Новомодный Лемко — 'Старый Дідо'
Написал Старый Дідо из Аризоны

Была літушня пора, місяц июль. Солнце гріло горяче, а же была неділя пополудни, господаре порозходилися группами по три и більше, попод громадными дубами. Єден из них бере газету читати, а другы слухают, выпускаючи клубы, дыму, словно с коминов.

Недалеко стояла деревяна хижа из шваль, то єсть тесаного дерева, свіжо обілена вапном. При стіні на лавці с тінистой стороны сидит уж в роках жена. При боку пестится хлопец, котрому доходит пятнадцетый рок житья. Мати того сына, котрому на имя Гриц, чогоси засмучена. Смутно робилося Грицови, же мама невесела, — одозвался:

— Мамо, я хочу до Америкы...

Мати поглянула на нього зачудувано: “Што ты сниєш?”

— Ніт, мамо, не снию, а на правду іду. На другий місяц ідут штырі хлопці, и я хочу идти с ними.

— Знам, же ідут, — отозвалася мама, але они уж в роках, а ты ище пастух. — Што бы ты робил в Америці?

— А мам там брата, он мі поможе. Вы може не хочете, жебы мя до войска взяли? Я ту не мам што робити, а пастухом не буду аж до смерти. Старшому брату дали сте вшитко, вшитко йому записали. А што я буду мати от вас? Ци днеска, ци заран, а мушено вынестися от вас. Теперь мам случайность, и буде нас меньше коштувало. Тоты хлопці уж вынашли проводира, котрый доставит нас за границу, аж до Німецчины. Каждый заплатит по десять риньскых. Я мам зложено штоси гроша, не правда, мамо?

— Єсть, Грицу, — пригорнула мама Грица до себе, а слезы цюрком потекли єй с очей. — Єсть, за то, што-с носил мітлы на продай, а и з грибов што-с сберал, штоси єсть. Я тобі каждый грайцар заховала, я знала, же тобі даколи треба буде на дорогу. Вшиткого наскладалося двастодевятдесять риньскых. Але ты ліпше ище забудь за тоту подорожь, подождий ище пару роков. Дітино моя, послухай мене... и зауважыл слезы в очах.

— Што вы ту выдудуєте? Стара, чого твои очы мокры?

— Гриц, хоче идти с другыма хлопцями до Америкы.

— Ище, што! Такий смаркач. Тілько, што ся навчил пастухом быти и уж ся так наробил?

— Не идешь нигде, — заявил остро отец.

— А што вы ту про мене мате? Што мене от вас жде?, — озвался в свойой обороні Гриці и смотріл просто в очы отцу. — Ци вы бы хотіли, жебы-м ходил на поле, як тот Андрусь. Йому уж 35 літ, а все ище пастухом.

— Бо он нема доброго розуму, — озвался отец.

— И я не буду мати розума, як мі заперечите тоту дорогу. Я не прошу вас о грошы. Вы скыбку земли мі не оставили на мою будучность. Ци вы даколи подумали о том, же перше, або познійше я мушу сам братися до свого житья? — одозвался за собом Гриц.

— Ніт, Грицу, николи я не забывам за тебе, але ты ище за молодый.

— И я му тото повідам, — одозвалася мама.

— Але я постановил теперь идти, бо мам добру случайность идти с другыми. И піду. Мамо, дайте мі 50 риньскых, мусиме заплатити за проводника.

— Олена посмотріла на мужа и гварит:

Штефане, што зробиме?

— Така воля його и така воля Божа. Єден уж там пішол, то и Гриц, коли-товды мусит идти. Дай му грошы, бо то його. Барз мі жаль, же выховали сме діти, а не маме для них обеспечинья ту на родной земли...

Вынесла Олена 50 риньскых, завязала до хустинкы и отдала Грицови:

— Най тя Бог провадит в счасливу дорогу!..

Гриц отышол с грошами к другым хлопцям, котры вели переговоры с проводником. А то был поляк от Ясла.

Старший сын был с худобом на поли, бо лем в неділю Гриц был свободный от пасвиска. Коли пригнал худобу с поля, довідался от мамы новину, што Гриц иде до Америкы. Не было му дивно, ани дуже жаль, бо то значило, што он остає газдом на отцовском грунті. Решта уж пішли глядати свого счастья по світі.

Минуло лем пару дней от неділі, бо в вівторок настала переміна в Стефановой хижі. Мама плаче. Отцу єдна слеза за другом падают на землю. Лем часами оботре очы рукавом, хоче скрытися от плачу.

Старший сын запряг коня до воза, до драбинок шмарил соломы, бо брал и другых хлопців, што опущали свои хижы, свои родины, свои поля, и тоты веселы горы и потокы. Ластівкы снуются понад головами, як бы и они хотіли прощатися с подростками, с котрыми они родилися под єдком стріхом. Но им не потребно выходити с свого села, они обезпечены на будучность. Гриц тримался твердо, но теперь прослезился и гірко заплакал, бо уж певный, же не увидит больше в житью свого няня и маму, брата и стареньку хижину. Зашол он в стайню погласкати кажду корову, бо уж не буде их гнати на пасвиско. Обцілувавши родичов по руках и устах, просил их благословеньства. Попращался с братом, просил го, абы шанувал родичов и выскочил на воз. Ище раз оглянулся на оставшу родину, на хижу и сад и закрыл очы руками. Воз покотился дорогом, на котрый присідали и другы молоды хлопці, што оставляли свои любимы родины напевно на вікы.

Всі хлопці думали єдно: остатный раз видят своє родне село, свою церковцю, с котром так много связано смутных и веселых воспоминаний. Вода быстро спішила за возом, якбы хотіла догнати тых хлопцей, котры в ней купалися, и котрых она тримала в добром здоровю.

За дві годины всі были в Яслі на станции. Ту встрітил их проводник. Он всунул каждому в руку билет и забрал их до почекальни, где им выяснил, што мают робити. Каждый мал свою, призначену му роботу. Не вольно им было стояти вкупі, бо шандаре бы зауважыли, же они утічут зо свого краю.

Єден из тых пятьох хлопцов, был сусід Грица, Штефан. Йому было уж 17 літ. А Грицови доходило 15 літ. Скоро началося змеркати, проводник повідомил, же о впол годины потяг буде ту. Хлопці выходили, але лем по єдному, бо билет каждый мал при собі. Проводник тоже сіл на потяг. На потягу он поділил всіх по сідлах. Билеты были добры аж до Осьвенцима.

Потяг спішит, часто чути, як керовщик, острым сигналом потігат. Голос прорізує широкыми долинами. Везутся лемкы, ліпше діти лемковскы, до чужого краю. О пару годин потяг приблизился до станции Осьвенцим. Проводник дал вшиткым хлопцям сигнал, што мают робити. Лем што потяг почал звольняти, як проводник и ціла його группа поскакали с потягу, коли он ище не дотер до станции. Проводник забрал цілу группу в другу сторону до мурованого будинку. Ту другий хлоп коротко побесідувал с ним, видно по босіді, поляк, а може німец. Послі того проводник звернулся к хлопцям, подал всім руку и пожелал счастливой дорогы. “Тен хлоп, тераз вас забьеже” — рюк до хлопцов остатне слово, а сам пропал в дверях.

Другий проводник мал вшиткы имена пописаны. Купил хлопцям істи и выпити. Он покликал хлопцов за собом. Ишли вшиткы тихо по полю, через воду, и малый ліс, аж пришли до німецкого краю. Ту проводник покупил билеты про каждого аж до Бремен, где мали сідати на шифу. Он посадил всіх на потяг, и як попередный, пожелел доброго успіха. При том подал информацию, што ту уж их никто не буде безпокоити. А в Бремен знов вас встрітит проводник.

Потяг рушил. Хлопці вшиткы посідали разом. На вшиткых портченята ище были мокры, як переходили через воду. Но радость уж была велика, бо не было страху, же их дакто заверне.

Меже хлопцями началися нарады. Бесідували о вшитком, о мамі, няню братах и сестрах, о селі и Америкі, котра як зачарувана приповідка, представлялася в мыслях молодых голов. Им виділося, як будут робити, получати “пейду”, як будут начинати богате житья. Другы зас представляли собі, як они будут витатися з родином и краянами. Вшиткы бавилися фантазиом будучности, лем єден Гриц чогоси смутный. Он не певный, ци добре зробил и охватил го якысий жаль. “А як не дадут мі роботу в Америкі, што тогды?” — думал Гриц. Другы хлопці уж начали дримати, лем Гриц смотріл через окна. Не виділ нич, бо ночь темна, лем час до часу минали стопы, но спати не мог, то их рахувал.

Аж о третьей по обіді потяг пригримал до Бремен. Народ сходит с потягу и спішит сміло в свою сторону бо знає, где иде. А нашы хлопцы, як ягнята, поволи идут, озераются. Свойой тіни боятся. Подышол к ним незнакомый и просится “пановье?” Хлопці остановилися, а он начал имена читати. Хлопці весело отповідали свои имена, рады, же суть на доброй дорозі. По крутых улицях запровадил хлопцов до 4-поверховой будовы, где умістил их на ночлег. На шифу им треба было ище ждати три дны. В будові была канцелярия, откаль вшиткы хлопці послали телеграммы домов по грошы. На другий день грошы пришли, но проводника уж больше никто не виділ. Опіку над хлопцями взял агент от пароходной компании.

Коли пришіол час сідати на шифу, там припровадили много такых групп. Шифа была велика и заполнена народом. Каждый из хлопцов хворіл на морю. За сім дней они были в Нью Йорку. В “Касегарді”, котру звычайным языком называли “чистилищом”, хлопцов охватил страх. Ту они мусят розходитися. Єден до Нью Йорк штату, другий до Пеннсильвании, ище иншы инде, каждый к своим знакомым. Меже тыми хлопцями был и я. Мы ишли до Пеннсильвании, а Штефан, сусід Грица, до Юнкерс, Н. Й. Коли мы ся росходили, подали сой рукы и прибіцяли, же будеме до себе писати. Мы сой прирекли, же наша любовь до свого села, до свойой бесіды и обычайов, николи не выгасне. Он пішол в єдну сторону, а мы в другу.

В Нью Йорку знов посадили нас на потяг. Здавалося нам, што мы уж в самом царстві. Видиме, люде позерают по нас, знают, што мы емигранты. По шестьгодинной ізді, потяг стал в єдном майнерском місточку. Ту кондуктор нас выпровадил из потягу. Начинаме розглядатися за знакомыма. Ніт никого. Місто освічено пречудным світлом, як в день, люде ходят чистенько посбераны.

Мой друг Гриц повідат: “Грошей ище кус маме, але як купиме дашто істи, як не знаме слова по-американскы”. Голод нагнал нас до пекарні, взяли хліб и высыпали вшиткы грошы на бару, абы собі отрахували, сколько им припадат.

Жена познала, же мы “гриноре”, погласкала нас по лици и отсунула грошы. Дала нам знати, же не хоче платы. Мы мали ище тогды таку привычку, же за подарунок треба ся красно вклонити. Так мы оба познимали капелюхы и низко поклонилися.

Як раз по хліб пришла єдна жена. Отразу познала нас, же мы лемкы и озвалася просто по нашому: “Ци вы лемкы?” Нам здавалося, якбы нам сонце засвітило. Но из бесіды мы довідалися, же мы ище далеко от той части города, где наша родина. Она выпровадила нас на “трамвай” и послала нас в тоту часть города. Мы сідили с хлібом в руках. Люде призералися на нас. Гдекотры усміхалися.

О полтора годины знов кондуктор зогнал нас с “трамваю”. Мы зынгли в темну ночь, незнати, где ся обернута. Американскы хлопці начали до нас угльом метати. Ходиме вперед и взад. Ту не місто а майнерске село. Было уж близко полночи. Гриц начал плакати: “Ой Боже, где мы ся подіеме”. Ишли двоє молодых люди и зауважили, же Гриц плаче. Стали и зас по-лемковскы ся звідали, кого глядате. Мы зас попали в радость, же нашли зме своих люди в таку прикру годину.

— Идеме с краю. Я мам родину, — выименувал єй имя, — а и он, — показал на мене, — має брата.

Обоє молоды усміхнулися и повідают: “Подьте с нами.” Мы пішли. О пару минут мы были при своих. Гриц при родині, а я при браті. Брат уж спал. На наш шум в дверях, он встал, його жена и их діти. Вшиткы розоспаны и перестрашены, што ся стало.

До поздной ночы ишли розговоры. Брат казал жені нагріти воды. Мушено было выкупатися. По тыждньови Гриц достал роботу на “брессі”, где чистили угля. Робота была барз нечиста, бо чорный порох закурил твар и очы. На девять годин Гриц мал 1 доллара. До того американскы хлопці хотіли выпробувати го, и все по роботі обливали го водом змішаном з угляным порохом. Гриц приходил домів мокрый и чорный, як мазь. Аж брат мусіл скаржити в компании, што Грицови робят неприятны збыткы. Але Гриц скоро розпознался при парафии, начал ходити до хору, брати участь в театральных выступлениях и то с тяжкыма ролями. Часто писал до родичов и часами высылал пару долларов.

Но он не забыл за свого сусіда в Юнкерс, Н. Й. Стефан отписувал му до рока и дальше, но замітно было, што он мінят правопись, його слова и мысли ставали все меньше понятными. Гриц просил, што ся с ним стало. С часом приятельство стало холодніти, уж перестали до себе писати, лем только, што ище обмінялися рождественскыма карточками.


*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*
*

С того часу минули многы рокы. Ище много молодых хлопцов пришло с Лемковского краю до Америкы. Они пришли уж до такой силы што в Америкі организували свою культурно-просвітительну организацию Лемко-Союз. Єдного року Гриц был выбраный делегатом на Съізд Лемко-Союза в Юнкерс, Н. Й. Раз по засіданню пустился отнайти свого сусіда Штефана.

Свойом автомашином йому недолго взяло найти дом, где жил Штефан и його фамилия. Гриц зазвонил. Вышла к двери жена.

— Ци ту мешкат, Штефан такий и такий?

— Так єсть, то мой муж.

Можу ввойти!

Из середины дался чути голос: “Кто то такий?”

— Най пан скаже ваше имя, — просится жена.

— Гриц, такий и такий, — повідам.

— То кацап, москаль! — закричал Штефан. Пришол к дверям поглянути, но руку му не подал, як бы ся не знали.

Я му гварю:

— То не ты, Штефан?

— Ніт, то не я, я не москаль, а украинець, — и начался пястуком бити по грудях, як по бубни.

— Але ци можу вступити до твого дому, прошуся.

— Чому, ні, ходи...

Я вошол. Смотрю, по стінах повішаны баюсаты гетманы. Окна, подлога, стіны вшитко позвышиване, вшитко в синьо-жовтых кольорах аж не мило. Штефан носит голову в гору штивно, як на дручку. В куті висят якыси стары не выпраны шаравары, кудлата шапка, незграбна шаблюка.

По хвилі бесіды с ним, я познал, што он збаламученый в истории, йому здаєся, же вшитка знає, же ниякой Руси на світі не было, лем были украинці, украинскы гетьманы и Січ. И инше нич не буде лем тото, але треба всім стати назад козаками, гетьманами и прогнати из Січи большевиков. И настане новый світ, радше старый, який был 500 літ тому назад.

При отході Гриц ся го звідал:

— Што бы ти твой отец на то повіл, Штефане?

— Нич бы не повіл. Он такий кацап, як и ты.

Такы то суть люде, котры отреклися твойой родины, свого родного народа и свого родного краю. Пропасть им!


Старый Дідо



[BACK]