АНТОНИЙ ГУМЕЦКИЙ
Устье Русске — Антоний Гумецкий
(ДОБАВКА ДО ИСТОРИИ ЛЕМКОВИНЫ. — ЧАСЫ ПЕРШОЙ СВІТОВОЙ ВОЙНЫ)

Всім нам відомо, што до выбуху І Світовой войны причинилися неровномірный розвой ріжных держав, истнующых на переломі ХІХ и ХХ віка уклад сил економичных и милитарных и стремления до нового поділу світа, але безпосередным поводом Першой світовой войны было убийство, пополнене на Австро-Угорскому наступці трону Арцикнязю Францишку Фердинанді в Сараєві (Босня) в дню 28 червня 1914 р.

Австро-угры выповіли 28. VІІ. 1914 войну Сербии, зас німці 1.-VІІІ выповіли войну России, а 3.-VІІІ Франции. Англия выповіла войну німцям 4. VІІІ. Позднійше приступили до войны: Турция — (12. ХІ. 1914), Болгария (11. Х. 1915), Румыния (27. VІІІ. 1916), США (6. ІV. 1917).

Наступила мобилизация. Молоды ідут до войска. До Устья пришло 32 новых жандармов. Старых было трех. Саля читальняна в мойом домі, где ширено освіту и культуру, стає до диспозиции жандармов, якы іздят по селах, імают пореєстрованых людей, привозят до Устья, а звідси выводят до Горлиц и до Талергофа. Из Устья забрали: священника Калиновича, війта Габора Семана, писаря Цисляка Андрея, Семана Андрейчина, Теодора Войтовича, Антония Гумецкого (мого стрыка), Акима Хованького и Василя Войтовича. Из забраных в Грацу померли: Габор, Андрейчин и Хованьский.

Мене были бы тоже забрали, але я был им дуже потребный. Треба их было заосмотрити в живности, а о ню было тяжко, бо товары в часі войны зникают. Але жандаре мали мя мимо вшиткого на оці.

В вересни 1914 р. русска армия прорвала австрийский фронт под Люблином и три австрийскы корпусы втікали аж до нашых сел. Навалилося полно войска, котре заняло мешканя, стрихы (поды), стайні, кучы, стодолы и позаберало худобу, компери, зерно и вшитко, што было им потребне. Але то довго не тревало. Вырушило дальше на Мадьяры. На постерунок пришол розказ, штобы вшиткых хлопів до 45 роков вывезти натыхміст до Нового Санча перед поборову комиссию. (До того часу заберано хлопів до 35 років, теперь до 45). Жандаре позберали хлопів по селах, заладували на фуры и под их и війтов опіком повезли на пункты збору. Я тоже поіхал в заступстві війта з 46 устьянами.

В Санчу были зме 3 дни. Мы ставали до побору на остатку уж піздно вечером. Мі и мойому швагрови Парагузови Томкови удалося завдякы знайомости с комиссаром звольнитися. Звольнено ровнож Медведя и Баняка, як инвалидов. По поборі казали нам чым скорше вертати до Устья, а асентеруваных забрали зараз на умундуруванья. Вытворилася на місті велика паника, бо подано до відома, што русскы вкрочили уж до Горлиц. Жиди покупили от нашых фурманов коні и возы (за коні, котры дотеперь коштували 400 корон, то теперь платили 1200 и больше), пакували на них свои маєткы и втікали єдны до Чехов, а другы до Мадьярии, а мы піше верталися через Грибов и Ропу до Устья. В Устью бли зме на вечер. (В корчмі застали зме пяных жандармов, якы головно на мене и Парагуза вытрищили очы. Не могли погодитися с тым, што я и Парагуз не забраны. Комендант зо злости не знал, што зо собом зробити, літал, як дурный по сали, врешті повіл, што заран він сам повезе нас на комиссию. Забрал нашы засвідчиня с побору и пішол на постерунок.

Я был дуже змученый и до того трошкы пьяный. Положился я на постели и зараз заснул. Незадолго пукат комендант и півголосом просит, штобы му отворити. Я хотіл засвітити, а він забороняє. Каже до мене: “Ходи зо мном, отбереш ключы от постерунку, бо мы втічеме до Венгер через Высову. Москале уже в Ропі”.

Забрали устьянскы фуры, спаковали свои річы с постерунку и почты и разом зо жидами втекли в ночы, а нас с Парагузом уж не дали рады завести до Санча перед комиссию поборову.

До Устья надходили патрулі русскы и австро-угорскы, першы из Горлиц, а другы из Бардиєва. Были то часы недобры, бо не было державной охороны, яка все єст конечна. Рабувало длятого и русске и австро-угорске войско и цивильны опришкы.

Єдного разу, приміром, привезено мі єдну 500 л. бочку руму и другу 300 л. сливовиці. Акурат надышол отділ мадьяров, який набрал собі до манєрок, то руму, то сливовиці и поіхали до границі.

Під Орешовом зостала в так званой Гамрі хвора жидовка Вайнбергер, тота, от котрой устьяне купили 230 моргов ліса, прислала она кухарку до війта Петра Дзьобы, штобы пришол до ней враз зо мном, бо чуєся дуже слаба и хоче списати тестамент. Гамра єст отдалена от села в сторону Климківкы — 2 км. Не мал я охоты ідти с огляду на часты патролі, котры могли чоловіка взяти за шпиона и навет розстріляти. Війт єднак налігал и я згодился. Війт был убраный в жандармский плащ з метальовыма гузиками, я убрался в свой бронзовый. Взял я атрамент, перо, аркуш паперу и идеме. Перешли мы цмынтар, а ту козакы на конях. Думаючи, што мы шпионы, забрали нас зо собом под гору Щоб. Ту стоял в очекованию дільный отділ козаков. Рушили вшиткы на Кункову и Ліщины и мы з нима. Под Ліщинами наткнули зме ся на Дзвінчика з Кунковы, який звідуєся: “Гумецкий! Де вас провадят? Чекали зме своих, а они тото саме роблят, што и вороты.”

Здивуваный офицер затримал отділ, выпытался Дзвiнчика и другых людей, котры посходилися, кто мы. Кунковяне оповіли, што походиме из Устья, што мы знаны на цілу околицю, як русскы патриоты, што мы не жадны здрадникы, ци шпионы. Як они русскым не поможут, то напевно не пошкодят.

По таком выяснению справы, офицер перепросил нас и казал вертати домів. Войско пішло до Ліщин, а мы до Устья.

На другий день пришол до Устья регимент козаков от Гладышова и ту розложился на постойне. В мойом домі в рынку офицеры заняли комнату спальню, середню салю забрали на избу хворых, а склеп и магазин был нерушеный кватермищом. Але нарушили го уж першого вечера 2 опришкы в мундурах, єден татар и єден черкес, якы розбили колодку в пивниці и через пивницю ввошли до магазину и склепу и зачали рабувати. Перешкоджено им в том и укарано.

Єдного дня козакы выслали свою патроль до Высовы, а мадьяре своих гусаров из Бордийова и обі тоты патролі вдарили на себе на высовскых луках (при дорозі до Высовской Гуты). Русскы маючи большу силу, оточили патроль мадьярску и хотіли их живыма взяти до неволі. Але мадьяре не поддалися. Трех русскых оточило капитана, злапали му коня за цуглі и хотіли взяти го живым и цілым. Капитан вытягнул бравнинг и забил русского козака. Розсерджены за то козакы порубали шаблями капитана и мертвого привезли до Устья на возі. Мал на собі красне футерко, але порубане и 6000 корон в портфелю. Был то чех, приділеный до мадьярского войска. Русскы справили му красный похорон; цілый швадрон машерувал в траурном поході. Над могилом промовил майор, який подчеркнул, што славянин Чех згинул марно, задля свого упору за Австрию и Венгрию. За смерть, отримал смерть. Така єст справедливость.

Лежит на войсковом цмынтарі. Його родина интересувалася ним и на задушкы присылала на рукы війта грошы на панихиду, свічкы и квіты.

В грудни 1914 р. австриякы вернули из Словакии до Устья и дальше мучили народ лемковский. В мойой комнаті спальной замешкал генерал, котрый походил из Грацу. Ординансом його был русначок Гриць. В Вышньом Регетові были тогды русскы, а австриякы были в Смерековці, где коло корчмы мали каноны. Канонире часто пересіджували в корчмі, где дві красны жидивочкы и разом попиваючи водку, грите пиво и вино из гозьдзіками, бавилися и розрывали час, як могли.

Єдного разу генерал достал відомость, што москале іздят на конях по регетовской горі и што можна их зликвидувати.

Генерал казал запрячы коні до санок и в асисті двох войсковых Гриця и ище єдного на конях поіхал до Смерековця. При канонах канониров не застали, были в корчмі. Завозвал командира батерии и дал розказ стріляти до русскых. Комендант батерии повідат, што не може того зробити, бо як русскы увидят, откаль стріляме, то знищат нас цілковито. Але генерал уперся на свойом и казал стріляти.

Канониры пустили дві кулі и зараз втекли от канонов.

Генерал сідил в том часі на санках, а коло нього на конях двох ассистующых му войсковых. Не минула и минута часу, а ту як не зачнут москале бити зо своих канов в наслідстви чого розбили цілу батерию австрийску. Товаришови Гриця куля оторвала руку, а Гриць досіл до санок обок генерала и в шаленом страху втекли в великом поспіху до Устья. Гриц впровадил генерала попод пазухы до його покоику, положил до лужка, прикрыл го и просил мою жену Михалину, штобы зробила генералу чаю, бо зле чуєся, дал му горня чаю з румом, генерал выпил, заикнулся и заснул.

По 3-х годинах Гриць пукат до двери, але никто не отзыватся. Пукат другий раз, то само. Хоче отворити, а двері замкнены. Генерал замкнулся.

Гриц полетіл на плебанию, где квартерувал штаб воєнный. Пришли офицеры, выломили двери и застали генерала неживого. Помер зо страху.

Зателеграфували по його жену до Грацу, на третий день приіхала самоходом и привезла зо собом подвойну труну, ошклену и метальову, до якой вложили го в генеральском мундурі.

Позвали ксєндза из Ганчовы о. Титаря (Калинович был в Талергофі) и устроили похорон, лем заміст до гробу, труну всадили до скрині и до самоходу. Тіло жена забрала до Грацу. Забрала тоже його маєток, який мал на 3 возах.

Грицьови обіцал генерал велику выправу, як повернут счастливо з войны. Тымчасом, генерал помер, а жена не дала му нич. Скаржился Гриц перед нами, як богато служащых. Грица покликали на фронт.

Был лютый 1915 р. В Устью стояло полно войска. Вшиткы жандаре повертали и зачали народ переслідовати. Не вільно было нигде выходити. Застрілили тогды Илька Лазорко на Ушках, бо втікал з дому. Заберали, што лем им треба было. Мі забрали єдину корову на мясо.

Старого Зиндру из Регетова (76 літ), який наганял куры руками до хаты оскаржено, же показувал москалям дорогу. Арештувано го и приведено до Устья. Повязаного попровадили на плебанию, где было 15 офицеров и як зрадника засудили на смерть через повішение. Привезли му священника о. Титара из Ганчовы, який го высповідал. На очах устьнов, якых ту примусово стягнено, повішено го на груші Перога Петра под Горбом. На грудях Зиндры висіла таблица з написом по польскы и по німецкы: “Москвофиль повішеный за здраду”. А жандаре додавали: “Такий вам вшиткым буде конец”.

Головный штаб втікат из Устья до Ропы, бо здавалося, што москале з Регетова рушают.

Ктоси донюс войску, же в устьянской церкви сховалися москале. Войско хотіло спалити церковь, але жандаре освідчили, што то неправда, што русскых там неє, бо они сами замкнули церковь и ключы мают на постерунку. Церковь спалити не дали. Послали по ключы, зробили ревизию и показалося, же куны робили рух по за гонты. Але мене, Грица Крыницкого и Осифа Цимбалу взяли, як закладников и вывісили таблиці з написом, што як яканибудь здрада в селі буде мала місце, то мы вшиткы трьох будеме розстріляны, а село буде спалене. Кто натоміст выдаст здрадника, то достане 300 корон нагороды.

Зголосился у коменданта гражданин Генсьорек Юзеф з Одирного, котрому усміхалася квота 300 корон. Оскаржил мене, Петра Дзьобу и Филяра Москву, што мы показували москалям на початку зимы 1914 р. дорогу и о вшитком зме их информували.

В мене мешкал тогды обершт, котрый мусіл знати о вшитком, што ся в селі діє. Тот капитан разом с комендантом постерунку Полєсюком списали отповідный протокол и постановили выслати на смерть.

На другий день рано, комендант замовил в час сніданя для 10 жандармов и 10 пакетов з іджиньом на дорогу до службы. По сніданию жена Михалина пошла до села по молоко, а я зачал рубати дерево, бо не было чым палити. Не порубал я ище вшитко, а ту приходит комендант з єдным жандармом, котрый провадит Петра Дзьобу, звертат ся до мене и повідат: “Гумецкий! єстесь арештованый. Ідзьемы на войскову полицию”. Хотiл я дешто зісти, бо ищым сніданя не іл и хотіл єм перебратися, але до хаты не пустили. На войскову варту припровадили тіж Москву Филяра.

По 10 минутах приходит капитан етапокомандо и выкрикує: москальофилє, зрадникы и т. д. Воякы приносят дуже долгий шнур, отризуют 3 разы по 3 метры, засилюют на Дзьобу, потом на мене, а врешті на Москву и разом звязуют. Теперь отдали нас єдному до фельдберихту (польового суду) до Грибова, где мают ствердити вину и до 24 годин сказати на кару смерти.

В Горлицях были русскы и длятого провадили нас до Грибова.

Был то великий страстный четверг, 11 година перед полуднем. Рушили зме в дорогу по страшном болоті, а гнали нас повязаных, як худобу на заріз. В остатной минуті прибігла до мене жена и дала мі кавалец хліба и плащ, бо было дуже зимно.

Коли переходили зме коло дому моих родичов, вылетіла до мене моя мати Наталия Гумецка, котра о ничом не знала, а узрівшы мя, хотіла ся попращати. Але капраль загородил єй дорогу кольбом, звызывал остатными словами, а на конец повіл: “Ютро бендзєш мяла з нєго гуляш”. Зостала бідна заплакана мати, як перед кількома минутами жена и діти, а мы помашерували дальше.

За теметовом споткали мы на дорозі працующых кількох одирняков, меже котрыма был брат Генсьорка, того, што нас оскаржил. Тот Генсьорек вырюк:

“Пан Бог постановил нарешті, же отділятся кукель от пшеницы”.

Идеме через Климківку, а коло пекарні стоит польский капелян и звідуєся капраля, што то за арештанты. Капраль отповідат, што то здрадникы, москвофилы. А тогды капелян: “То нє маш багнєта? А впакуй им го в саме сердца, нєх ту в блоцє зостанов”.

Приходиме на закрут до Ропы. Москва хворый на астму, єст найбольше змученый з нас, падат и просит воды, але капраль не дозволил. Тогды Москва каже: “Жебы-м мал файку, то закурил бы-м и гамба бы мі так не схла”. Врешті капраль позволил отпочити. Сіли мы на купку каміня, єден з вояков вытяг файку з кишені, напхал дугану, закурил и дал Москвови и повіл по русскы: “Закурте, старику”. А капраль, як увиділ, вдарил Москву по твари так, што файка полетіла може 5 кроков в бок и повіл: “Нєвольно! Нєх здехнє москвофиль.”

Тым вояком, што дал Москвови файку, был руснак из Мостиск.

До Грибова дошли мы на вечер, всяды ся світило. Капраль не знал, где єст фельберіхт и я му показал, бо я до Грибова іздил дуже часто. Але урядникы уж не урядували и нас отдали на польову варту, штобы нас переночували, а рано отдали до суду. Польова варта містилася у Мотыкєвича. Мы повязаны мотузами, были зме скремпуваны. Я по английскы зачинам проклинати и повідам: “Санова биць”, што за часы настали, чловека невинно арештуют, мучат, ведут на смерть, за якы то гріхы”.

Коли то почул комендант варты, звідуєся мене по английскы: “Може ты был в Америкі?” Отповідам: “Так”, “А где ты робил?” — отповідам, же на Донорі в друтовні. Смотрит на мене и бесідує дальше. “То ты Тони” Таж мы разом робили на Донорі. Я, повідат, пішов до краю перед войном и як фельдфебля забрали мене до войска и зробили комендантом полиции.

Поперерізовал нам мотузы, дал добру вечерю, казал принести свіжой солонины, переспали мы ся и рано зіли сніданя.

Приходит капраль з вояками по нас и видит, што мы без мотузов. Звідуєся коменданта, кто сміл их розвязати. А комендант повідат: “Я не мог розвязати, том мусіл порізати”. Тогды капраль: “За то пан профус отпокутуєш”. А комендант (профус) на то “Фрас це улапів, ты глупый поляк, то як тот чловек мог спати повязаный, а до оборту як мог идти”? А капраль отповідат: “Они и так будут повішены гнеска, то их нема што жаловати”. Комендант стиснул кулак и повіл по английскы: “Дочекатеся того завтра, што вы робите з другыма днеска.” До нас зас повіл: “Вірно, што не підете на смерть”.

Я был зимной крови по том вшитком. Не почувал я себе до вины и не мог припустити, жебы невинно чоловіка сказати на смерть, хоц в часах воєн, революций гинут люде за нич. По друге жил я сном, який я мал перед кількома днями. Снило мі ся, што был я на грибовской горі и с той горы смотрился я в велику пропасть. Але на дні той пропасти росла зелененька конюшина и она была мойом цілом надійом.

Дзьоба заламался цілковито. Начал себе проклинати, чого был так дурный и принял уряд війта. Не был бы війтом, не ишол бы на повішинья и т. д.

Москва натоміст цілу дорогу молился: Иисусе, спаси нас! Иисусе, спаси нас!... В дорозі до фельдгеріхту от Мотыкєвича Москва дальше молился и за себе и за нас.

Пришли зме на корытар фельдгеріхту. Капраль запукал до салі судовой. Вышол невеликий, пристойный оберлейтант и звідуєся капраля по польски: “Цо новего, панье капраль?” А капраль салютує и мельдує: “Пане оберлейтенант, пригнали зме трьох москвофильов, здрадников, на посідженье. Прошу их одобрати, а нам згодно с инструкциом, прошу выплатити по 300 корон”.

Оберлейтенант посмотріл на нас, капраля и на вояков, почервеніл и сказал: “Пане капраль! Людей ся не приганят, лем допроваджат. Приганятся коровы, такы и иншы звірята. Ци зас допроваджены сут здрадниками, и ци підут на посіджиня, о том рішат судьи. Што относится выплаты вам по 300 корон, то прошу звернутися до того, кто вас съіднал. Можете одойти”.

Нам стало лекше на душі.

Оберлейтенант кличе мене до середины, замыкат двері, просит сідати, бере скаргу написану в Устью на етапокомандо и звідуєся, кто написал тоту скаргу. Я повідам, што комендант Полєсюк писал, а подписал комендант капитан Свобода. Вывідал ся мя докладно, як то было с тым, што козакы забили капитана австрийского на луці в Высові, а як тогды, коли Вы ишли с москалями до Кунковы, бо о то оскаржат Вас Генсьорек.

Я му оповіл цілу правду, як на святой сповіди и повіл я му просто. Оіскаржил нас Генсьорек, бо хотіл достати 900 корон (за каждого по 300). Але в том окражению неє наперстка правды. Зрештом всім відомо, што Генсьорек, то великий циган, збыточник, ошуст, а русина то бы в лыжкі воды втопил.

Оберлейтенант звідуєся мене дальше, а мали бы вы двох або трьох свідков, котры бы то ствердили? Я повідам, не лем трьох, але и десятьох. Я подал Пупчика Семана, Осифа Креницкого и Цисляканю.

Оберлейтенант телеграфує до Устья на постерунок, штобы му натыхміст прислали выміненых свідков. О 17 годині были уж всі в Грибові в асисті устьянскых жандармов.

В судовой сали собрался суд (Майор и капитан, оберлейтенант и прокуратор). Прочитали скаргу и пытаются, ци то правда. Мы заперечили.

Оберлейтенант заприсігат свідков и всі по колєи зознают (Семан Пупчик, Осиф Крыницкий и Цисляканя), што Генсьорек циган, ошуст, збыточник, а русина то бы забил, як бы мог.

Суд освободил нас, але завдячаме то нашому дорогому оберлейтенанту, котрый дал нам отповідну науку, а отправу капралю и для Генсьорка. Наконец повіл нам, штобы зме ся не мстили на том дурном Генсьорку, його Бог тяжко за Вас покаре. И покарал. Пішол на войну, где перестрілено му руку и носил єй все на подвязкі, а потом го перун забил на полю. Його отца натоміст забил трім на трачу в Устью.

Относительно капитана етапокомандо в Устью, повіл нам, што заран буде знятый з того становиска.

В том дни была тіж суджена Штеклиха з Ганчовы. Грозила єй тіж кара смерти. Але и она была увільнена.

Оберлейтенант наказал жандармам, штобы вшиткых нас отпровадили особисто в село до нашых домів, штобы каждый спал в свойом лужку.

Я попрощал нашого спасителя оберлейтенанта, подякувал я му, а наконец звідуюся його, кто он и откаль мене знає. А он мі отповідат: “На лемковском вічу на плебании в Гладышові я чул вашу проповідь. Мы ся вами заинтересовали. О. Юрчакевич повіл нам, же вы вернули из Америки, побудували сте дом, в котром уладили сте склеп богатый и господу и што з вас дуже поступовый и активный діятель”.

Єсли знов иде о мене, каже оберлейтенант, то я гладышовского ксєндза швагер”.

Хотіл я його встрітити в житью, але не мал я счастья. А треба му было ся отвдячити, бо заслужил на то. Він порізал нашы кайданы и он нам дал свободу.

Згодно з розказом оберлейтенанта, жандаре, котры привезли свідков, по росправі и увольнению нас, завезли нас до Устья и каждого отставили до свого дому. Росправа скончилася о год. 19 в велику пятницу и того самого дня были мы дома перед полночом. Мене припровадил жандарм Садовский и оддал мя жені и дітям. Трудно описати радость, яка запанувала в домі на мой вид. Прецінь з мене и моих товаришов мал быти “гуляш”, а ту я цілый, притомный и вольный.

Але у мене квартерувало 7 пуцеров офицерскых. Спали они на соломі на подлогі, бо деинде місця не было. По том вшитком, што виділи и чули вчера, дуже дивувалися, што мы вернули.

Положился я спати. Зазнул я, але не мал я доброго сну. По таком пережитью трудно было добрі спати. Рано в велику субботу встал я и вышол на ганок. Сіл я на сходы и смотрил на величезный рух войска, а была го велика сила. У мене в спальньой комнаті, где свого часу помер генерал, мешкал обершт, котрому підлягала бригада Н-р. 45. Комендант етапокомандо, котрый мешкал на почті, тот, што нас казал повязати и гнати до Грибова на смерть (был то дідич из Бобовы Свобода), штоденно ходил до того обершта по росказы. Дурно му ся стало, коли увиділ мя живого. Побіг чымскорше на постерунок до жандармов, штобы довідатися, што зашло, што москальофилы жиют. До обершта тым разом не пошол, а з постерунку вернул просто до себе на почту.

Коло год. 9-ой того дня заіхало красне авто перед мой ганок, вышол з него невеликий, чорний, толстый оберлейтенант и пытался мене, где мешкат комендант бригады. Я показал му двери, на котрых была визитовка обершта, запукал и вліз до середины, а я приглядовался прекрасному авту.

Не довше, як по 10 минутах выходит обершт з гостьом на ганок, показує му почту, где мешкал комендант етапо-командо и попращал го.

Чорный оберлейтенант всіл до авта и поіхал на почту. Из авта высіли оберлейтенант и двох польовых жандармов, взяли зо собом 2 валізкы и пошли на почту. Шофер тымчасом завернул авто и стал перед почтом.

Я был дуже цєкавый, што то вшитко значит и чекал дальше на ганку. По кількох минутах тоты самы два польовы жандармы выносят иншы валізкы до авта, а капитана берут меже себе. Ище перед вчера он казал нас арештувати, а днеска його заарештували зато, же нас неправно арештувал.

Новым комендантом етапо-командо зостал тот чорный оберлейтенант, котрый приіхал автом и был у обершта. Был то православный словенец, добрый чолот вік.

Пришол 2 май 1915 р. Німці вдарили страшном силом на Горлиці, прорвали фронт и пошли вперед. Войско из Устья тіж поіхало. На селах зостало по войску дуже річей, як мундуры, черевикы, білизна, відра, упряж, части возов и т. д. Комендант постерунку казал війтам вшиткы тоы річы звезти до возарні до Устья, а 16 мая змобилизувал 100 фурманок, штобы завезли всьо до Горлиц. С тыма фурманками поіхал комендант.

Не минуло 10 минут, заізжат Тимко Стефановский возом з добрыма сіджинями и добрыма двома кіньми и затримуєся перед моим домом, а по хвили жандарм Садовский провадит арештованого Петра Дзьобу, зближаются до мене и мене тыж арештуют. Каже сідати на воз. Повідат, што ідеме до Горлиц.

Попрощали мы ся, сіли на воз и поіхали. Як приіхали зме до Ропы, на кєрі Стефановский завертат на Горлиці, на право. А тогды Садовский повідат до нього: “Поідеме до Нового Санча”.

Приіхали зме. Отдал нас до Лянгверкасарні войсковой варті, а сам отъiхал назад до Устья.

Обох нас, то єст мене и Дзьобу всаджено до целі, где перед нами сідили Саидовиче из Брунар (отец и сын). На стіні был их напис: “Невинно ту сідиме, а може и згинеме. Memento mori. Сандовиче”.

В нашой целі было вікно, але высоко и не можна было без подпоры смотрити. Стольца жадного там не было. Дзьоба повідат: “Я сяду коло стіны, а ты стан на мои плеча и посмот, што ся на дворі діє”. Было то на другий день по нашом приізді рано. Смотрю, а на подворци шибениця, а на ней віртат якыйси хлоп. Як зме ся позднійше довідали, то был дьяк из Брунар, 75-літный старец. Повісили го за то, бо ктоси поскаржил на нього, што выдал москалям двох австрияков, котры в його домі ся сховали.

Сандовичов натоміст выпровадили на пісок и там их розстріляли.

Каждого дня провадили нас на протокол далеко, може 1 кильометер дорогы.

В целі поєдинчой были зме 1 тыждень, позднійше дали нас до большой салі, где нас было 20. Ту было весільше. Был меже нами старый, хворый Галь из Лосья, повідал, што оскаржил го лосянский коваль. Был ту и другий лосян Олесневич, тот мал великий гумор и всіх нас потішал. Было тіж пару поляков, вояков и цыганов.

Судьом в Санчи был великий кат нашого народа. За марну річь казал або шибеницьом, або кульом карати. Нас з Дзьобом спроваджено ту за непоневинны тоты самы гріхы, за якы нас скаржено в Грибові.

Сідил ту тіж 37 літный Корба з Тихані. Перед самом войном вернул из Америкы. Єдного разу козацка патроль, яка мала машиновый карабин, забрала го, штобы перепровадил єй через гору. Він єй перепровадил и вернул домів. Патроль наткнулася на австрийский отділ и його зликвидувала. Оскаржено го и засуджено на смерть через повішение. Вырок мал быти выконаный о 16 годині.

А о год. 12 в полудне фельдберихт в Санчу достає розказ с Кракова, штобы натыхміст сандецкий фельдберіхт перевезти до Кракова. Потяг отъізжал из Нового Санча до Кракова о год. 14. Кат не мал часу выконати выроку и наш Корба зостал живый, почорніл, як умерший по 2 днях. Был, як уголь чорный.

В арешті зостало нас 32. Спакували нас до товарового вагона без окон, з лавками попод стіны, до охороны дали нам 32 жандармов и німця з Судетов за коменданта, дочепили до потягу нас и повезли.

Звідуюся коменданта, с котры я скоро роспознался, где нас везут, а он отповіл, што до фельдберихту до Ярослава, ближе фронту. Звідуюся го дальше, по што має аж 32 жандармов на 32 арештантов. Отповіл мі, што для обороны, бо на 32 може быти 3 винных, а решта можут быти вшиткы невинны и длятого треба их боронити. Приіхали зме на стацию Жешуф-Старонива. Из Жешова австрияцкы войска одышли, а зостали німецкы. Понеже мы не вечеряли, ани не снідали, наш комендант хотіл нас поживити. На стации звідуєся комендант 6 офицеров німецкых, где ту єст кухня, бо хотіл бы достати 65 порций обіду, а они звідуются, же для кого? Він отповіл им, што везе арештантов русофилов. Офицеры домагалися выданья нас и як бы не оборона 33 жандармов, то были бы нас шаблями порубали.

Дал я коменданту 200 корон, за котры купил пару хлібов и нима поділили зме ся.

Из Жешова до Ярославя ишли зме піше, понад 45 км. Арешт містился в гимназии. Пришли зме вечером. Ту было нас уж 460 арештантов. Не было ту ани лавок, ани столов, спали мы на подлозі, але было тепло и дост свободно. Іли мы тото, што и войско. На сніданя и на вечерю хліб и кава, а на обід зупа и гріта консерва. Раз на день выходили мы на спацер по подвірю. Были ту ріжны люде и ксьендзы и вдвокаты и учители и хлопи, богаты и бідны.

Єдного разу оба з Дзьобом збесідували зме ся з єдным священником и тот священник повіл нам, умер 6 декабря 1583 г. в нищеті на предмістью гор. Львова.

Вот таке в коротці житья єдного из замічательнійшых тружеников ХVІ ст.

Имя Ивана Федорова на Галицкой Руси долгий час было под забороном. Його боялися тут, яко схизматика-еретика. В послідны часы, накакуні Другой Світовой войны, украинскы самостійникы всіми способами желали перекрестити його на “Хведоровича”. В вопросі о Ивані Федорові треба подчеркнути слідующы моменты: 1) несмотря на то, што книгы на древнеславянском языку появилися в Кракові в 1491 г. Феоля Швейпольта и в чешской Прагі в 1517 году — Георгия Франца Скорины, все-такой Иван Федоров — первый русский книгопечатник. Оба вышеназванны печатникы працували за границом Руси, а Иван Федоров печатал исключительно на Русской землі: в Москві, Заблудові, Львові и Острогі.

2) Иван Федоров всяды, кады його кинула судьба, оставался русскым человіком, сознательно и с гордостью величаючи себе москвитянином. Слідує отмітити, што в период житья Ивана Федорова ище не было национального розмежевания русскых, білоруссов и украинцов, як теперь.

3) Иван Федоров из Москвы пошол в Литву, властиво сказати в Білу Русь, потому, што она находилася в найблизшом сусідстві с Московском державом. Там он мог среди єдиновірцов и єдиноплеменных своих братьев продолжати своє діло. На його переселение в Білорусию в жадном случаю не повлияли економичны ціли, неоспоримым доказательством чого являтся то, што он отказался от села, котре йому предложил в подарок гетман Ходкевич.

4) За затрату надгробной плиты на могилі Ивана Федорова несе отвітственность Клементий Сарницкий, игумен Васильянского ордена. Яко профессор университета, он знал, што таку річь, цінну для культуры, треба было припрятати в музей. Но он не сділал того зато, што фанатизм униатскых васильян был не меньший, чым у иезуитов. Як лем русскы учены и археологы (Погодин, Уваров) стали интересоватися плитом Ивана Федорова, плита пропала.

5) Необходимо докопатися до тлінных останков Ивана Федорова, котры почивают в ограді монастыря св. Онуфрия, под новопристроєнным притвором по ул. Богдана Хмельницкого. Возможно, што в його могилі находится што-то таке, што кине світ на правдивость останков Ивана Федорова: книга, клыше, буква.

6) Ци было во Львові книгопечатание до Ивана Федорова, трудно сказати. Несомнінно отголоскы нового вынахода Иоанна Гутенберга долітали до Львова, и може быти, была даже проба завести типографию, но на том и кончилася. Діло печатания было може то не был патроль козацкий, преця была то темна ночь”.

Але свідок уперто стоит при свойом и повідат: “Была то патроль русска, а не мадьярска”.

Попросил о голос Клемент Ковальчик и повідат до Михала: “Жебы тя Бог скарал за нас! Ид до старой Гумецкой и звідайся, яка то была патроль, а она ти повiст, бо она мусіла им в ночы істи варити. А бесідували з нима по словацкы, бо в той патроли меже мадьярами были и словакы и длятого моглася з нима порозуміти.”

Михала Вахновского от того часу названо в Устью “Юдом”.

Дуже пострадал свідок за кривошрисяженство. Жену його Марину спарилижувало и в постели вылежала 18 роков. Тіло єй от лежанья отпадало от костей. Він зас зо зятьом Адамом Осіком в 1940 року поіхал на Веселивку, где вять му одуріл, а його ушы загрызли.

Коменданта Полєсюка тіж встрiтила кара. Полєсюк мал быти сыном любови єдной кухаркы полькы от Розділя, яка приспалася с цыганом и таку сволоч уродила. Омотал файну почтарку и она вышла за нього замуж ище перед войном. Коли позналася на нім в часі войны, постановила го лишити. Порозумілася с начальником почты и перенюс єй в друге місце. Зорвала з мужом всякы зношения. Писала потом до Устья, што счастлива и добре ся єй поводит.

Полєсюка перенесено в околиці Кракова, где його звольнено с поста и коменданта и жандарма. По звольнению го с роботы, працувал в ресторані за кельнера.

Добрый судья Щнєцкий и секретарь Косіба так написали протокол, што наша справа мимо кривоприсягы Вахновского, была полагоджена якнайліпше.

Перше світова война тяглася 4 рокы и 3 місяцы и закончилася поражением центральных держав, то єст Австро-Угорщины и Німеччины. Италия в часі войны отлучилася.

Страты той першой світовой войны величезны. Около 10 миллионов забитых, понад 20 миллионов раненых и величезны страты материяльны. Выдаткы звязаны с войном перекрочили 208 миллиардов долляров. Трактаты покойовы в Версалю, Сейт-Жермейн, Неуилли, Трианон и Севрес не змогли зликвидувати суперечностей, котры причинилися до выбуху войны.

Выграли: Польша, Чехословакия, Угры, Литва, Лотва, Бегония и Финляндия, они отримали независимость. Повстала Югославия, объєдиненна Румыния и СССР.

Война знищила Устье и цілу Лемковщину, як материяльно, так культурно и политично. Погинули люде, знищено газдівкы. До днеска можна наткнутися на численны окопы (декункы), дорогы з диль и теметовы (цмынтари).

Загалом на самой Лемковщині знаходятся 54 войсковы цмынтари, в котрых єст 1,260 поєдинчых гробов, а 617 ріжных гробов, переважно с нероспознаныма австрийскыма и российскыма солдатами (незнаными вояками).

Войсковы цмытари будувал специальный войсковый уряд, котрый мал до диспозиции много архитекторов и маляров ріжных народностей.

Архитектично цікавы сут цмынтари в Горлицях, на горі Магура при дорозі ведущой з Горлиц до Конечной, на щыті Рандульна (Ротунда) на сход от Регетова, в Конечной, в Грабі и др. Найбольше цмынтаров єст при шосі, яка тягнеся от Горлиц, через Маластов на Конечну, бо тады тягнулся фронт, який в днях 2 до 4 мая 1915 был перерваный в часі великой и кровавой битвы горлицкой. В наслідок той битвы русскы опустили Лемковщину.

Перша война світова, то была братоубийча война. Лемков руснаков заберали до австроугорской армии и на фронті били такых самых руснаков затягненых до русской армии, противно, русскы били своих братов, будучых в армии австро-угорской.

В Устью войсковый цмынтарь не зостал доконченый. На плыті каменной не написано уж називск погибшых. Австро-угорска держава розлетілася и не было кому того єдиного памятника докончити.

Из устьянов на войні згинули: Стефан Габор, ротміщ Мацканич Теодор и Петро Періг. Где их поховано, не знати.


Ягольница, СССР, 1964.


Warszawa

Аеропорт в Варшаві 1963 р. Стефан Гумецкий из Америкы, брат автора, и сын автора проф. Андрей зо своими сынами, и другий сын автора Семан Гумецкий из Америкы.

GardenPortrait

Устье Русске, 1939 р. Николай Гумецкий зо сыном Антоньом, автором той статьи, внуком проф. Андрейом и правнуком Игорьом. Николай Гумецкий был війтом в Устью за 50 роков. Дожил глубокой старости.

Cemetery

Послідный и недоконченый войсковый цмынтарь в Устью Русском.



[BACK]