Maxim Sandovich, Максим Сандович

В истории Талергофа передове місце буде отступлене православному священнику о. Максиму Сандовичу, родом зо села Ждыні, Горлицкого повіта на Лемковині, розстріляному без суда в Горлицах дня 6 августа 1914 р.

О. Максим Сандович родился 1 февраля 1882 року. Отец о. Максима, Тимофей, або в скорочению Тимко, было єдным из лучшых газдов в Ждыни и занимал должность церковного дьяка псаломщика. Мати Максима, Крестина была тоже сознательна свойой віры и народности жена.

Коли Тимко Сандович замітил, што його старший сын Максим одареный способностями до наукы, по укончению сельской школы Сандович послал молодого Максима в 4-классну нормальну школу в Горлицах, а по успішном окончению нормальной школы, в гимназию в Новом Санчи. Там Сандович умістил свого сына в Русску Бурсу, построєну господарями и интеллигенциом Лемковщины. В Русской Бурсі молодый Сандович мал можность учитися русского литературного языка, русской віры и словесности , бо бурсаков учила приватно русска учителька, выписана правлением Бурсы из России.

Єднак, удержание сына в гимназни было для ждынского газды Тимка не под силу. О том знал и молодый Сандович и он по укончению 4-ой классы гимназии, поступил в школу монахов-василиянов в Крехові з намірением кончити там богословскы наукы и стати священиком. Єднак богословска наука и житья в василианском монастырі не сподабалися молодому Максиму. В василианском монастырі он учился лем пару тыждней и покинул го, а начал старатися о паспорт на проізд до Почаєва в России и поіхал, штобы там дознатися, ци мог бы поступити в богословну школу в Житомирі. Молодому Сандовичу порадили, штобы в том ділі звернулся до Києвского митрополита Антония, котрый уж нераз помог галицко-русскым студентам, желающым учитися в России. Так выпало, што в том часі в Почаєвску лавру приіхал митр. Антоний и архимандрит монастыря представил йому молодого Сандовича. Сандович, станувши перед Митрополитом, россказал йому своє желание поступити в православну духовну семинарию. По выслуханию просьбы Сандовича митр. Антоний послал його с початком 1905 року на науку в православну семинарию в Житомирі на Волыни, и то на державне содержание. В духовной семинарии в Житомирі Сандович учился отлично 6 літ. При окончании семинарии он в 1910 року поіхал на Великодны свята до своих родичов в село Ждыню. О приізді молодого Сандовича дозналися скоро тоты православны лемкы, якы побывали ту в Америкі и ходили до православных церквей. Тоты селяне, и особливо с поблизкого села Грабу, приходили до молодого семинаристы и просили го, штобы он, послі рукоположения в сан священника, повернул на Лемковщину и обнял православный приход в Грабі.

Предложение православных грабян припало до сердца молодому Максиму и он приобіцялся грабянам и другым селянам, што послі рукоположения вернеся на Лемковску Русь. Што повіл то и зділал. Повернувши в Житомир, Сандович оженился с образованом русском дівчином Пелягиом, и митрополит Антоний рукоположил його в Петрограді в сан священника. Молодому тепер уже о. Максиму митр. Антоний предложил, што єсли желає, то може заняти приход в його києвской епархии и жити спокойно, но о. Максим отказался от выгодной жизни, а выбрал для себе тернистый миссионерский путь укріпления православной віры среди своих земляков на Лемковской Руси.

Из Житомира о. Максим с матушком, в ноябрі 1911 року поіхал в його родне село Ждыню. Яко православный священник он носил долгу рясу, бороду и долгы волосы, а на грудях крест. Коли в Горлицах переходил через рынок, то увидівшы його с насмішком кричали за ним — “смотте, свєнты Міколай идзє на Карпаты мендзы русинов”.

Грабяне, узнавши, што о. Максим находится у свойого отца в Ждыни, послали ку нему делегацию в главі з війтом Гошком и просили, штобы он занял в Грабі православный приход, што о. Максим охотно принял. Для отправы и помешкания о. Максима грабяне приготовили обширну хату.

“В Грабі, говорил о. Максим на суді во Львові, приготовили мі хату. Я был у старосты в Яслі и заявил, што на требование православных села Граб, буду исполняти духовны требы. 2 декабря 1911 року, я служил першу литургию. Потом приносят мі письмо от староссты до “пана” Сандовича. Я письма не принял для того, што я не “пан”, а священник. Друге письмо было уже адресоване: священнику Сандович. В том письмі мі заборонено отправляти богослужения. Я внюс рекурс. Мене укарали 8-дневным арештом и уплатом кары 400 корон. Єднак я дальше исполнял священническы функции. Молитвенный дом, где я жил и совершал богослужения был опечатаный комиссаром из староства в Яслі. Я служил литургию в другом домі. Ксьондз Киселєвский зділал донос, што в часі богослужения горят свічкы. Мене укарали 30-дневным арештом, а селян, котры тримали свічкы по парудневными арештами. Сильвестру Павелчаку з Грабу суд наложил кару 5 корон, а коли он не стиг уплатити наложену кару, суд на уплату кары продал Павелчаку корову на лицитации. В суді Павелчаку говорили: не буд православным, не будеш платил кары. Николай Валька, за таке саме “преступство” уплатил 120 корон, и тоже говорили му то саме, што и Павелчаку. Умерла православна женщина. На кладбищі выкопали могилу. Ксьондз Киселєвский приказал в ночы засыпати могилу. На другий день православны наново выкопали могилу. Коли приходил похорон с крестом ксьондз Кисєлевский стоял на порогі, а коло него учитель и ученикы школы, всі в шапках. Были и жандармы. На кладбище кс. Киселевский не хотіл нас пустити силом. Униятский священник Кисєлевский многых грабян, своих парафиян злицитовал, позбавил их господарства, а коли йому за всякого рода обманства селян угрожал арешт, утек до Америкы (помер в Ансонии, Конн.). Староство выдало циркуляр, забороняющий всякы собрания в селі Грабі и окрестности, по причині яко бы там ширившойся шкарлятины. Я знал, што тот циркуляр был выданый против мойой пастырской діятельности. То подтверджат факт, што в том часі, униятскы церковны власти устроили в Грабі “миссию”, на котру прибыло 12 униятскых священников, и для них не было ниякой шкарлятины”.

Срєди постоянных переслідований о. Максим неустрашимо продолжал в селі Грабі исполняти свои душпастырскы должности. 7 тыждней он просідил в арешті в Яслі лем зато, што, як сказал на суді во Львові — “єдинока моя политика — Евангелие”, но и што не лем грабяне, але лемкы с дооколичных сел приходили громадно на православны богослужения.

Єднак не долго миссионувал о. Максим на Лемковщині. За ним слідили австрийскы жандармы на каждом кроку, часто арештовали, приводили в суд в Яслі и польскы суды накладали на о. Максима и на грабян тяжкы грошевы кары и тюрьмы. Но они всі разом терпеливо переносили всі переслідования австрийско-польскых властей.

Головным доносчиком и обвинительом о. Максима и православных грабян, як высше сказано, был униятский священник в Грабі Кисєлевский. Он придумувал фальшивы обвинения, пересылал их в староство в Яслі, а староство на подставі ложных оскаржений приказувало арештовати и потом строго карало, як о. Максима так и православных лемков в Грабі и в околичных селах.

1912 року перед Великодными святами о. Максим поіхал до Львова зо свойом матушком, штобы там покупити для свойой часовни свічы и другы потребности при богослужению. Зо Львова о. Максим и його матушка поіхали в село Залучье в Снятинском повіті, в Восточной Галичині, где настоятельом православной церкви был його знакомый по семинарии о. Игнатий Гудима. О. Максим замельдовался у войта в Залучю, што он пришол к о. Гудимі, штобы у него исповідатися.

О приізді в Залучье о. Максима и його матушкы війт сейчас дал знати жандармам, а жандармы старості Левицкому в Снятыни. По полудни того дня о. Максим в товаристві о. Гудимы пішли пройтися понад ріку Збруч, котра становит границу меже Галичином и Буковином. Через Збруч из Залучья в буковинске село Вашковцы уже давнійше был поставленый вашковскым дідичом мост. Кто проізджат фуром через мост, тот платит дідичу мостове — мито.

На другий день в помешканье о. Гудимы прибыли жандармы и арештовали обох священников на приказ, як говорили, снятынского старосты. Арештованым жандармы заявили, што они арештованы и оскаржены за шпионство. В оскаржению сказано, што оба священикы в ночы переходили через мост на Збручі и міряли його долготу.

Обвинительом обох священников выступил сторож моста Александр Бойчук, з роду поляк, який подмовленый жандармами, твердил, што виділ, як в ночы около 10 годины оба священникы переходили мост и міряли го якомси то таськом и кроками. Заявление Бойчука жандармы передали старості и воєнным властям. Кромі жандармов с окаржением выступил залугский арендар тартака, єврей Янкель Шаффер. Он оскаржил арештованых священников, што йому знано, што они занимаются шпионством для России, и што за шпионство получали грошы от Семена Бендасюка во Львові. На основании сознания Шаффера, во Львові был арештованый журналист Семен Бендасюк.

Через пару дней послі арешта обох священников и журналиста Беднасюка в селі Святкова, коло Грабу, был арештованый студент Василий Колдра. Його обвинили в том, што он розъізжал по селах Лемковщины и показувал світляны образкы из знаменитой повісти Н. В. Гоголя — “Тарас Бульба”.

Арештованы о. о. Максим и Игнатий и студент Василий Колдра были перевезены до Львова в слідчий арешт. В слідчом арешті посаджено тоже с арештоваными Семена Бендасюка. Послі прелиминарных переслуханий арештованых, слідчий суд выпустил студента Колдру на свободу под заруку 8 тысяч корон, а о.о. Максима и Игнатия, а также Беднасюка задержано в арешті до розберательства их оскаржения о шпионство.

Арештованых держали в слідчом арешті полных два рокы.

Розправа оскарженых была проведена во Львові перед карным трибуналом. Началася она в понеділок 9-го марта 1914 року и продолжалася до 6-го июня, то єст два и впол місяца.

В часі розправы правительственны и воєнны австрийскы власти старалися доказати, што оскаржены направду занималися шпионством для России. Они в часі розправы поставили много ложных свідков, єднак защитникы оскарженых, нашы русскы адвокаты Владимир Дудыкевич, Мариян Глушкевич, Кирилл Черлюнкевич, Л. Ю. Алексиевич и поляк Емиль Солянский, через численных свідков, доказали перед судом, што оскаржены абсолютно не занималися николи шпионством, не нарушали публичного спокою и не вели агитации за тым, штобы Галичина была прилучена до России.

На основі неопроверженых доказов свідков, переважно селян из Залучья, Грабу и им дооколичных сел, а также свідков зо Львова и другых галицко-русскых міст Галичины, Буковины и Подкарпатской Руси, судьи присяжны — 9 поляков и 3 євреи єдиноголосно признали оскарженных невиновными и всі оскаржены были выпущены из арешта на свободу.

Послі оправдания от вины и кары, нашы страдальцы о.о. Максим и Игнатий повернули к своим родителям, о. Максим до села Ждыні, а о. Игнатий в село Дичковцы коло Бродов.

Арест Сандовича не пострашил, а осмілил население Лемковщины, бо многы селяне в сусідстві Грабу начали признавати себе православными в результаті чого староство в Горлицах приказало громадскым війтам тых сел, где газдове сміло проголошали себе православными, не позволяти им собератися разом. Але то не помогло. Тогды Горлицкий староста Мичка 9 декабря 1913 року розвязал громадскы рады в селах Незнайова, Липна, Чорне и др., а на місто сельскых рад староста назначил комиссара поляка Кашубского. Кашубский заявил газдам тых сел, што он так долго буде урядувати, покля вшиткы жители тых сел не перейдут на католицку віру. Но он того не дождался, бо упомянуты села, як лем розпалася Австро-Венгрия, уж при Польші вцілости повернули до віры своих предков — православия, побудовали православны церкви и домы для своих священников.

По повороті о. Максима из арешта в своє родне село Ждыню, к нему стали приходити його бывши прихожане и селяне с поблизкых сел, штобы он служил для них требы, хоц бы под открытым небом. Они приносили йому подаркы и в грошах и в провизии. О. Максим наново начал продолжати своє миссионерске діло, котрому был преданый от молодости. Но того не было уж долго, лем 6 тыждней, бо як высше сказано, о. Максим и його сострадальцы были признаны невинными и выпущены на свободу 6 июня 1914 року, а уж 1 августа 1914 року была проголошена война Австро-Венгрии с Россиом.

Послі проголошения войны в Прикарпатской Руси, а особливо в Галичині, австро-мадьярскы власти, подняли массовы арешты тых русскых людей, котры признавали своє родство и культурне єдинство с русскым народом в России. При арештах австро-мадьярскым властям помагали выродкы Руси, а льокаи німцов — украинскы самостійникы. Они подавали австро-мадьярскым жандармам спискы нашых передовых русскых людей, священников, селян и интеллигенции в містах и селах. На Лемковщині спискы русскых патриотов подавали жандармам украинскы священникы и учители. Єст широко извістно, што завдякы ложному донесению и оскаржению украинского самостійника учителя Гуцуляка в селі Избы, на самом початку войны в Новом Санчи, были розстріляны униятский священник Петро Сандович и його сын студент университета Антоний Сандович.

В числі тых русскых патриотов, котры были арештованы и розстріляны в першых днях І Світовой войны находился и о. Максим Сандович. Война была проголошена 1 августа, а уж 4 августа в Ждыни был наново арештованый о. Максим, його втяжи зашедша матушка и його отец Тимко. Арештованых жандарм повюз до арешту в Горлицах. О арешті о. Максима и його смерти його отец Тимко, розповіл покойному тепер Виктору Гладику в 1919 року так:


SandoTrial

О. Максим Саидович и другы оскаржены на судовой лаві во Львові в началі 1914 року.

“Нас зо Ждыни привезли до Горлиц в арешт около 9 годины вечером 4-го августа и замкли в келии мене, мого сына и його жену. В келии мы пересідили цілый день 5 августа. В арешті находилися тоже: адвокатский конципиент Митро Собин, бугальтер горлицкой Русской Бурсы Осиф Слюсар, писар повітовой кассы Теофиль Курилла, студент Александр Телех и Николай Галь из Лосі, учитель Иван Вислоцкий из Гладышова, Иван Ядловский из Смерековца, студент прав Митро Качор и даскілька газдов. Всі, як позднійше показалося, были арештованы по приказу старосты Мичкы.

“6-го августа о 5 годині рано, в нашу келию вошол надзератель арешта Ножницкий тай сказал: “Вы, Тимку, и пані Сандович, ходте со мном, а ваш сын най останеся”, а позднійше додал: “Вы Тимку останетеся в другой келии на патері, а ваш сын піде, як бы до Ясла, и далеко там — где ище не был”. А дальше уж дрожачым голосом додал: “Тутай пшишед такий офицер, цо на жицє и смєрць”.

“Ножицкий умістили мене и жену сына в келию, из котрой окна выходили на улицу и мы не знали, што станеся с моим сыном и не чули выстрілов.

“Позднійше росповідали тоты, што виділи смерть о. Максима, што в келию, в котрой остался о. Максим, вошол вахмайстер Кальчинский с 4-ма жандармами; 2 жовніры осталися при дверях келии. Коло жовніров стоял ротмистер німец Детрих походящий из Линца в горішной Австрии.

“Кальчинский отворил келию и крикнул: “Нєх выходзі Сандовіч”! Выходячи с келии, о. Максим хотіл взяти вализу, но жандармы не позволили. На подворю арешта, як мі розповіл Митро Собин, Александр Телех и другы, што смотріли через окна арешта, жандармы завязали о. Максиму очы полотном и рукы звязали назад. Два жолніры повели його попід пахы через подворье и поставили под стіну арешта, а потом отступили 5-6 кроков назад. О. Максим, знаючи, што наближатся кончина його житья, выпрямился под стіном и молитвенно сказал: “Господи благослови”! Ротмистр Детрих стоял з лівой стороны о. Максима. На даный знак Детриха, жолніры прицілилися и выстрілили. В момент смерти, о. Максим прошитый двома кулями, слабым голосом крикнул: “Най здравствує православна Русь!”

Єднак послі выстріла о. Максим не упал. Детрих, жолніры и жандармы замоталися и не знали, што робити. В том замішанию Детрих вырвал с кишени револьвер, приступил к стоящому под стіном о. Максиму, стрілил йому в голову и попхнул руком так сильно, што мертве тіло мученика повалилося на землю.

Смотрячи через окна арешта на смерть о. Максима студенты и селяне, послі того, як он упал на землю, увиділи на стіні арешта окровавлены дві діркы. Тіло мученика положили жандармы на простирало и понесли с подворя в арешт. Осиф Слюсар виділ, як в арешт привезли трумну сбиту гвоздами с простых дощок, в котру положено тіло мученика, а потом без священника и якых нибудь церемоний похоронено в рові при Горлицком кладбищі.

Послі выноса тіла из подворя арешта к арештованым студентам и газдам подошол вахмистр Кальчинский и прочитал вырок ротмистра Детриха, силом котрого о. Сандович был розстріляный и сказал:

“Пан ротмистр зажондал выданья Максимовича (мал сказати Сандовича), и тен зостал защельоны на єго отповєдальносць. Єслі бы ктось цось подобнего зробіл альбо мувіл, то бендзє защельоны.”

Розстріл о. Максима вызвал меже арештоваными русскыми студентами и газдами великий страх. Многы, як говорили, так были переполошены, же на малый крик або шум, зрывалися на ногы и дрожали. Им здавалося, што и их будут рострілювати, и то тым больше, што полякы розпускали слухы, што всі арештованы русскы люде, интеллигенты и селяне будут розстріляны.

Отец и матушка о. Максима не знали, што сталося с о. Максимом, но они, як признался сам Тимко Сандович, як бы предчували, што творится штоси зле, дрожали и плакали.

По загребению тіла о. Сандовича вахмистр Кальчинский призвал в канцелярию матушку пок. о. Максима и сказал єй:

“Монж пані порвал сєн на цось штрашнего (зато, же стал православным священником), вєнц не дзівота, же го страцоно. Пані зась може выєхаць з Горліц гдзье хце.”

12 августа в Ждыни поновно жандармы арештовали матушку Сандович. Найперше повезли єй до польского села Ржепніка, а так до Горлиц, а з Горлиц до Талергофа. В Талергофі, в часі тяжкых страданий и голода матушка родила сына, котрому при крещению дано имя його пок. отца — Максим. Из Талергофа матушка принесла свого сынка сироту назад до Ждыні, а позднійше умістила його у о. Юрчакевича в селі Чорне, а сама поіхала в Подкарпатску Русь и там получила місце учителькы.

Молодый Максим покончил богословскы школы в Варшаві, оженился и был рукоположеный в сан православного священника. До ІІ Світовой войны он был настоятельом православного прихода в Баници, бывшого Грибовского повіта на Лемковщині.

(Где теперь находится о. Максим, сын мученика, не извістно, но он был присутный на празднику открытия памятника Лемковскым партизанам в Устью Русском того літа. Он желал встрітити там редактора “К. Р.” Н. Цисляка, но в такой громадной толпі народа встріча трудна).

Старшого сына о. Максима, уступающы из Лемковщины русскы войска, забрали с собом до России, а яка його там судьба встрітила — никому невідомо.

Послі конференции в Парижі, где рішали самоопреділение народов по І Світовой войні, бывший редактор “Правды”, органа Общества Русскых Братств Виктор Гладик зашол из Америкы в родный край Лемковину. Посітившы своє родне село Кункову, Гладик начал старания о переносі тіла мученика о. Максима из латинского кладбища в Горлицах на русске кладбище в його родном селі Ждыни. Он думал, што в новых славянскых державах, котры освободилися от Австро-Венгерской власти настали, як раз добры условия розвивати славянске братске єдинство, и што таке перенесение тіла о. Максима, як раз даст начало такому движению в той части славянского світа.

В ділі переноса останков о. Максима, Гладик поіхал до зятья Тимка Сандовича, котрого он знал лично из Нью Йорка, Кондрата Подлясковича, газды в селі Гладышові и попросил його, штобы он призвал свого тестя до себе, штобы поговорити о переносі праха його сына из Горлиц до родного села. Подляскович радо исполнил просьбу. Он привюз тестя в свою хижу в Гладышові. Отец урадувался предложению Виктора Гладика, и приобіцял зробити в том напрямі всьо, што ся даст.

Там у Подлясковича было условлено с Тимком Сандовичом, што в слідуючий вторник, коли в Горлицях отбыватся ярмак, он піде до Горлиц, найде того погребника, што выкопал для його сына могилу-гроб и може покаже нам місце, где находится могила о. Максима.

Во вторник они зышилися так, як условилися в реставранті близко суда. По закускі Тимко Сандович пішол глядати гробаря, котрого нашол за впол годины часу и припровадил до реставранту. Послі почестунку, они всі три с гробарьом зашли на кладбище и он указал місце в долинці при рові и переконувал нас, што там он похоронил тіло о. Максима. При том гробар порадил их, што на перенос тіла непремінно єст потребне позволение от физика — містецкого докторя для охороны здоровья. С кладбища они зашли до физика и пояснили свою проблему. Физик сказал, што то можна зробити при таком условии, штобы постаратися о три трумны, абы єдну вложити в другу.

По выході от физика Виктор Гладик роспрощался с няньом о. Максима при чом пояснил му, што он быстро вертатся в Америку, но там подойме вопрос сбора жертв на покрытие коштов связаных с переносом тіла його сына до Ждыни и на побудову величавого памятника на його могилі. Понеже в 1921 року на конвенции Общества Русскых Братств в Питтсбургу, Гладик был избраный редактором газеты “Правда”, то он оголосил сбор на перенос тіла и будову памятника Сандовича. В коротком часі было собрано 172 доллары.

О том, што было зділано за собраный фонд пок. Виктор Гладик писал так:

“С той суммы я послал 160 долларов в русский банковый дом “Бескид” в Сяноку и написал управителю “Бескида” о. Йосифу Секержинскому штобы часть тых грошей выдал Тимкови Сандовичу на перенос праха його сына, а другу часть, штобы затримати на сооружение памятника на могилі о. Максима. Ровночасно я написал Тимкови Сандовичу, штобы приступал до переноса останков його сына, и што грошы на перенос получит из русского банка в Сяноку. Я написал тоже до Варшавы митрополиту Дионизию, штобы послал православного священника, який бы принял участие в переносі останков о. Максима и совершил по православному обряду чин погребения. В том-же ділі я писал и до епископа Досифея в Мукачеві, но к сожалінию я не достал даже отвіта на мои письма, и перевоз тіла мученика Максима состоялся без участия православного священника и церковных православных обрядов.

Отец мученика Максима, Тимко Сандович, так потом описал Виктору Гладику перевоз останков тіла свого сына:


Ждыня, 21 января, 1923.

Дорогий мій Гладик:

“... Мене панове поинформовали, штобы в той справі я удался до физика, але с голыми руками не можна. Я взял с дому яйця и масло и пошол до физика. Дарунок одобрала його жена, а мі казала зачекати в сінях, што физик выйде до мене. И вышол. Пытатся, што хочу?

Я му сказал, што прошу, штобы мі дозволил перевезти тіло мого сына с Горлицкого цмьштаря на село.

Он отповіл:

“Просьбы у мене лежат давно и я можу вам позволити, але при тых словах физик одышол в свои покои. Потом с другых дверей вышла знов його жена и гварит до мене:

— Достанете позволение, але привезете нам фуру дров, бо мой муж грошы не возме, лем надгороду в натурі.Я поіхал домів, и послал физику фуру дров.

Дырва отвюз мой сын, Николай. Пані казала привезти ище другу фуру дров, але штобы с другом фуром и я приіхал.

Я так зробил. Было то во вторник в перед Зелеными святами, 1922 року. По зошмарению фуры дров физик вышол до мене и гварит:

— Я вам позволю выкопати тіло вашого сына, але мате постаратися о трумны и гробаря, и всьо, што потребне для перевозу тіла, и штобы я приіхал до Горлиц в четверг о девятой годині рано.

Я то всьо выконал, бо физик заявил, што як того не выконам, то всьо буде даремно. В четверг перед Зелеными святами я перед девятом годином был уж на корытари физика. Он вышол спокойно и каже:

— Идеме на цмынтарь.

Мы пішли. На цмынтарю чекали уж гробаре, бо я им наперед заплатил. Там были также готовы труны. Показалося, што гроб мого сына находился троха дальше от того місця, на яке указувал гробар, коли вы ту были. Гроб был за кошницом (трупарньом) в самом розі при рові. За впол годины гробаре откопали гроб. Они обложили пригнилу труну дощенками, штобы не розпалася и подняли на верх, открыли віко и мы увиділи тіло перемішане с земльом. Труна была на впол согнита, бо, як Вы сами виділи, гроб находился при рові, где в слотны дни стояла вода. Спочатку не можна было розпознати, ци то тіло мого сына. За тьм гробаре отняли бочны дошкы так, што кости осталися на сподной дошкі. Тогды я увиділ на ногах черевикы, а на обцасах гумовы подкладкы, котры покойный покупил два дни перед смертью. Гумы нич не змінилися. Коли я переконался, што то кости и прах мого сына, тогды гробаре уложили дошку, на котрой он лежал до цинковой труны и зацинковали віко так, штобы воздух не проникал до середины, а так цинкову труну вложили до бляшаной, а бляшану в деревяну баксу и положили на мой воз. Коли всьо было готово, физик одышол в свою сторону, а я повюз труны с прахом мого покойного сына до Ждыні и перед вечером того дня уложил в каплици на цмынтарю.

Я намірял на другий день справити похорон, но не так сталося. Отец Дуркот приказали, штобы я вынюс труну из каплиці, а як не вынесу, то мене оскаржат до консистории, бо мой сын был “шизматик” и його тіло не можна тримати в униятской каплици. Сказали тоже, же не будут тіло хоронити.

И што-ж мал я робити. Сам похоронил и загребал.

Из Сянока мене повідомили, што Вы им писали, абы я постарался о хороший памятник. Я хотіл поставити мраморный, як Вы писали, але наш край не має мрамора, треба спроваджати из-за границы, а мі говорили, што мрамор спроваджати не можна. Я написал о том до Сянока, то мі отписали, што єсли не можна з мрамора, то штобы я поставил с твердого каменя. И я поставил. Памятник готовый. Высокий трираменный крест с розпятием. Под крестом в камени уміщена фотография покойного, отбита на порцеляні, зділана в Карлсбраді, а низше надпись:

Сей памятникъ сооружила Американская Православная Русь на могилѣ мученика о. Максима Сандовича, упокоившогося 6 августа 1914.

Надпись на грубом шклі, обгородка могилы з бетону 6 столбков и желізны граты.

Што Вы дальше схочете робити, то я Вам не буду перешкаджати. Перенос тіла я не мог так выполнити, як Вы предкладали, бо на то не было розрішения.

Най Вам Бог вынадгородит за Вашы труды.

Бывайте здоровы —

Тимко Саидович.



SandoMonument

Редактор г. “К. Русь” Н. А. Цисляк у могилы и памятника мученика Максима Саидовича на кладбищі в селі Ждыни, Горлицкого повіта. Так выглядал памятник в літі 1963 року.

Того літа 1963 року, коли родный край Лемковину посітила перша организована группа членов Лемко-Союза из Америкы и Канады, редактор газеты “Карпатска Русь” Николай Цисляк зо сыном Андрейом наняли такси и специально поіхали до Ждыні, штобы там поклонитися праху великого сына народа и мученика, видіти и зазняти фотографию стану памятника на могилі о. Максима Сандовича.

На велике несчастье недоізжаючи до цмынтаря, якых 50 ментров, польска погранична страж приарештувала нас за будьто бы вступ в пограничну зону. Провіривши мой и мого сына паспорты, страж перепросила нас и заявила, што до заграничных гостей они совершенно ничого не мают, но до властителя такси они мают претенсию, за нарушение дорожного права и на місци укарала на 50 злотых мандату.

Повстыдавшися “заграничных гостей” стражникы лестными словами начали перепрашати и вывідуватися, як далеко мы хотіли идти. Говориме им, што на цмынтар на гроб родины.

“Но то цмынтарь ту перед вами, на пішо можете зайти. Мы зышли, бо направду мы могли пройти цмынтарь и не запримітити так он зарослый. Была обава, што в той густоті кряков и трав буде трудно найти могилу Сандовича.

Лем зме вкрочили за браму кладбища на перший миг ока я познал памятник и по його формі и по фотографии мученика, котра там уміщена. Памятник в сусідстві каплицы по праву сторону. Высокы травы, котрыми зарос, як ліс цмынтарь вокруг памятника широко была звалена и стоптана. На кресті висіл ище свіжий вінец с чатины и басанунка. Подножа памятника были грубо окиданы воском из выгореных свіч.

Як я потом довідался, два тыждни перед открытием партизанского памятника в Устью Русском на могилі Сандовича правилося поминание. Кто устроювал тоты поминкы Сандовичу, трудно было довідатися, бо ани живой душы в околици не было, а в село по причині нашого арешта, мы не могли заходити. Сын Адрей потиснул апарат и знял фотогрофию, на котрой видно, як днеска памятник выглядат на поміщеной ту фотографии. Памятник ище в добром хоц занедбаном стані, но бетонна огорода могилы поламалася и завзлюєся. Она петребує отновления.

С кладбища мы спішили назад, як на дух, штобы освободити нашого шофера от бесідливой пограничной стражы, навернулися назад через Гладышов и гору Магуру на Горлицы.

То єст коротка история лем єдного мученика, котрого убили без суда и без того, абы дойти с ним до Талергофа. Подобно за чистоту свого характера, віру и любовь в свой русский Восток прострадали тысячы нашого народа, а другы тысячы отдали своє житья.

Германский империализм за тысяч роков планувал свой поход на восток и стижил завладіти русском земльом и русскым народом. В свойой ціли он мінял методы раз дипломатиом, другий раз войном, то знов пер поляков, штобы они брали русску землю своими руками для него, а наостатку подготовил план розчленения русского норода створившы манию самостійной Украины, причом накинулся звірскы на тых людей, котры такого поділу не признавали и не пішли на здраду свому народу.

Катастральну листу мучеников, погибшых в Талергофі можна переглянути для информации в ток званом уряді:

“Kuratorium zur Erhaltung und pf ege der Kriegraber in Graz (Burgving No. 4).”

Грац, то єст столичне місто провинции Стирии. Полный Список помершых в Талергофі можна достати там в Грацу, але список убитых и повішеных дома и по дорозі до Талергофу напевно никто не уточнит, бо того ніт по урядах. А тым больше, никто не уточнит полне число интернованых. Повысше зведеный список Талергофцов, розумієся, не може быти полный. Там сут спискы лем из 160 сел, тогды много сел бракує, бо барже не было єдного села на Лемковщині, с котрого не было пару людей в Талергофі. Та и с тых сел, што списаны, бракує гдекотрых имен и як запримітиме, часто лем саме призвиско подане, бо крестне имя автору списка не знане.

О Талергофі мы вспоминаме и старамеся увіковічнити тоту память в предосторогу нашым поколіниям, о страшном характері німецкого империализма и його зажертой натуры знищения русского народа.

Талергоф в Перву Світову войну был, як бы першом пробом нищения народа террором. Талергоф, то отец страшного Освєниціма, Дахав, Бухенвальду и десяток другых таборов смерти в Другой Світовой войні. Єсли бы на Талергоф звернула увагу, приміром, Лига Наций, або даякий другий блок держав зараз по войні, заарештовали виновных, осудили их и приняли міры предосторожности, напевно не было бы таборов смерти в ІІ Світовой войні. Но Талергоф был за малым, незаприміченым и никто на него не звернул увагы на часі. А потом дикий звір вырвался з людской душы и кинулся и на тых, котры в часі Першой Світовой войны показували пальцами, кого брати до Талергофу.

Кто не чул о Талергофі, тот и на дальше не поинтересуєся ним, но мы, котры так болючо были доткнены том страшном угрозом смерти, будеме памятати и напоминати о Талергофі нашым дітям и внукам в далеку будучность.




[BACK]