным из Вас! Єден был необережный, не выполнял приказаний осторожности, якы вам были передаваны, коли сідали на пароход. Єден из Вас свойом неосторожностью положил руку на жизнь капитана, котрый так вірно обслугувал Вас всіх, його жизнь была йому и його семейству дорога, я лично його знал и хотіл роспознати його мысли и душу, бо он потопал в любви до народа, до того народа, котрый сміло отдавал свою жизнь под його опіку, и я не отріжнямся от него. Вы всі довіряте мні, што я доставлю Вас на тоту землю, котра має быти Вашым вічным скарбом и потіхом. Потому я призвал Вас, штобы Вы мене знали и я Вас, и штобы Вы порозуміли мою просьбу до Вас, и с тым намірением мы всі переплывеме тот широкий и много раз волнуючий океан, якого людска наука не може побідити и всі принимают єй пожелания. Строго соблюдати всі даваны Вам пересторогы нашыми служащыми, бо тот корабль переплывує тото широке море двадцет два рокы, мал штырьох капитанов, а я пятый, много раз морскы фалі розбивалися о тот корабль и много раз прикрывали його, много жизней нашой прислугы потрачено, штобы спасти пассажиров и доставити их на означенне місце и теперь мы всі доконаме того, што и бывша прислуга робила, доставиме Вас там, где Вы задумали іхати. Но вы должны нам повиноватися”.

Долго по тых словах народ молчал и коли виділи, што капитан оставляє палубу, весь народ встал на ногы и громкыми аплодисментами россталися з ним. Атаназий стоял разом с нашыми Бардийовчанами, а коло молодой женщины за сподницю держалася дівчинка, котра в морскых волнах загубила свою родну маму. С великым чувством радувалася, што судьба в несчастью была для ней благородна, и не отступала на єден крок от свойой прибранной матери. На тот раз приступат до них Илько от Синявы, заговорил до них весело и попросил, ци кто из них знає, яку чешску народну пісню, бо послі вечері желал бы дати концерт в честь капитана. С том думком Илька с великом радостью погодилися и разом отправилися до свободной каюты, штобы составити программу и подготовитися до концерту.

Послі вечері пассажиры выходили на поверхность, штобы подыхати свіжым воздухом и порадоватися смиренном океанском водом, котрой фалі легонько ударяли в корабль. Солнце, прикрывали дрібненькы вечерны хмары, котры ясніли на небосклоні и выпускали зо себе ріжны барвы. Солнечны лучы перекрадувалися на палубу корабля из помежду хмар и яркыми промінями стелили по водных фалях срібну дорогу, освічували и огрівали засмучены лиця пассажиров. А в середині группа молодых людей приготовлялася до программы, штобы почтити память тых, што осталися погребаны в морскых волнах, и помянути их христианскым обычайом.


ПОХОРОННЫ ОТПІВАНИЯ ПО ПРОПАВШЫХ
В МОРСКЫХ ВОЛНАХ

По вечері всі уже знали, што буде концерт в честь капитана и в назначеный час народ заберал міста на палубі, сідали, где лем нашли выгодне місце и тихонько ожидали выступу членов концертовой программы. Зо середины по сходах ідут до горы котрых Илько провадит и ставит их на призначене місце. Поглянул кругом по собраном народі, не мог вымовіти слова, бо виділ перед собом людей счастливых, котрых йому удалося спасти от смерти при помощи пароходной прислуги, яка тяжко выполняла свой обовязок и рискувала своим житьем.

Всі присутны встали и ожидали начала. Илько орошеный слезали отступил на бок, а місце його забрал Атаназий и начал промовляти до людей:

— Мы ту посходилися, штобы насамперед отправити молебень по тых, котры спочили в том морю, — сказал Атаназий, — и начинат с памяти: “Сподоби, Господи в вечер сей без гріха сохранитися нам. Благословен еси, Господи Боже, отец нашых, и хвально, и прославлено имя твоє во вікы! (Хор, зложеный из малой группы людей, отспівує: “Аминь”.

— Спаси Боже люди твоя и благослови достояние твоє, посіти мир милостию и щедротами, и т. д. Хор: — “Господи помилуй”, и на закончение: “Со святыми упокой Христе душы рабов твоих, идішже ніст болізни, ни печали, ни воздыханія, но жизнь безконечная. Блаженны, яже избрал и приял єси, Господи, и сотвори им вічную память”...

Народ повторял много раз прощальны слова с похиленом головом и слезами на лици, котры орошували поверхность корабля, який скреготіл и добирался ближе берегов Америкы...

Народ осмірился, начал переходити по корабли и роспознавался и перемінювался думками. Было замітно усміхы на лицях людей, а в тот час ктоси ударил в звон, народ насторожил слух и ожидал. Нарас на повысшению появляются Михаил Дроздяк и його жена Мария (нашы Бардийовщане), як дует начинают співати чешску пісню из Оперы написаной великым и славным чешскым поетом и композитором Сметаном “Перемінена Молодиця”. По правой стороні сиділ капитан и прислухувался тым чудным чешскым мелодиям, котрых уже довгы рокы не чул...

Вечерова пора розносила голос, а вітер тихонький освіжувал лиця слушателей. Народ был очарованый красотом голоса той молодой пары, их артистичны выконания наносили на народ любопытны вражения. Всі забыли за минувшы дни, забыли плач и нарікания, их думкы были звернены до тых прекрасных людей, што Бог их обдарувал не только красотом тілесном, но и обдарувал их пречудным голосом.

(Продолжение слідує в слідуючом Календарі на 1968 год).




[BACK]