Слово о Полку Игореві (“русалка дністровая”)

775 літ тому, гдеси около 1187 року, появился на Руси литературный твор, якого завидуют нам иншы народы. Єст ним героична поема, под заглавием “Слово о полку Игореві”. Недаром завидуют нам, навет Византия, от котрой наша Русь приняла християнство и черпала головны скарбы єй культуры, не выдала в том часі поемы, котра по красоті, по силі и талантливости доровнала бы нашому “Слову”, а што до иншых славянскых народов, то они в том часі не могли ище навет и мечтати про сотворение дачого подобного.

Содержание “Слова”, то часть истории нашой старины. Єден из черниговскых князей Игорь Святославич, зять нашого галицкого князя Ярослава Осмомысла, иде походом на половців, што часто руйнували русскы земли. Выбератся Игорь не под добром ворожбом. Затміние солнця и иншы знакы на небі и земли віщдуют лихо. Дружина, т. є. войско князя, радит повертати домів, але храбрый князь иде вперед, глубоко запускатся в половецкы степи. Далеко позаду осталася родна земля. Князь уж недалеко Дону. Наступат перша встріча с половцями и русскы полны побіждают. Але на друий день надганяют головны половецкы силы, приходит до рішаючого бою над річком Каяла и русскы войска терпят страшный погром. Найлучший цвіт дружины кладе свои буйны головы, сам Игорь и його сын Владимир попадают в плін. Тымачосом из муров Путивля, єдного из міст князя Игоря, дармо выглядат в далекий степ Евфрозиния Ярослава, очекуючи свого мужа. В прекрасной тужливой пісни оплакує свою долю, заклинат вітры, рікы и солнце, штобы подали єй вістку про милого, нарікат, чом они не были ласкавы для воинов єй мужа. Але Игорь не думат оставатися долго в пліну. Выкорыстуючи темну ночь, при помочи половця Овлура, утікат с под половецкой стражы, доходит до Донца. Кидаются в погоню за них ханы половецкы, але безуспішно. Игорь, счастливо минат степы, доізджат до землі Русской и в Києві, в церкви св. Богородицы Пигорощы складат Богу подяку за чудесне выбавление.

Такий зміст “Слова”. Єднак, коли были бы незнаный нам гениальный творец “Слова” ограничился лем до переспіву того, што мы тут росповіли, — то хоцбы якыми ландными словами он то зробил, хоцбы якы чудесны поровнания и образы он вложил в тоту поему, — она не мала бы ище того значения, яке має, не была бы тым гениальным твором, за який го уважают. Величие поемы и гениальность єй автора полігат на том, што автор “Слова” ставит собі и розвязує вопрос за причину той смутной подіи, за причину того, што дикий степовик-половец мог нанести раны Игорю, мог скосити ряды його воинов, мог взагалі пустошити русскы земли. И перед його глубокым, проникливым взором стає ясно факт, што не вина тут невеликого числа войска Игоря, ни того, што Игорь не послухал рады свойой дружины, але в том положению Руси, яке было за часов Игоря, яке допустило до того, што назагал в истории Руси появилися половці. Таке положение на Руси вытворювалося за остатных 100 літ до него, починаючи от великого києвского кнзя Владимира Мономаха, котрый остатный ище яко-тако потрафил в важных минутах сосредоточити в своих руках всьой соборной русской волі. Тому автор нагло открыват нам заслону и русской истории майже цілого столітия, начинат, як сам каже, співати, повість тоту от старого Владимира до нынішнього Игоря”. Пересуватся перед нашыми очами ряд прекрасных и сильных высловом и яркостью образов и истории ріжных десятилітий того ХІІ и попередного ХІ столітия. Яко великий поет, автор не выкладат прозаично свои мысли. Он только вправном руком кидат неначе на фильмове полотно скорозміняючи себе картины, якы єднак лучатся в нерозрывный ланцух причин и наслідков, а кончатся подійом с Игорном.

Так, видиме, напримір, таку картину: широкий степь заполнили зловіщым криком половцы. Игорь и його брат Всеволод с незвычайным геройством змагаются с переважаючым врагом, стікаючи кровью. Гремят удары мечов. И несподівано среди того автор кидат инший образ. Вырастат перед нашыма очами постать Олега Святославича, родного діда Игоря. Называт його, автор Гореславичом, бо много горя принюс землі русской. За него, як каже, погибало житье даждьбожых внуков, т. є. русинов, скоротилися літа людям, рідко коли мог появитися на ролі селянин. Бо он был, а то знаєме из истории, першым князьом, што зламал общий фронт против половцев. Он перший ужил половцев до борьбы с иншыми князями. Через то окріпли половці, почули себе полными панами на полуднево-русскых степах и остаточно оттяли Русь от моря, от міста Тмутороканя, где был колиси осередок русской флоты, через котре наплывала на Русь византийска и кавказска культура. И встає отразу ясным, што князь Игорь уж в свойой крови несе проклятье того половецкого несчастья, яке совершатся над ним. Он платит за гріхы свого діда, он його жертва. Але єдночасно про вину діда, старатся знову пробитися до Тмутороканя, до моря. Не удаєся йому то, бо сильна перевага половцев, то хоц платит власном кровью и встыдом. Такий змысл глубше находит ище дальшу причину теперішнього лиха. Наступат ряд сцен-образов, в якых автор прекрасными словами звертатся до ріжных русскых князей, штобы поспішили помстити кровь и плін Игоря. И снов неожиданно являтся перед очами автора далекий плін, околиці Полоцка, а там в борьбі с Литвом кладе на зелену мураву свою буйну голову молодый князь Изяслав Василькович. И сейчас за тым выступат инша постать, особа голоцкого князя Всеслава, котрого внучатым потомком был Изяслав. А тот Всеслав Брячиславович, як каже літопись, был “немилосердный на кровопролитие”. Он перший зачал “рать на Руси”, т. є. межеусобицы на велику скалю, носился, як прекрасно описує то автор “Слова”, из місця на місце, подкопувался под уділы другых князей, зачал ту “коромолу”, котра як пошесть овладіла цілом Русью, ослабила єй силу. А тымчасом там на полночы слабенька давнійше Литва, через якой территорию Русь мала цілком свободный доступ до Балтийского моря, теперь усилилася и загородила — оттяла Руси дорогу ище до того другого моря.

А внучатый потомок Всеслава, Изяслав, платит теперь головом за гріхы діда, откупує свойом кровью його провины. Он жертва Всеслава. Але не лем он — там на півночы, але и тут на полудни його жертвой являтся князь Игорь. Бо як бы не тоты коромолы, якы поднял Всеслав и його сыны, то не было бы и половцев, бо засильна была бы Русь, не было бы и походу Игоря. Бо “которое бо бѣше насиліе отъ земли Половецкыя”, т. є. яке тогды могло бы быти насильство из стороны половцов? — пытатся автор “Слова”. От тут головный корінь зла, тут головна причина несчастья, што постигло Игоря. Всеслав, перший, а Олег, дідо Игоря, другий — от тоты дві центральны особы зла на Руси. Чутка душа народа русского отчула уж за их житья погубне их значение для Руси. Для душы народа было в тых особах штоси несамовите. Зато, як свідчит автор “Слова”, в очах народа обі тоты особы, а головно Всеслав, представлялися, як скупаны, в якых чарах, як перевертні. Всеслав мог, напримір, як каже автор, перший удар знова до заутрені почути в Полоцку, але закончены звонения он чул уже в Києві, бо за тот час уж там успіл перенестися.

Так то автор “Слова” потрафил гениально сполучити с собом великы причины, што заважили на доли цілой русской истории. Бо такых походов, як Игоря, было тогды не мало, все єдно на половцов, ци на Литву, ци на кого иншого.

Подобный способ с получения великой причины с незначным назагал наслідком встрічаме у великого Пушкина в його гениальной поемі “Мѣдный всадникъ”. Ту Пушкин звязал с собом велику подію, основание Петрограду Петром Великым, с несчастьем, яке кілька десят літ потом встрітило героя. Именно подчас єдной с повеней, якы часто бывают в Петрограді, герой його, невеликий урядник, Евгений, стратил свою наречену. Кто винен? Выходит, што Петро, бо як бы он не основал Петрограда, не мешкал бы там герой Пушкина, не грозила бы йому повінь и може не встрітила бы його лиха доля. Але коли у Пушкина, в його поемі, велика причина, т. є. основанье Петрограда, — было в своих наслідках, помимо того дробного несчастья, назагал благословенне для всьой России, то у автора “Слова” його великы причины, першы ворохобникы князі, несли погибель для Руси. Зато нам отразу стає ясно, так само, як ясно то для автора “Слова”, што призывы автора до князей, штобы помстили стыд Игоря, не приведут до ничого, бо занадто розрослася недуга “коромол” — меже усобий, вызвана першыми коромольниками-князями. Чудесны, полны болю назвы в “Слові”! На перший погляд звучат они, як славословие князям. Єднак в дійсности то страшне обвинение, кинене им в лице. От на полночи на великорусском престолі в городі Суздалі сідит великий князь Всеволод. Сила його така велика, што мог бы он, як каже автор “Слова”, веслами розкропити Волгу, шоломами Дон выляти. Але не рушится он и половец може свободно гуляти. От другий князь на галицком золотом престолі — Ярослав Осмомысл. Он, як каже автор, подпер полками Карпатскы горы, сягнул до устья Дуная, далеко дає себе знати гроза його имени. Єднак не подоймеся и он. Не повстанут иншы князі, до котрых звертался автор. Не повстанут зато, што каждый теперь засіл на своє двориско и нич не обходит його другий, ничого не обходят общы русскы справы. Ніт уж русского войска, а єст, як то горько высловлятся автор — лем полкы ріжных князей, тоты Рюрика, а тамты Давида, ци кого иншого, але ріжными ходят дорогами и иншу співают пісню, и с тугом звертатся взор автора до особы Владимира Мономаха, котрого “не лзѣ бѣ (не можна было) пригвоздити къ горамъ Кіевскымъ”, т. є., котрый думал не лем про свою Києвску волость, але про цілу Русь.

Власно на том незвычайно умілом повязанию похода Игоря с цілом епохом русского житья, на освітленню того похода майже столітным наростаньем катастрофальной русской неурядиці, власно на том полагат гениальность “Слова” и його надзвычайне значение для нас. Очевидно не меньше значение мают и иншы стороны “Слова”: прекрасный язык, чудесна музыка поровнаний, и то, што автор “Слова” открыват нам стары русскы вірования, дає перегляд розвитку русской поезии в ХІІ в. До його часу, называт незнаного поета (Бояна), незнаных богов и т. д. — всьо то, чого бы мы николи не знали без “Слова”. Але розгляд всього того завюл бы нас задалеко.


* *
*

775 літ тому пролунал тревожий призыв горячого русского патриота, автора “Слова о полку Игоревѣ”. Пролунал, взываючи Русь до объєдинения, до злучения своих сил. Глухы были русскы князі, не послухала Русь и срашну заплатила ціну. В роздорах сратила отпорность перед зовнішными врагами и упала. Особлива доля судилася Галицкой Землі. Минали вікы, в штораз большу бездню котился парод. И дошло наконец до того, што там, где колиси на золотокованом престолі подперщися о Карпаты и Дунай сідил Ярослав Осмомысл, там стали навет забывати своє имя, свою родну бесіду. И от ровно 125 літ тому, залунал у нас знов призыв, призыв будителей Галицкой Руси: Маркияна Шашкевича, Головацкого, Вагилеивча. В року 1837 появился сборник их поезий п. з. “Русалка Дністрова”. И поплыли с його сборника пісни такы невыдуманы, такы простонькы, тоты самы, або подобны до тых, што их співат наша мати селянка над колыском дітины. Заслухался в них цілком уж засипдяючий наш народ и дивно йому стало, ци не своє то, а яке чудесне! До чого взывали тоты поеты? Не до сцементования и напружения всьой зборной русской волі для великого державного чину, як то робил великий их давный попередник, автор “Слова о полку Игоря”! Ніт, задалеко мы одошли от тых часов колишньой славы. Они стучали тилько до дверей першых, найпростійшых обявов народной свідомости, взывали до сборной любви наразі лем до родного слова-бесіды.


Русска мати нас родила,
Русска мати нас повила,
Русска мати нас любила:
Чом-же мова єй не мила?
Чом ся ньом встыдати маме?
Чому чужу полюбляме?

співал и голосил Шашкевич, правда не в том зборнику, а лем дашто позднійше. Яка великанска, незмірима ріжница меже часами автора “Слова”, а часами Шашкевича—Головацкого. Тогды за часов автора “Слова”, коли на Галицком престолі засідал князь Ярослав Осмомысл и сіял довкола грозу свого имени, — любовь до свого русского слова была для всіх річом так ясном, так самозрозумілом, што никто даже о том и не думал, И выростало тогды то слово на чудесного, могучего витязя, што своим сказочным золотым шоломом кидало близкы всіх цвітов радугы, як то мы видиме в поемі “Слова о полку Игоревѣ”.

За часов Шашкевича—Головацкого треба было лем будити любовь до того слова, брати його на рукы, як маленьку дітину, нянчити-ховати, уважати, штобы зло йому не сталося.

И на тот раз, научена горькым досвідом столітий, Галицка Русь послухала поетов. Зачалося отроджение, началося нове житье. И коли мы цілком не загинули, коли мы ныні в 775 літие “Слова о полку Игореві” вспоминаме с гордостью про тот гениальный твор, як про наш власный, про наш родный, а не як про чужий, то заслуга в том Шашковича, Головацкого, Вагилевича и их “Русалки Дністровой”.

Зато цілком природно, што вспоминаючи в том 1962 року 775 літный юбилей “Слова о полку Игоревѣ”, того могучого патриотичного зовна-тревогы нашой далекой старины, злучаме тот юбилей с другым будячым ударом сего звона, якым 650 літ пізнійше, в 1837 року, отже ровно 125 літ тому, залунала на нашой Галицкой. Руси “Русалка Дністрова”.


[BACK]