Житья Села Панкны — Василь П. Глива
Gliva
В. П. Глива

Предтым, як описати дашто за Панкну, хочу сказати к єдносельчанам, абы не удивлялися, єсли не всьо буде точно. Потому, што будучи 11 літным в 1914 г., то єсть в Перву Світову войну, где Панкна была майже меже фронтами и домы за домами горіли от австрийскых и русскых снарядов. В тот час я был тяжко раненый и ушол с русском армиом в тыл. В таком віку я не мог много понимати, а до того был совсім безграмотный. Коли я вернулся до родного села в 1921 году, то пожил там всього до 1928, бо тогды я был примушеный, як и тысячы краянов выіхати за океан глядати ліпшого житья для родины. До теперь я остал в Канаді. Так што видите, як долго я жил в родном мойом селі Панкной.

Село Панкна росположене меже двома горами Вирхньом, операвши до горы Магуры, а с другой стороны до Бортного. Долина села Панкны около 7 километров от Маластова до Баницкой границы, с 130, а може высше номерами. Дорога протягнена селом по направлению до Горлиц. Панкнянам приходилося іхати 16 километров на ярмакы до Горлиц, котры отбывалися каждого вторника. Со всіх сел нашого, а часто и с сусідных повітов приізжали люде на ярмакы, где с трудом мож было пройти по дорогі, не вспоминаючи о тротуарах. До Горлиц везли, почавше от деревины до найменьшого предмета доробка села.


Pankna
Село Панкна, повіт Горлицы, на Лемковині.

В єден прекрасный весняный день, на нижньом конци села поднялся шум. Ропа выбухла из земли. Люде с бочками, с відрами и всяком посудом кинулися наберати ропы, штобы было чым світити. Так и мойому няньови удалося взяти бочечку, котру скоро як привюз домів закопал в навозі.

Не долго было того дива и радости, бо польскы жандармы, як дикаре впали в дом и начали бити няня: “Ты русінье, где-с поділ ропу?” Позаберали у всіх ропу до капли и повыливали на поле. Місце выбуху оливы запечатали. Но выбух ропы повторялся пару раз. О том довідалися французы и закупили поле. Они уж знали, што робити. Недолго им то взяло, як сотками бочок начали возити ропу до Горлиц, а нашы панкняне лем позерали, як наша нафта попала французам.

Но то не першина. Взяти хоц бы и Ропицу Русску, теперь переименувану на Ропицу Горну, Санкову, Ропу и другы, там французскы копальни зрыли поля. Так знали вызыскати нашы поля и наш народ французы, а нашы паны не знали. Нашы богатства отдавали французам. Лісы закупили німцы и французы. Личны газдове на нижньом конці села, як у нас называют шолтысяне мали прекрасны лісы, а и поля не планны мали. А на вышньом конци села не было ани на опаль, треба было куповати. А там ріжных фруктов, ягод, дичины, грибов было немало. Но всьо то треба было везти, або нести до Горлиц, но и продати за безцін. Треба было не мало яєц або литру масла, абы купити литру ропы-карасины и сірников, або колач для діточок.

Pankna Church
Стара и нова церкви в селі Панкна,
пов. Горлиці.

Были газдове, котры могли утримати от 2 до 5 або 6 коров, пару волов и 1 або двох коней и овец от 4 до 8. А в осени соткы до тысяч баранов Рыхвальдчане скупували и гнали долов селом в напрямі Горлиц. Тоты ріжноколоровы бараны озывалися всіма голосами.

Но были газдове, котры жили далеко горше, мало, што не не так, як Амроз, лем же не ходили с дома в дом и с села в село. Вспомнувши за Амроза, котрый погиб на баницкой земли под лісом, виділ я його. Мой сусід В. Юра возил на санях навоз, где он увиділ мало што не совсім закуренного снігом человіка.

То был Амроз, котрого баничане хоронили в Кривой.

Но вернуся к бідноті. Мы не мали такого куска земли, абы не потребувала прогною, а где його взяти? Овес головный, а и тот не дорождался. Под ярец, картошку и жито потребный прогной. Так што приходилося жити майже при овсяном хлібі.

Картошка и капуста, до того ище и постов не бракувало. Так што-ж: капуста сурова, варена, варянка, кеселица, картошка печена, в лупах, очищена. Што дня ріжна іда с той самой уроды. С молоком навет хворый не сміл істи, а треба было брати позволение отца духовного. Но он сам кормил свині нашым хлібом. А то зато, што наш народ был задуже вірный, послушный и довірял тым духовникам и учителям украинцам, котры го здраджали.

Но были и богаты газдове, котрым жилося не зле. Было у нас десят американцов, котры не привезли до села жадной культуры. Не буду уж говорити за другых, а скажу за свого швагра Ф. Руссинка, котрый выкорыстувал людей на право и на ліво, брал от людей от 20 до 30 процентов от пожичок. У такых людей хватало совісти дерти людей немилосердно. Жаль, што наш, в ничом невинный народ, пострадал и был выселеный. Но не жаль тых американов, бо им так треба было.

Но як не єднако жили, но жили весело и в красивой природі. 5 километров села, а 2 километры сінокосного поля. В той містности майже всьо село мало часть або разом 4 або 6 газдов, где разом косили, а жены и дівчата зо співами грабали сіно. А што за прекрасный запах сінокоса — того не забыти, он остаєся, як во сні. А там, где косити невозможно, где заросло и меже березами, там уж грибов и всякых губ соберай, сколько хочешь, а и разных ягод не мало. Не можно позабыти лісковых оріхов, а там их таке множество.

Панкна мала дві церкви. Єдну высше 250 літ стару и єдну нову. На старой были вырізаны русскы написы, а не украинскы. Стара церковця уж была опасна для людей, но и замаленька. Потому поставили нову, окончена была перед I Світовом войном. Священник обслугувал три церкви: Панкну, Маластов и Ропицу Русску, а плебания была в Кривой. Священник Вышинский был старый декан, мал 12 священников под собом.

За священника Вышинского можу лем то сказати, як относился к народу. Не буду оповідати о том, што мі люде оповідали, а то што мі оповіл мой няньо. Няньо брали мене до Кривой до церкви, бо не могли забыти ненависти до нашого священника, бо його отношение к народу было нехристианске, он и послідню корову забрал бы от вас.

Коли моя мати померла, то няньо пішли до Маластова згодити похорон. Вышинский запросил 25 риньскых. Няньо повіл, же не може тилько дати.

— А ты газда, коровы машь!

— Мам дві, но як єдну продам, то діти останутся без молока...

— Мене твои діти не обходят, — сказал священник. — Продай корову, або мі єй приведь, я мушу мати заплачено.

— Я ани приводити, ани продавати коровы не буду. Иду до Горлиц и заявлю старості, же сам буду хоронити.

Отец духовный не своим голосом закричал:

— Идь-же домів, я там буду.

Так за пять риньскых похоронил. Так и я мал жаль в сердци, же так над мойом матерьом торговалися, бо сироті трудно забыти обиду людску.

Тот священник был убитый на постели. Я як раз іхал до Горлиц рано, то зышол єм видіти. У него был нож в груди и удареный был желізом по голові. Єдны люде плакали, жалували го, а другы говорили, што там йому дорога, надерся с нас не мало...

Образование стояло у нас на низком уровню. Много дітей не мали и понятия о школі. До них належал и я, и мой брат Михаил и сестра Марися. В 1913 году открылася читальня им. М. Качковского. Началися прозывкы между людьми, и появилася несчастна пропаганда, в котрой вели перед священникы и учителі. Я лично ничого не виділ и не чул украинского до того часу. Виділ я старинны вырізы, надписы в Горлицях на домах: “Русская”, и николи не “украинская”.

Так под натиском священников и учителей гдекотры съукраинизувалися. Перед тым поляк не сказал лем “русинье псье”, а не иначе. Не забуду николи кару, котру я заплатил 10 злотых за то, што взял воз сухого овса перед долгом слотом до стодолы в неділю.

На Николая жена взяла послідны яйця, продала и купила білой мукы, абы упечы кукелку для священника. Я як раз приіхал з ліса мокрый, перемученый и голодный, а ту двоє маленькых діточок плачут и повідают, што мама впекли колач, а не дают. Розломил я кукелку на двоє, дал дітям — ічте діти. Но зато от священника и його пару приятелей я уж мал зо своє. Я получил название “Москаль с під путья, безбожник” и т. д.

Треба вспомнути, што были и єсть нашы люде с незвычайно высокыми природными талантами, котры не мали николи ниякой школы.


Nadja
Лемковска учителька Надья Руссиняк в с. Панкной, жертва німецкого фашизма и украинскых бандеровцев.

Вот мой молодший брат Михаил ище за дітинства в 6-7 роках пас коровы, при чом выраблял такы предметы, потребны в господарстві, як бороны, плуг, воз, а навет будувал домы. Он стал майстром и учительом для другых. А што бы было, єсли бы держава помогла такым науком?

А вот такых не мало у нас. Пропадал талантливый, даровитый и трудолюбивый народ за польскых панов. Не мож проминути и нашу женщину, мать, котра часто уважалася, як раб, а она при воспитании дітей доказувала просто чудес. При дробных діточках, нераз в тяжи, она вставала надодньом, абы напечы и наварити, накормити стадо, подоіти коровы, почистити, приодіти діти, поставити на стол істи, помыти и взяти за рученята діти и идти с ними в поле до роботы.

А позно вечером, вернувшы с поля ручно змолола высушенного овса, або ярцу на вечерю на замішку, а на хліб на завтра. То не женщина, а герой. Такы у нас на Лемковщині женщины бывали.

А бывали ище курны домы, хоц уж дуже мало, где дым выходит на двері, або выгляды.

Были в селі и недорозуміния: єден другому заорал, закосил, поле с возом срізал. В такых случаях доходило до сварок, биток, комиссий и судов. А придут паны и обсудят, то кому-тому, а панам заплачено. Ты бідный газдо иди и продай корову, бо заплатити мушено.

Але так было не лем в Панкной, а по цілой нашой родной Лемковщині.




[BACK]