Линч в Перемышльской Крепости 15.9.1914
Статья напечатанная в газ. “Туркестанские Ведомости” от 6 сент. 1915 г. н-р. 198 в новой редакции с небольшими изменениями автора.

Наконец я один... в своей комнате. Дверь и окна наглухо заперты... занавес опущен... Уютно и почти безопасно.

Сознание, что я вне всей этой адской, военной сумятицы, дающей о себе знать сейчас только далеким гулом и пронзительными свистками паровых машин, почти беспрерывно откуда-то приходящих и куда-то отходящих поездов, и что никакое любопытное ухо добровольца-шпиона не подслушивает меня, что я теперь могу дать волю моим чувствам, на мновение воздействовало на меня успокоительно и мои, розвинченные после треволнений дня, ервы немного улеглись.

Я откидываюсь на спину кресла и, ни о чем не думая, гляжу во мрак плохо освещенной комнаты и вдруг невольно передо мною тихо всплывают подробности ужасного злодеяния, которого я сегодня был свидетелем... Я вперяю глаза в эти призраки и вижу высокую груду человеческих тел с торчащими головами, ногами и руками... Все мое существо содрагается от ужаса...

Однако, что же я делаю? Надо взять себя в руки, когда я берусь увековечит “доблести” австровенгерских “героев”.

С утра овладело мною какое-то беспокойствие. Оно с каждой минутой усиливалось и не рассеивалось ни общегородским шумом, криком и свистом, ни головокружительным движением на вокзале, к котрому почти один за другим приходили длинные поезда с раненными от Городка и с грузом из Венгрии, ни движением на улицах, примыкающих к вокзалу.

Сегодня третий день бегства-отступления австро-венгерской армии и начало беспорядочной и лихорадочной подготовки крепости к неминуемой осаде. По улицам тянулись какие-то клочки тряпья с разбитой армии в виде голодных, грязных попрошаек. Они ничем не напоминали тех “героев”, которые еще так недавно с напускным задором выступали к северу и пели: “Od Warszawy az do Petersburga za moskalami marsz, marsz, marsz”.

—————o—————

Попадались и большие отряды, даже “целые полки”, но те проходили медленно, без знамени, без штаба, без обозов и без половины состава... Такой был вид “доблестной” армии.

Зато целые массы арестантов, неблагонадежных галицкых крестьян и интеллигентов всех возрастов и обоих полов, подганяемые прикладами фельджандармов, двигались по улицам почти бегом в тюрьмы и на вокзалы.

Это трофеи австро-венгерской армии. Они-же “виновники” поражения ее!

И шли они... без суда осужденные, до крайности истощенные, грязные, голодные, избитые, оплеванные... На их лицах застыли ужас и черное горе, а из глаз их беспрерывно лились немые слезы...

Что-то непонятное! Армия бросает знамена, штабы, орудия, обозы, но не забывает захватить русских крестьян. Эх, герои!

Как-то в полдень партию арестованых крестьян гнали жандармы по улице... Я быстро осмотрел их, ища знакомых, или родных, но они скрылись в улице Дворского. Не прошло и четверти часа, как послышались раздирающие душу вопли... Что это? убивают? Но прибежал капрал и разъяснил: “Biją, moskalofilów na smierc. žolnierze, baby, cywile”.

Я побежал на крик, терзаемый ужасными предположениями: а если между ними моя мать, сестра!?

В том-же направлении бежали солдаты, женщины, рабочие и все они спрашивали у шедших обратно; “что там? а те отрывисто отвечали:

“Juž po wszystkim! 27 moskalofilów zabili”.

Другие насчитывали сорок две жертвы.

На месте происшествия громадная толпа. Она стоит молча и глядит на мостовую. Замешавшись в толпу, я остановился в первом ряду... в глазах у меня потемнело... земля вдруг разверзлась и все проваливается в изящую бездну.

Ах, почему это весь Перемышль не провалился в преисподную после того, как такое злодеяние свершилось на его улицах! На улицах древнего русского княжего города.

После “боя” “победители” куда-то скрылись, оставив на “поле битвы” громадную груду тел и лужи крови... Да, на мостовой в тупике, примыкающем к ул. Дворского, возвышалась гора мертвых тел. Они были набросаны в беспорядке, как попало. Из общей груды свисали головы с окровавленными волосами или-же подобия их, т. е. безобразные окровавленные космы волос, из которых точилась кровь, падая на лежащие ниже тела; торчали руки с сжатыми кулаками или свисали, видимо переломенные; высовывались босые, грязные ноги в брюках или обнаженные до колен, надо полагать, женские. А лица? Ужас! У одних трупов они были совсем обезображены: это были какие-то бесформенные, все в крови маски; у других они блестели, мертвенно бледные, с застывшими чертами и с глазами, выражающими ужас и немой укор: за что?

Вся эта мертвая груда четверть часа тому назад жила, она шла, глядела, рыдала, страдала и молилась Богу... Теперь это куча мусора, который австрийская полиция скоро сбросит в яму, чтобы скрыть следы “патриотического дела” императорской армии.

Отдельно на мостовой в луже крови лежали, во всю длину распростертые тела, должно быть, еще дышащие, но тоже с еле узнаваемыми лицами.

Вход в тупик охранялся полицией и жандармерией... Да, подлецы! Теперь, вы трупы охраняете, защищаете! Проклятые! Живых, бы, не сочли нужным защищать от озверевшей черни: пусть их! Это не люди... “moskalofile”!

Слава, вам убийцы!! Вы, ко многим “трофеям” австро-венгерской армии присоединили один “трофей”, котрый покрыл эту армию “неувядемым венцом славы”, который всегда будет напоминать грядущим поколениям о “великой победе” армии, но... над своим-же мирным населением, сыновья которого, надо знать, в это-же время проливали кровь на разных фронтах, защищая монархию Габсбургов.

Спасибо вам скажет и штаб австрийской армии — вы дали ему возможность узнать, что у него есть еще два крупных союзника: это солдатская чернь и линч.

Что-же мне было здесь больше делать? Я ушел, чувствуя, что во мне сегодня порвалась нить, звено, соединяющее меня со всем, что составляет интерес к жизни, и что безвозвратно погибло во мне...

И так все ушли... В молчании, не сказав ни слова осуждения, боясь быть заподозренными в симпатии к России и тем самым в измене! Какие времена! Что-то непонятное! О, как я устал...

Вдруг я вспомнул: да ведь весь тупик был залит кровью. Отчего-же? От кровавой экзекуции?

Рассказывали... Эти несчастные арестанты, когда первые удары шашек гонведских гусар посыпались на их головы сзади, бросились бежать в тупик спасать жизнь, но чернь погналась за ними в догонку и вооруженная штыками, прикладами, кольями, шашками, револьверами, била отстававших. К несчастью тупик не имел выхода! Избиваемые, как затравленные животные, бросались в двери домов, но тут жильцы — женщины и дети грубо выталкивали их или просто закрывали двери. Что было делать? Конвейные куда-то стушевались... А несчастные падали на колени перед озверевшими палачами и, складывая руки, молили о пощаде; вопили, что у них дети, жены!...

Но обнаглевшие убийцы были беспощадны... Происходило что-то ужасное! Беззащитных, на коленях молящих о пощаде, “герои” из-под Городка и Янова колотили кольями, кололи штыками, стреляли в них в упор или просто душили руками, не обращая внимания на раздирающие душу вопли. Издевались даже над лежащими уже бездыханно и с каким-то удовольствием разбивали им черепа.

Так сорок два невинных человека пали жертвою озверелой солдатской черни. Главная квартира, желая оправдать свои ошибки, сумела ей внушить, что измена галицко-русских крестьян и интеллигентов и является причиной поражения армии.

Несчастные! Что-же я вам скажу? В словах утешения вы не нуждаетесь, вы далеко где-то, где несть печали ни воздыхания...

Но знайте, что груда или лучше костер из ваших тел загорелся в моем сознании и в сердцах многих других, близких мне и родных, неугасаемым пламенем мести.

А вам герои-убийцы детей, женщин и беззащитных людей горе! Ибо мощная рука русского богатыря уже простерлась до Карпат и недалеко то время, когда он окружит кольцом и возьмет Перемышль! А тогда?...


И. Г. П-ий.

MariaMohnatska

16-рочна Мария Мохнацка, порубана в Паремышли разом с 42 селянами австрийскыми гонведами.


[BACK]