Село Орябина — Николай М. Лайчак

В том 1962 року мы єдносельчане села Орябины на Спишу надіємеся публикованой истории нашого села, о нашых отцах, дідах и прадідах, о их житью в близкой и далекой давнині. Головну часть истории написал мой милый приятель, а и друг школьной лавкы Иван Иванович Киндя. Сердечна йому подяка за тот великий труд, бо то єст дост тяжка робота, а што веце про старшого человіка. Он зробил то, што жаден орябинчан не зробил для сохранения памяти о давных часах, котры никым не были описаны.

Так, як друг Киндя, и я мам вспоминку за наше село Орябину, хоц я уж гев в Соєдиненных Штатах Америкы от 1909 року. Я ишол с Орябины 4 марта. Не ишол я сам, нас ишло пятнадцетеро, ишол я Николай Лайчак, Игнац Кмець, Васко Дич, Ваньо Булко, Андрей Дзядик, Васко Якупчак, Петро Деревяник, Осиф Бабяк и 7-рочный Ванцьо Варшик, жена Марта Графикова, дівкы Мария Жидик, Терка Ковальчик, Марта Лабовский, Мария Дич, Терка Янощик, Мария Дзядик. Дівкы остали в Нью Йорку, а мы хлопи ишли ку угляным майнам (шахтам) до Джонставн Пеннсильвании, но то неє важне, бо мы, як и другы емигранты начали працувати по тяжкых роботах, бо на легкы роботы зме не были выучены, ани жадного ремесла зме в руках не мали. Мы выросли на господарстві, то лем по старому знали зме господарити. Так были барз тяжкы зачаткы в нашюй новой Америкі.

Я хочу вспомнути о мойой нащиві старого краю, а то было 30 апріля 1927 року. Мам повісти не с мойой, а с нашой нащивы, бо нас ишло осмох єдносельчанох, то єст Николай Лайчак, Михаил Янощик, Осиф Медведцкий, Ваньо Ярембинский, Ваньо Хобор, Ваньо Грофик, Осиф Климчак и Ваньо Дич. Подорожь в такой великой группі была приємна, бо до нас была ище припоєна больша группа краянов с другых сел, а и много иншых приятелей и знаных нам славянов. Нам было барз весело, бо вечерами на шифі, як зме ся посходили, то зме співали, а всі пассажиры обступали нас довкола и слухали. Правда, же вшиткы зме были молоды. За подорожь на кораблю не буду больше описувал, лем о том, што ся нам придарило в нашом родном селі Орябині.

До нашого родного села Орябины прибыли зме аж 10 мая. Нас привитала любезно наша родина, знакомы и незнакомы, бо я уж много людей не познал, котры за тот час родилися и выросли. На другий день, яко американский обчан, я ишол голоситися до нашого нотара. Як єст повинно, я пришол до його канцелярии и поздоровил го, як ся належит, представил єм ся, кто я єст, што хочу и подал йому свой пашпорт подтвердити. Но он перевертат папері, мырчит, крутит носом и повідат, же кедь єм в Америкі, то єм американский обчан, а кедь єм в Чехословакии, то єм чехословацкий обчан. И так ся крутит, вертит, же не зна, што ма со мном робити.

Просится мя, нарешті, ци я служил при войску. Повідам, же ніт, бо як я ишол, то я был лем 18-рочный. А нотарь повідат, што он мусит пашпорт послати на окресный уряд, а я мушу оставати до асентерунку. Отповідам му, што он не мусит пашпорт пасылати нигде, бо я иду сам до Старой Любовни, то ся там замельдую и прошу свой пас. А он ся отгварят, же што, ци я йому не довірям. Я му сказал, же я никому не довірям с моим пашпортом, бо я його мушу мати коло себе всегда, где я иду.


Орябинці в 1920 року. (Фото взяте теперь покойным уж Ваньом Каня, як он был в Чехословакии на сокольском злеті). На переді учитель, родом якубянец Полянский.

В часі, коли мы ся так догвряли, пришли двоє людей до канцелярии и они вшитко чули, як мы ся догваряли. Нотарь не знал, што дальше робити, то подписал пашпорт и прибил печатку. Повіл мі, же вшитко в порядку. На то и я йому отповіл, же пашпорт в порядку, но он сам не в порядку к перегварили зме ся ище пару другыми словами. От того часу наш нотар Гачица стал моим неприятельом, не зато, же зме ся перерекли, але зато, што тоты двоє людей слухали и ся на нас призерали. Они як вышли на село, пустили чутку, што єден меже американцами нашол ся такий, што понижил нашого пана нотаря Гачицу. Сам он носился за великого пана и понижал на каждом кроку наш народ не лем в Орябині, але и в Литманові. А тоты двоє людей были из Литмановы.

На Вознесение нас пятьох американцов и трьох орябинчанов не шли зме до церкви, а пошли зме до потока под Берегы ся викупати, а як зме ишли назад ку домови, то зме сбочили на Страшці, бо при крижу была церковна профессия. Но мы были дост далеко от них. Я гварю, же посідиме собі ту покаль одойдут, и так зме зробили. Скоро процессия о дошла в свою сторону, но пару людей и так нас запримітил и уж не шли за процессийом, а подождали на нас. Коли уж зме разом зышлися, то они начали ся с нами догваряти, а ту лем раз иде нотарь от процессии. Мы заждали, бо зме мысліли, же он когоси с нас хоче видіти, але он ся не остановил, лем ся призрил на нас, же котры зме там притомны. Так мы пустилися до села. Правда, же корчма была при самой дорозі, то мы ся там остановили, а за короткий час приходит бургарь, то єст посланец нотаря с приказом сейчас ставитися нам в його канцелярии, але не вшиткым, што зме были в группі, лем самым американами.

По дорозі встрітили зже жандармов. Стали зме с ними до бесіды и говориме, же не знаме на што нас нотарь потребує. Жандарм нам повіл, же зме нарушили религийку процессию, же то не нотарь, а обец, то єст наше село, а то зато, же мы осмох американцов привезли полны куфры лахов и долларов, а не служили зме ани в армии, ани не платили зме повинностей, ани не одробляли роковины и коблины до парафии. Но то не село нас оскаржило, а голодный на чужы маєткы нотарь, бо як мы привезли полны куфры, то для сврйой родины, а не для нотаря и на роковины. Мы повіли, што того уж неє нигде, абы давали роковины и коблины и мы не будеме того робити, ани люде не мусят, бо нато ніт закона. Молоды взялися до роботы, посберали барже от вшиткых подписи и комитет выбрался до попа, но його не было дома. Так на 12 июня скликали людей до громадского дому. Комитет ходил на два заводы до попа, но його не нашол. Собрание єдноголосно рішило, кромі єдного рыхтаря, абы не робити больше роковины и корлины. Там зволили 4-ро членный комитет, котрый 16 июня пішол до Пряшева ку епископу. Правда, же епископ хотіл ище захранити стары порядкы, але уступил, бо комитет стоял на свойом. Так епископ принял скаргу и требование народа.


Орябинскы діти при свойой нижньой школі в 1927 року, со своим учительом.

В том самом часі, як комитет был у бискупа, а начальник покликал пару приятельох до свойой канцелярии, и там с ними школу тримал и покарал их по 100 корун и по 6 дней арешту, але потом арешт был отпущеный, под условием доброго захованяся на будуще. Инквизиция продолжалася дальше. На 4 июля достали зме позволение ставитися в Старой Любовни ку начальнику. О 8 год. рано поставили мы ся на час, нас семох американов. Начальник поводился так, як бы найвекшых збойникох мал перед собом. Мене покликал найперше, бо за мене уж знали, же я был на сельском собранию, же яко американец, я там не мал права быти.

Я повідам, што я ся там не вламал. Двери были отворены на стежа, ишли вшиткы, то и я ишол. Слова я там ке мал. Послі долгых вопросов зажадал от мене пашпорт. Як уж паршпорт мал в руках, то аж подокочил з радости, што уж мя мат, же мушу идти до асентерунку и два рокы служити при гойску. А мой пашпорт затримал, же я “збеглец” от войска. Повідал, што моє американске обчанство не стоит нич, бо я рожденый в Орябині. И мому товаришови Медвецкому тоже добрі надал, бо ани он не был при войску, и не был в асентерунку, бо он не был американскым обчанином. Начальник тримал с нами американцами школу цілый день, аж до 8 годины в вечер. Єден, што не принюс свой пашпорт с собом был покараный на 60 корун, што такой там заплатил. Мой пашпорт мі не вернул и начал по приятельскы ся до нас относити при конци, бо цілый день на нас крявчал, як на криминальников. Начал до нас усміхатися и перепрашати, же он мусіл с нами так робити, абы вызнати нас, ци мы акурат такы завзяты за нашу правду. На остатку нам признал, жебы хоц в каждом селі было 3 або 4 такых завзятых хлопов, як мы, то бы можна завести в цілой державі ліпший порядок, и уряд бы наш народ инакше респектувал.

Мы были освобождены от начальника. Выйдеме на улицу. Яке наше было преквапеня, же на улици полно народа, а то были самы орябинцы, што пришли за нами, же чом мы так долго затриманы у начальника. То были нашы приятели, так зме ишли вшиткы разом домів. Правда, весело зме ишли, раз про єдно, што мы с начальником окончили справу на наше добро, а по друге, с нами было так много приятелей, котры цінили нашу для них помочь. Весело співаючи по дорозі мы пришли домів.

В селі мы остали ждати судового призыву, котрый нам был назначеный на 5 августа, о 8 год. рано. Мы, а и нашы ворогы, пришли вшиткы на час.

Поставали зме перед судцу, словацкого роду из Моравы. Мы поздравили го с добрым раном и он нас приємно принял и сейчас приступил до свойой роботы. Найперше прочитал скаргу на нас, в котрой нас обвинено за нарушение в набожной процессии на Вознесение, и ся просит, ци признаємеся выноваты.

Мы єдноголосно отповіли, же ніт.

За першого свідка позвал наперед нашого нотара пана Рачицу, штобы он повіл, як то было. А нотар не хоче бесідувати, лем просит судцу, же он бы хотіл с ним приватно поговорити.

Судца просится, же чом приватно: “Ци ты ся боиш правду сказати перед оскаржеными молодцами?”, — звідался судца.

— Так, — отповіл нотарь.

— Оскаржены — говорит судца, — мают право почути, яка скарга против них, инакше их не можно судити ани карати.

Так нотарь мусіл скаргу говорити при нашой притомности. Говорил, што мы нарушили людей в процессии, а и його лично.

— А где вы в процессии находилися — при переді, ци при заді? — звідуєся судца.

— При переді, при пану превелебному, — говорит нотарь.

— А чым лично вы были нарушены?

— Они співали!

— А яку співали?

— Походову!

— Як далеко тоты молодцы были и кілько их там было?

— Они были о 400 або 500 кроках, а было их осмох.

— А колько вас в процессии было?

— Высше 800 людей.

— И вы в процессии співали?

— Співали набожны пісни.

— И вы мі скажете, же тых осмох молодцов в пятсто кроках от вас переспівали тых осемсто людей?

— Та так, — повідат нотарь.

Судца усміхнулся и говорит:

— Як видно, то у тых молодцов добры голосы.

Вшиткы присутны в суді на голос розсміялися.

— Але они ище и пискали, — додає нотарь, — и они до церкви не ходят, и перед крижом капелюхы не познамали, ани не крестилися перед церквом.

Судца повідат, што тото не мушено робити, и му повіл, што он не годен нотарский гонор мати, же то всьо, што он говорит, то говорит як найглупший, остатный неграмотный в Орябині. Уж он мал за своє дост.

Другым свідком был наш рыхтарь Ваньо Ярембинский. Но так, як меже оскаржеными был другий Ваньо Ярембинский, то судца ся просит, ци они двоме сут даяка собі родина. Рыхтарь гварит, же єст родина, же оскарженый Ваньо Ярембинский єст брата сын.

Судца му сказал, же против свойой родины он не мусит свідчити и показал му двері, же може идти гет. Рыхтарь не свідчил. Третий свідок был наш священник. Судца ся го просит, же як он был ображеный? А священник отповідат, же он не был ображеный, же он кончил (пильнувал) свою роботу. Он то повіл, бо чул, яку науку достал нотарь, то бы было стыдно и йому таку науку достати. Он повіл правду, же он нас не виділ, ани нашого співу не чул.


Jarabina Vacation
Єдносельчане орябинці выпроваджают нас семох америкаков послі вакаций назад до Америкы в 1927 року. (Фото Н. Лайчака).

Четвертым свідком был Петро Миньчик. Он тоже неправду говорил, то был “высповіданый” судцом. Пятого свідка, Михаила Стренк, судца просится, ци и он был ображеный, як ишол в процессии зо заду. Он повіл, же не был ображеный. Он провадил за ручку своє дівча, то ишол за вшиткыма на самом заді, бо дівча не могло быстро идти.

— Но то як ты не был ображеный, што-с ишол на самом заді и был єс дуже ближе тых молодцов от вшиткых другых, а нотарь што ишол на самом переді, был ображеный.

То не чул єс тых молодцов співати, — звідуєся судца.

— Ніт, — отповідат Стренк.

— А што? Ты глухий, звідуєся судца.

— Я так добрі чую, як и наш пан нотарь, и пан отец превелебный, а може ище ліпше.

Судца розсміялся и гварит, же хоц лем єден правду повіл и казал всім забератися домів и подобны скаргы в суд не приносити.

Но свідкы начали протестовати, же они мают понаниманы фурманкы, то кто им их кельчик вынадгородит.

Судца им пояснил, што тоты молодцы были признаны невинными, а невинны не можут платити. Напротив, вы ту пришли с ними, и вы бы мали поплатити кельчикы тым молодцам. Они теперь мают вас право окаржити за образу их чести.

И мы послали скаргу против нашого нотаря до Святого Миклюша с 60 подписями из Литмановы и Орябины. То нотарь стратил свою службу нотарску, а наш рыхтарь был зміненый, а отец духовный был переселеный с Орябины на инший приход.

Мой отец был тоже обжалованый, же дозволял в свойом домі згромаджанья людей без дозволения громады. Но мой няньо были нездравы, то я ишол на окрестный уряд заступати мого няня, а и зато, што тота скарга и справа тычится веце мене, як няня. Начальник принял мене за няня, а там был присутный наш рыхтарь.

Начальник просится, якы має напротив мене доказы, а он отповідат, же люде повідают, же им повідают, же у Лайчаков отбываются народны згромаджинья.

На тото я отповіл, што то правда, што люде приходят до нашого дому, але не на наряды, а на нащиву мене так, як я ту пришол по 18 роках нащивити село. Многы люде мают свою родину в Америкі, кумов, приятелей, то каждый бы хотіл дашто довідатися о своих там в Нью Йорку.

Начальник добрі тогды высповідал нашого орябинского рыхтаря, што тых безподстваных доноров и скарг уж задуже, и як ище раз приде с таком скаргом, то го обрече на штраф и другу кару.

Так нашы вакации 8 американцов в Орябині затяглися 5 місяиов. То зме мали добру школу, бо зме не были такы боячы, як перше, бо зме виділи, як во світі люде жиют. Тоты приключения часто нам припоминаются, бо их не так легко забыти. Знаме, же и нашы свідкы мали ище ліпшу школу от нас, и ище ліпше памятают нашы вакации в Орябині.

С тых моих вакацийных товаришов всі жиют, лем Михаил Янищик помер, най му буде наша американска земля пером.


—————o—————

Дальше я бы любил написати за теперішне моє и мойой жены житья.

Мы уж 5 роков на пенсии. Уж минуло 2 рокы в декабрю 1961 року, як жиєме в нашом прекрасном и любимом Американском Лемко-Парку. Гев житья инакше, як в Бруклині, где мы прожили 26 роков. Гев єст загорода с 11 будовами, векшыми и меньшыми. Землі єст около 130 акров, два яркы, на єдном єст зробленый купальный басейн (выр) на літо. В Парку сут лукы и яблоньовый сад. Где обидва яркы ся зливают, єст векше озеро, на котром сут чолны с веслами для забавы, кто хоче, може ся повозити по озері, або и рыбы собі ловити, бо их єст много. Ту єст превосходне місце на вакации, бо місце єст, на 160 гостей, чисты постели, велика галя на танец и єдна меньша при реставранті на гостины. Про молодых єст “бейсбол фильд”, “теннис фильд”, “бескет балл”, и другы, а про малы діти колысанкы, вішалькы, дзіргалькы, слизгавкы и др. И про старшых, што сут уж на пенсии єст місце на постоянне житья. Єст місце про вдовцов, вдовы и про пару мужа зо женом, так як и я и другы гев жиют.

Я прошу тых моих краянох, котры ище ту не были: не бесідуйте нич против нашого Парку, што ворогы нашы бесідуют, а придте перше видіти го на власны свои очы. Мы уж гев дотеперь организовали собі отділ до Лемко-Союза и маме 70 членов, а молоды мают в свойом отділі высше 90 членов. То єст прогресс за короткий час. Сут и нашы орябинці членами и Лемко-Союза и шергольдерами Лемко-Парку, а буде их ище веце старых и молодшых.

То я прошу Вас придти и приступити к нам. Не майте жадного страху, же тоты люде, што тоту сполечность зачинали и єй дальше провадят, же сут страшны люде або чужы люде. То сут нашы братья, такы як и вы або я, и працуют за добро всіх нас так щиро, же лем тогды повірите, як ся на власны очы преконате.


Николай М. Лайчак,
Лемко Парк, Н. И.



[BACK]