Ілія Еренбург
Подкарпатская Русь — Ілія Еренбург

При императорѣ Павлѣ впервые дошли до Санкт-Петербурга слухи о существованіи Подкарпатской Руси, и любители курьезов (несподіванок) тогда не мало дивились: Как же, гдѣ то за горами живут русскіе люди и говорят они на русском языкѣ!.. Да и чѣм иным, как не курьезом могло казаться для Россіи это маленькое племя, ютящееся (пригорнене) на завѣдомо безплодной землѣ и порабощенное издавна мадьярами? Для Подкарпатской Руси, однако, Россія была единственной надеждой, залогом, что не тщетна (даремна) борьба ея темных и оборванных крестьян за простое человѣческое право: говорить на родном языкѣ. В Подкарпатской Руси немало можно найти библіотек, гдѣ тщательно подобраны старыя русскія книги. Сочиненія Ломоносова или Державина были здѣсь подпольной литературой, их прятали подальше от нескромных глаз, а, переплетая, на корешках (хребтах) проставляли латинскія или мадьярскія имена. В 1853 году один из зачинателей карпаторусскаго движенія Духнович издал в Будапештѣ первую русскую грамматику. Это было бомбой революціонера. Да, за грамматику арестовывали. Вся дальнѣйшая исторія карпаторусскаго движенія изобилует народными эпизодами: русская школа—аресты, сборник стихов—тюрьма, школьный кружок с чтеніем вслух Пушкина—крѣпость.

Шел поединок между крохотным (маленьким) народцем и огромной имперіей. Петербургскіе сановники порой сочувственно вздыхали—это было своего рода снобизмом. Какіе то проходимцы получали соотвѣтствующія субсидіи, и в сложной игрѣ дипломатов про запас имѣлась, одна, правда, достаточно мелкая карта. Карпаторусскіе „будители“, однако, отнюдь не обольщались (тішились) заступничеством „Бѣлаго царя“. Один из вождей, поэт Попрадов писал:


„Ох, сколь терпѣл поляк убогій
И сколь велико Росс дорогій
Под всемогущим скипетром царя!
Как бьют обоих тираны Россіи
И Росс и поляк в Сиберіи
Терпят от тирана-кесаря!..“

Послѣ міровой войны совѣщаніе карпатских эмигрантов в Америкѣ приняло резолюцію о добровольном вхожденіи Подкарпатской Руси в Чехословацкую республику. С совѣтской Россіей общей границы не было. Из двух зол приходилось выбирать меньшее — куда угодно, только бы не к полякам!..

Чехи торжественно обѣщали предоставить Подкарпатской Руси самую что на есть широкую автономію. Классическія посулы (обіцянки) соблазнителя! Здѣсь были и рѣчи о „великой славянской семьѣ“, и флаги, и банкеты.

Потом? Чешскіе чиновники стали спѣшно укладывать в скромные чемоданчики (валізки) крахмальныя сорочки и башмаки от своего знаменитаго „Бати“. Педантично начали они „наводить порядок“. Русскіе попробовали было напомнить: „а какже насчет автономіи? “... Им превѣжливо отвѣтили: „в принципѣ разумѣется... потом.., теперь вы еще недостаточно культурны“...

Мѣстному населенію предоставлено право требовать дѣлопроизводства на русском языкѣ. Надо побывать на мѣстѣ, чтобы вполнѣ оцѣнить этот либерализм: бюрократ из Праги, не понимающій русскаго языка, не знающій мѣстных нравов, исполнительный и сухой, как вывѣренная машина, а рядом с ним перепуганные, безграмотные крестьяне. „Предоставляется право“ ...

До переворота городское населеніе Подкарпатской Руси знало два языка: мадьярскій — на нем говорили венгерскіе чиновники или еврейскіе лавочники, и русскій. Теперь в Ужгородѣ то и дѣло слышится чешская рѣчь. Чешскія вывѣски. Чешскія надписи и кино. Меню в ресторанах составлены по-чески. Эти бытовыя мелочи весьма показательны. Колонизаторы ведут себя вѣжливо, они грозят ежеминутно крутой (острою, суровою) расправой, как старые венгерскіе служаки. Они принесли сюда не дубину, но ворох (купу) „обязательных постановленій“ и ворох своих, не менѣе обязательных привычек.

В Подкарпатской Руси сейчас 57 школ чисто чешских или „комбинированных“, то есть чешских наполовину. Я говорю о нисших школах, гдѣ оффиціально преподаваніе происходит на родном языкѣ. В Ужгородѣ издаются чешскія газеты. В языковой тяжбѣ (спорі), которая раздирает страну, чехи якобы соблюдают нейтралитет. На самом дѣлѣ, они поддерживают противников русскаго языка. Так, напримѣр, министерство народнаго просвѣщенія недавно отклонило русскую грамматику. Для государственных школ одобрена грамматика „мѣстнаго говора“. Хорошо ее усвоив, мальчик окончательно перестает понимать литературный русскій язык, что впрочем и требуется. Различныя, декретированныя конституціей „свободы“ по мѣрѣ отдаленія от Праги становятся иллюзорнѣе. Зато пріобрѣтают реальность многія особы—от „пана начальника политическаго управленія“ до сельскаго жандарма. Через мѣсяц „добровольному присоединенію“ исполнится десять лѣт. Об автономіи не слыхать...

Как же отвѣчает населеніе на эту трогательную заботливость „старших братьев“? Достаточно ознакомиться с результатами выборов. Больше всего голосов собрали коммунисты. А между тѣм городского пролетаріата здѣсь почти нѣт. Четыре литейных завода, причем в самом крупном двѣсти рабочих, три деревообдѣлочных фабрики, одна спичечная, — вот и все. Конечно, крестьян здѣсь бѣднѣй, кажется, не бывает. Однако в значительной степени успѣх коммунистов объясняется національным вопросом. Вѣдь Подкарпатская Русь это не чешская Силезія, и „газды“, голосующіе за коммунистическій список, вряд ли знакомы с азами политграммоты. Голосуют они за „своих“ — „русских“, то-есть за крестьян, и они голосуют опять таки за „своих“, то есть за Москву. Здѣсь объясненіе на первый взгляд во всей неправдоподобной и однако вполнѣ достовѣрной картины: православнаго попа, с крестом обходящаго дворы — „не выдайте!“ — это призывает он голосовать „за Москву“, то есть за коммунистов!

Один православный архимандрит обратился к пріѣзжему из Москвы профессору со слѣдующей вдоволь животечной просьбой: „не можете ли вы дать адрес Третьяго Интернаціонала? Хочу письмо туда послать — очень уж притѣсняют чехи православную церковь... О низшем духовенствѣ и говорить нечего. Православные священники здѣсь почти всѣ из крестьян, не в примѣр уніатским, которые кончили пештскую семинарію и живут по городскому, словом „паны“. Видѣли мы одного дьячка секретаря деревенской комячейки. Каждый раз, припечатывая печатью партійные билеты, он восторженно приговаривал: „во имя отца и сына и святаго духа“...

Бѣдность Подкарпатской Руси похожа на притчу. Кажется, и нарочно нельзя придумать болѣе никудышной земли. Крестьяне с трудом засѣвают кукурузу или овес. Хлѣб приходится покупать. Много лѣсов, но они либо государственные, либо городскіе. За войну страна еще больше обнищала: так, напримѣр, венгерская перепись показывает 90.000 лошадей, а теперь их всего 23.000. Овсяная лепешка или нѣсколько картофелин в лучшем случаѣ с солью, — вот традиціонный обѣд верховинскаго крестьянина или, как говорят здѣсь, „газды“. Только южные уѣзды богаче. Там разводят табак, там даже дѣлают плохонькое, зато и дешевое „середнянское“ вино, которое пьют по праздникам экономные пражане.

Конечно, куда же такой землѣ, величиной в одну нашу губернію, страдающей хроническим недородом, прокормить даже не густое населеніе, прокормить даже впроголодь, по лепешкѣ на душу! По статистикѣ из 1,000 000 русских только 400.000 живут у себя на родинѣ, остальные, то-есть большинство — в Америкѣ.

В каждой деревнѣ можно увидѣть нѣсколько изб с „фасоном“: Это дома „американцев“. Евреи или итальянцы или нѣмцы, разбогатѣв, часто остаются в Америкѣ. Карпатороссы возвращаются назад. Поработает „газда“ на какой-нибудь западной фермѣ лѣт десять-пятнадцать, накопит тысячу долларов и айда домой. С перваго же дня, когда показывается среди морского тумана помпезная статуя, об одном мечтает он, о „шиф-картѣ“. Вернувшись в родную деревушку, он сначала изумляет сосѣдей своей заморской энергіей. Он строит новый дом—„городской“. Он ходит в крахмальном воротничкѣ (ковнірчику). Он собирается расширить хозяйство, открыть мастерскую, выписать молотилку или сепаратор (млинок до віяня). Вскорѣ, однако, флегматичность и окружающей его жизни, и его собственная, прирожденная, побѣждают. Облупившійся домик перестает выдѣляться среди других изб. С запонками ( шпиньками) играют ребята (діти). От Америки остаются только сбивчивые (неясні, недокладні) разсказы, как о тяжелом и пестром времени, как о пожарѣ или ярмаркѣ.

Столица Подкарпатской Руси — Ужгород. Насчитывается в нем теперь что то около 35.000 жителей. Свиду это пыльный уѣздный городок—базар, еврейскія лавочки, пышная и грязная гостиница, гдѣ под сострадательные выкрики цыганских скрипок напиваются до-пьяна разорившіеся мадьярскіе помѣщики. Однако Ужгород — столица, об этом говорят нѣсколько новых пятиэтажных домов, гдѣ всяческія вѣдомства (уряди), да стук „ундервудов“ (тип машин до писаня), перебивающій гогот гусей. Выходит здѣсь пять или шесть русских газет. Они заполнены взаимной перебранкой (сваркою). Газеты эти еженедѣльныя и крохотнаго (маленького) формата: нѣкому писать, а и читать тоже нѣкому. Книги продаются бойко на базарѣ: „Октоих“, „Паломник Маріи Повчанской“, „Немилосердна царевна Ксенія“, „Ринальдинія Риналдона“, „Военныя событія Ивана Пѣвчука“, „Хлѣб души“. Вывѣски (шильди) в Ужгородѣ на нѣскольких языках и русскій текст их то загадочен, то чрезвычайно символичен: „Великое похоронное предпріятіе“, „Продажа виктуалов“, „Торговля жизненными потребностями и прочим мѣшаным обходом“.

Мѣстная интеллигенція занята главным образом спором об языкѣ. Существует три лагеря: русскій, украинскій, и „мѣстняцкій“. Послѣдній ратует за возведеніе в язык мѣстнаго діалекта. Сдѣлать это при всем желаніи чрезвычайно трудно, так как крестьяне „верховины“ с трудом понимают крестьян из окрестностей Густа. Коммунистическая газета „Правда“ до недавняго времени выходила на русском языкѣ. Теперь она издается по украински. Русское „Общество имени Духновича“ и украинская „Просвита“ друг друга ненавидят на смерть. В одном селѣ читальня „Общества“, а в сосѣднем „Просвиты“. В Мукачевѣ русская гимназія, в Ужгородѣ украинская.

Я по спеціальности не филолог и вопросом о происхожденіи карпаторусскаго нарѣчія не занимался. Скажу только одно: мнѣ здѣшній язык много понятнѣе украинскаго. Он прежде всего архаичен, а русскій язык, как извѣстно, куда консервативнѣй украинскаго. Что касается крестьян, то слов нѣт, они с трудом понимают русскій литературный язык, но и украинскій, тот на котором пишут книги, они понимают не лучше.. Им только ясно, что с мѣстным нарѣчіем не проживешь

Русскій язык здѣсь и любят, в цѣнят: это язык родного народа, к тому же народа большого (розміром).

Хорошій писатель Чапек, и Прага прекрасный город, трудно, однако, отречься ради них от Пушкина и Москвы.

Бѣдности и явному провинціализму карпаторусской литературы удивляться не приходится. Мы присутствуем чуть ли не при началѣ письменности. Прозы мало, все больше стихи. Мѣстные классики это: Духнович, Попрадов, Уріил Метеор, Павлович. Они были не только поэтами, но и политическими вождями, учеными, филологами, этнографами, даже составителями букварей, словом примѣнительно к силам и масштабу страны—здѣшними Ломоносовыми. В их поэзіи преобладают (переважают), разумѣется, гражданскія темы. Они старались писать на литературном русском языкѣ, тщательно для этого изучая Державина и Пушкина. Трудно, однако, по книгам усвоить и столь капризныя русскія ударенія, и значеніе многих отсутствующих (бракуючих) в мѣстном нарѣчіи слов... Вот, напримѣр, как Попрадов разсказывает о своей путевой встрѣчѣ:


»Но нужно вперед и с матушкой
Познакомить себя,
Чтобы с красивой дѣвушкой
Имѣть сношенія«.

Не слѣдует подозрѣвать поэта в дурных (злых) намѣреніях: „сношенія“ здѣсь проставлены просто по ошибкѣ. Нѣкоторые из современных авторов хотят приблизиться к живой крестьянской рѣчи, и иногда получается:


»Я о всем знаю
Просто свой нос и »пхаю«...
(Бобульскій)

Другіе, как то наиболѣе здѣсь извѣстный Андрей Карабелеш, пишут грамотно, но столь подражая (наслідуючи) старим русским образцам (взором), что звучит это почти пародійно:


»Не долго я середь вас гуляю
По свѣжим бархатным лугам
И шуму звонкому внимаю,
И слышу дальній птичій гам...
Еще вчера я к вам примчался
На тройкѣ борзых лошадей,
Красой природы наслаждался,
Под шум привѣтливых вѣтвей«.

Разумѣется, не здѣсь надлежит искать поэзію этого крестьянскаго народа. Она и понынѣ в пастушеских пѣснях, в сказках, в присказках.

Не слѣдует также говорить о памятникѣ Масарику, выполненном мѣстным скульптором (різбарем). Лучше пойти к любому (першому ліпшому) гончару. Как совершенны формы кувшинов (збанків) и мисок, как благородна их раскраска! Ковры и вышивки Подкарпатской Руси скромнѣе, строже словацких. Зато и больше в них сдержаннаго лиризма. Что касается деревянных церквей, то это уж не „фольклор“, не милые в своей простотѣ и сельской наивности костелы Оравы, нѣт, это, наряду со старинными церквами русскаго сѣвера—подлинное (правдиве), высокое искусство.

Родство не только в старых, памятниках, оно и не только в языкѣ. Гостепріимство и здѣсь сочетается с исконным недовѣріем, смекалка (бистрота розуму) с тупостью, душевная кротость (лагідність, доброта) с жестокостью (немилосердність).

В сосѣдней Словакіи крестьяне много гармоничнѣй. Поразила меня первая же встрѣча. Это было еще оффиціально в Словакіи. Не зная в точности, гдѣ мы, среди русских или среди словаков, попали мы в богатую избу. Это не „верховина“, земля здѣсь хорошая, так что и „кулаки“ водятся. Мы попросили напиться. Хозяин, толстый и сонный, лѣниво скреб свой живот. Прежде чѣм вынести ковш воды, он учинил нам вопрос: „Как же вы сюда пріѣхали?“ — „На машинѣ“. Нѣт, не повѣрил, хоть жарко и лѣнь, вышел на шоссе (дорогу) поглядѣть: не врем ли? Узнав, что мы русскіе, он подозрительно нахмурился: „а кто вы такіе будете — уж не большевики-ли?“... Я побывал в ста словацких деревнях, но на такія „анкеты“ ни разу не нарывался. Зато попади мы в сосѣднюю избу побѣднѣй, там бы тоже допросили, и узнав —„из Москвы“, на радостя разсказали бы всю свою жизнь ночевать бы оставили. Здѣсь не нужно быть ни филологом, ни этнографом, чтобы провести вполнѣ точныя границы!

Эта земля бѣдна и не всякаго соблазнит (спокусит) она, но отрекаться от нея не приходится, это русская земля, губернія, обращенная капризом исторіи в остров (виспу). Стоит ли еще раз повторять, о чем мечтают всѣ эти крестьяне? Чехословакія не федерація, это прежде всего государство двух тѣсно слитых племен. Подкарпатская Русь в ней случайность, это даже не доходная статья (діло, справа), но только маленькая политическая гирька (тягарок), да еще, может быть, синекура (тепла посада) для сотни-другой бюрократов. Карпаторусскіе крестьяне безграмотны, они далеко не безголовы. Еще не настало время разсказать о том, что дѣлалось во всѣх этих деревушках, когда красная армія, разбив поляков, находилась всего в нѣскольких десятках километров от границы Подкарпатской Руси. Крестьяне готовы были хоть с вилами кинуться на „панов“, расчищая дорогу „своим“. Судьба рѣшила иначе.


Ілія Еренбург



[BACK]