Село Липовец и Його История — Андрей Кирпан
Написал Андрей Кирпан


Andrew Kirpan
Андрей Кирпан,
Торонто, Онт., Канада

Село Липовец розвивалося на заход солнця, от його повітового міста Санока на Лемковині. Никто аккурат не може доказати, як оно основалося, бо никто не записувал того. Но устны передания, котры сохранилися до днеска говорят, што село было основане в 1640 року, то єсть, того року была побудувана церковь. Но ище перед тым, тут мали поселитися 12 родин из Пряшевщины. Они и село назвали “Липовец”, бо його поля были покрыты липами. Так што мойому родному селу Липовец давно минуло 400 роков. И што за дивна история: днеска коли я тото пишу, в 1958 року, в том мойом старинном селі зас жиє лем 12 родин. Они чуются больше очужеными днес, як чулися тоты 12 родин, котры там осілися 400 літ тому назад.

Єдным свідком, по котром люде познают днешный Липовец, то тота деревяна церковця, котра и до днес стоит. На єй датах люде сперечаются. Єдны повідают, што в том році церковь побудована, другы, што в том році, коли церковь была поправляна, коли єй было 255 роков. То бы значило, же церковь будувана на пняку ище в 1448 р. Но с 1703 року церковь никто не поправлял, бо не треба было. Дерево тверде, як кремень, аж ся блищит на солнци. Церковь побудована на скалі, то єй нич не шкодит.

Як нашы предкы поправляли тоту церковцю, то нашли под єй сподками лист, в котром было написано: “В лісі дерево стинаме, церковь Божу будуєме.” Записано 14 господаров. Розумієся, што напевно лем єден з них писати знал, и всіх подписал.

Церковь будувал мудрый будовничий. Зроблена по плану и красной лемковской архитектурі. Самому Николаю Николаєвичу ся полюбила, коли он у нас перебывал на квартирі. Його адъютант єй отмалювал, а я ся на то дивил. То было в 1915 року, в Першу Світову войну. Воєводу Николая Николаєвича я добре виділ. Был середнього росту, дост тугий, сивый, як сніг, и старый коло 70 роков мог мати. Мой няньо звідувалися адъютанта, чого малює церковь. Он отповіл, же тот малюнок церкви буде в Москві в музею, то и нашы внукы и правнукы будут видіти вашу церковь.

Дерево на церковь было всьо рубане, нигде пилы не было слідно. Там, где треба было пилов отрізати, было топором обрубане. Мала она три шувной формы турні, оббиты дробныма гонтами. На каждой турни трираменный крест.

В середині церковь была обліплена полотном, а по полотні малюнкы ружных святых. В церкви могло поміститися сто люда. Наоколо церкви был плот стародавный аж деси в 1908 року го змінили и там были похованы нашы предкы, а може и всі тоты, што ище тоту церковцю будували. Церковь служила красным отпочинком нашым тяжко працуючым селянам в неділю, и потужала их до дальшой роботы. Бо то не легке житья было в нашых горах за нашых часов, но як перед нами люде трудно жили, то лем можна додуматися.

Моє родне село Липовец было бідне, гористе, каменисте, неплодородне. Подобне было не лем моє село, але така ціла наша Лемковина. Нераз я чул, як от родичов и от нашых сусідов бесіду, же який чорт выдумал ту людям жити, таж ту лем волкам бывати, а не людям.

Школа ся зачала в Липовці аж в 1905 року. Перед тым лем трьох хлопов в селі знали читати и писати кромі дьяка. То был Ватралик, што пристал с Тыльовы до Липівця, Теодор Яворницкий и Теодор Кирпан, то мой няньо. Няньо научился читати и писати при войску. Они были уж цугсфирером при австрийской армии. То кому треба было лист написати до Америкы, то ишол до тых хлопів, або аж до Яслиск до жида, котрый за шустку написал, або прочитал лист, як му дал другу шустку. В нашом селі была школа гдеси давно, але учителя не было, а може не было и кому выстаратися за ним.

Нашы газдове ратували своє житья, кромі господаркы промыслом. Як уж поорали и посіяли, то по яри оставляли жены и решту родины дома пильнувати посіяного, а сами ишли до Дукли купити дві бочкы мази, то єсть, остатні отпадкы от оливы, котром газдове смарували деревяны возы. Бочка такой мази коштувала 5 риньскых, то є 10 корун австрийскых. Рідке и чорне называли ропа, а як додал до ней дві части воды и добрі вымішал, то ся зробило густе, як замішка. С тым товаром ходили по словаках и мадьярах и там продавали. Єдна літра коштувала 10 крайцаров. Але за грошы мы не любили продавати, лем за зерно, бо зерно вартало три разы тилько, як тых 10 грайцаров. Люде того дуже купували, бо мусіли. Як часом бракло того густого материалу, то мусілося продавати тото рідке без воды. Але тото люде не любили брати, кричали, же то ошуканство, же рідке водом розпущене. Тогды продавец перепрашал, же того густого забракло, але на другом селі он має тото густе, то зараз піде и довезе. Так он зышол за село, налял воды до бочкы, замішал и вернул з густом мазью, котра продавалася, як на чудо. По двох тыжднях такой возанкы газда вертал до Липівця с полном фуром зерна, пшениці, жита, кукурузы и фасолі. Так и коні утримал и сам ся переховал до новинкы.

По жнивах тото саме повторяли. Я так само ходил з няньом на тоты фурманкы. Раз зме пришли на ночь до єдного богатого газды за Перебышовом. Был то богатый газда з роду бачов. Мы виділи його великы подвіря, то зме знали, же буде мал місце переночувати, и коням што дати. За такий ночлег мы платили 5 літер мази. Кто переночувал мазяря, мал чым цілый рок воз смарувати.

Пришли мы до нього и просиме нас переночувати.

— В мене моя віра така, — говорит газда, же подорожного треба в дом приняти, — Я вас прийму и послужу вам с чым лем буду мог. Вы собі идте до хыжы, а мои сынове вашы коні выпряжут, накормят и напоят. А вы будьте спокойны, нич вам не пропаде. Я мам добрых псов, што будут доглядати ваше и моє майно...

Жені тот газда приказал зрыхтувати добру вечерю для нас, а сам гдеси вышол, але не надолго. Мы зараз знали, где он ходил, бо вынял с торбы палюнку и нас ище перед вечерьом добрі почестувал и сам выпил з нами. По вечері стал з няньом до бесіды:

— Слухайте, — говорил газда, — вы подорожный чловек, ходите світами и вшитко знате. Я так само дуже розумію и помагам людям в ріжных потребах и выпадках, але сам собі не можу помочы. Мам велике стадо овец, и штоси ся стало, барз мі овцы здышут, каждый день по 3 и по 4. Раджу, што можу, але нич не помагат. Прошу я вас, поможте мі в мойом несчастью, я знаю, же вы можете, бо вы світовый человік...

Няньо наразі не гварят нич, но потом начинают отказуватися, же они нич в том ділі не знают. Але газда не вірил, же знают, лем же не хотят му помочи.

Так няньо мушены были штоси робити, хоц не знали, жебы ся с хыжы с порядком спрятати. З рана встали, вышли за стодолу и назберали якогоси бадыля, травы и квітків и приказали му, жебы тото зіля высушил и курил тым зільом овцы в ночы о 12 годині за три дни, а до того, жебы шептал слова: “Най пропаде зараза, як тот дым!”

Дал нам газда рано ище добре сніданья з выпивком, и мы пішли собі з няньом в дальшу дорогу. Няньо дякували Богу, же ся вырвали из рук газдови-бачови.

На другий рок мы зас пришли з няньом до того села на ночь, але не до газды-бачы, бо зме ся бояли, же нас набьют. Але там, где зме ночували, люде нам росповіли, же йому овцы перестали здыхати, же якийси мазяр му добру пораду дал. Но але и йому донесли, што в селі єсть мазяр. Он за хвилю зо сынами пришол до того газды и з великом радостью забрал нас до себе, дякує и просит, чым може нам вынадгородити, же мы го так поратували...

Няньо гварит:

— Я не жадам нич, добрі, же помогло.

Он был барз ображеный, же мы до нього перше не пришли. Так он не пустил нас зо свого двора за три дни. Мы хочеме идти, а он нас не пустит.

— За вшитко тото, што в мене стратите, то будете мати заплачено, — сказал газда-бача.

И ани зме не виділи, коли нам товар з воза звалили, а наклали полный воз зерна:

— Заберте собі тото зерно домів и ся вернийте по свой товар и так підете дале, — повіл нам бача.

Мы так зробили. То было в 1914 року в апрілю, и мы мали в осени вертати назад, але выбухла война и наш товар там до днес стоит. Я там недалеко того села был уж потом, як єм дизентерувал от польского войска, але не знал єм, як ся село называт и не мог єм там быти.

Но до днеска мя удивлят вопрос, як вспомну о том, што тым овцам помогло, же веце не здыхали. Ци так моцно вірил в няньовы чары, ци аккурат няньо трафили на таке зіля, ци може выпало, як раз так, же тот сезон, в котром овцы здыхали, як раз тогды окончился, бо няньо нич не знали, але мусіли ворожити.

Тоты часы до 1914 року Липівчане называют золотыма часами. Бо хоц не вшиткы ходили з мазьом, але иншыма способами зарабляли, то ходили с цибульов, с деревяном посудом. Ходили на роботы, молотити, косити на Мадьяры, бо границі были отворены, то мог ходити, где кто хотіл. Так было за Австро-Угорской монархии. А по єй розвалі, як бы камінь в воду шмарил, ани руш заробити, ани за границу на роботы не пустят, ани на емиграцию до Америкы. Народ ся множит, землі стає меньше. Тогды начинатся злодійство дома, на поли и в лісі. А гуляти людям веце хотілося. Треба было вкрасти, штобы было о чом погуляти на весілях и забавах. Бывало и так, што на весілю было веце непрошеных, як прошеных. Тоты з оловянками и острыма ножами все были першы. Им всі другы весільны мусіли уступати с дорогы в танци. Єдного полицмана было мало, все мусіли парами ходити. Як ся руснакы побили, то полиция ся с тым тішила, же меньше их буде.

Остатный лист, як я мал с перед Другой Світовой войны, гдеси в 1938 року из свого села, то в ньом доносили, же уж до того доходит, же люде просят войны, абы тото бандитцтво прочистила. Або просили допущения даякой другой заразы. Так як настала война, то тоты “герои” розбишакы пішли з бандеровцями. И правда, же их розогнали по світу, але и они запричинили нашому народу и нашому селу велике горе.

До 1908 року Липівчане рахували себе руснаками и православными. За Юнию Люблинску нич не знали, бо старшы священникы им о том не повіли. Послідный русский священник в Липівци был Николай Волошинович. Помер в 1909 року. На його місце остал його зять Василь Кот из Чертежа, коло Санока. То был перший украинский поп в нашом селі. Вмісто православных начал выпоминати Асафата Кунцевича и католицку віру. Он был з русского села, сын русскых родителей, але достал німецку школу. Люде с ним ище лем зато были счастливы, же был женатый, то мусіл троха з украинством ся встрімувати, але тоты, што уж были самотны целибаты, то уж были яры украинскы фашисты. Они не дбали, як долго на селі ся утримают, бодай якнайвеце народу шкоды наробити.

В 1914 року, як хлопців брали на войну, тот поп закликал няня и повідат: “Біда, неє с кым службу правити. Пошлийте свого хлопця до мене, най го підъучу, може хоц вечерню буду мог с ним отправити.”

Поп мал на мысли мене.

Так я ся учил, стал дьяком, и был ним до 1929 року. Передо мном дьяком был мой старший брат, але мой брат кончил гимназию и консисторию, а я лем был самоук. Интеллигенции в Липівци не было, лем передовы сознательны газдове, котры могли засновати читальню и руководити аматорскым кружком. Помагал им в том учитель Иван Вацлавский и його брат Михаил. Сына старого попа Волошиновича Александра, мого брата Михаила Кирпана забрали до Талергофу, як москвофильов, а Иван Вацлавский помер в Вороблику, бо там был учительом. Його брат Михаил был учительом в Синяві, а по войні перешол до Чехословакии, где был школьным инспектором.

А Волошинович и брат, як повернули из Талергофу, то Волошинович так само перешол границу до Чехословакии и был в Михаловцах Шовга-бировом, а по нашому старостом и судьом. Он робил за двох урядников.

А брат подупал тяжко на здоровью в Талергофі, то пішол на операцию до Кракова, под час котрой помер. И так всім пришол конец, ани єден уж не жиє.

Волошинович был дуже добрый человік. Мы його называли “паничом”. Раз моя мама звідуются го: “Вы, паничу, учитеся на єгомостья?”

Он ся на то образил и повіл мамі, же он не буде за грайцар бабы сповідал, як його тато.

Под час мого дизертирства я часто до него заходил и он мі все помагал и вшиткым з нашого села помагал, кто до нього за помочом пришол. Был справедливым человіком и дуже любил свой народ. В Михаловском округі всі го знали и любили. Казали, же такого Савго Бирова ище нигда в Михаловцах не было, ани не буде. Он паньскы земли отберал, а бідным давал. То было в 1920 року, як я был коло Угеля при мадьярской граници и мене часто шандаре напастували и страшили, же мя передадут полякам, же я там не можу быти без жадных документов. И я раз задумал, же треба идти до “панича”, най мі даст пораду.

Зашол я до Михаловец и просто до суду, бо он там має быти. Была десята година рано. Хочу идти до середины, але коло двері стоит шандар и не хоче мя пустити. Каже, же о 12 годині можу видіти Совга-Бирова, й скоре не вольно.

— Што то значит, не вольно! Я хочу зараз його видіти, — домагался я.

Совга-Биров почул нашу голосну бесіду и ся звідує, кто там єсть.

Шандар повідат, же якийси человік хоче видіти пана главно служного, а не хоче послухати, же теперь не можна.

— А кто то єсть, привед го ту! — приказал судья.

Як мене увиділ, зараз по имени мя назвал и казал сідати, подал цигареткы:

— Кур и призерайся, што ся ту робит.

И ци єсть такий судья дагде, абы подчас росправы свого отца або навет брата пустил за тот стол, при котром он сам сидит? Я не думам, и то мі єсть до днес дивне, якы люде бывают на світі. Он не ганьбился адвокатов и урядников, што там были, же я простый хлоп в білых ногавках коло нього сиджу. Он ся тішил, же має свого человіка коло себе и може го видіти.

И так росправа за росправом переходит, а я ся на вшитко дивлю. Ту так видно, як в зеркалі, же котра сторона винувата.

Привюл шандар єдного цигана и циганку. Шандар цигана роскул, а урядник передає папір “паничови”. Он читат: “Вы ту оскаржены, же сте тому газдови куркы вкрали. Ци признаєтеся до вины?”

— Боже заваруй! Жебы мя поразило! Жебы-м свои діти не виділ!— Може дакто инший, але не я! — отповіл циган.

Але там были свідкы, што виділи, и видно было, же тоты цигане куркы покрали.

Судья дал циганови два тыждни арешту, а на мене оком кліпнул.

Я шепнул судьи, што я бы му веце дал, як два тыждни, но он отвітил, што таке право.

Пришла 12 година, судья повідат: “Идме на обід.” И идеме улицом, бо в Михаловцах лем єдна улица селом. Дост слизко было, бо то было в зимі, а ту с помеже будинків летит груда снігу просто судьи за карк, аж му капелюх злетіл. Я поднял му капелюх, смотриме, што ся стало, а там стоит паробок и дівка, били ся снігом, и дівка нехотячи кинула грудом на улицу. Совга-Биров собі нич с того не робил, бо повідат, же молоды и певно ся любят...

Вошли зме до реставрации, и ся мя звідує, што я буду істи.

— Я не знам, што ту дают. Я бы хотіл кеселиці и бобу, але може не мают, — повідам.

Дал мі папір, што на нім написано, што мают істи, але я нич не розумію, и думам собі, што я бы нич не хотіл, лем жебы мя ту не было.

Судья знал, же я ся в том не розумію, росказал мі тото дати, што и сам іл и потом всьо заплатил. Я лем сам єден простак там был а решту самы головны панове. Мі там цілком не было приємні с ними. Я воліл голодный дагде за углом почекати. А як зме кончили істи, повідам:

— Паничу, я пришол до вас о пораду. Шандаре мя безпокоят и хотят мя передати полякам...

Як зме вернули назад до судового будинку, он мі написал таке письмо, же мене не може никто без його позволінья рушити. Дал мі ище десятку на дорогу до дому.

Хотіл я тепер с Канады довідатися, ци он ище жиє, то я написал до товариша Грица, с котрым разом зме дизентерували, бо он там до днес остал, то мі отписал, же його сынове суть при уряді, то и через газету глядали го, то ся довідали, же помер в Ужгороді. Кто бы знал ліпше за нього, най бы дал знати. Такий человік вартат почтения и надгороды.

Уклад в нашом селі даколи был такий, што газда, як мал сына женити, то сам глядал жену сынови, в таком місци, где бы он мог як найвеце з ньом віна взяти. Такий газда мал або довг у жида, або зо 4 дівкы отдавати. Як не было такой в його селі, то он ишол на другы села, лем рюк сынови: “Ваню, зпрягай коні, зберся и поідеме!”

— Где поідеме? — озыватся Ваньо.

— Як то — где?! Та уже час ся ти женити, сыну. Я довідался, же там и там мают дівку и добре віно з ньом дают.

— Та я не знам тоту дівку!

— Ты будеш мал дост часу до смерти єй познати. Лем ся погвивай, абы нас дакто не спередил.

Знял Ваньо керпці, а обул боканьчы, тоты, што лем на неділю обувал. По дорозі няньо дає раду, як сын ма жену выберати, абы ся не ошукал:

— Ты лем смот, сыну, яка дівка, ци ма обі рукы и обі свои ногы, бо уж таке ся притрафило, што мало, што свого мала, то абы зме каліку домів не привели. А я зо старым побесідую.

Пришли до хижы и гварят:

— Та дай, Боже, добрый день!

— Та дай, Боже, дай и вам.

Привиталися и по палюнку послали, бо видят, же спросатаре пришли. Отец подышол ку дівці и гварит: “Спросатаре ту, умый ногы, позберайся.” Дівка вырыхтувалася, спросатаре за столом сидят, идят и пьют.

Закличте ту вашу дівку, най з нами выпье.

Пришла дівка, выпила и уж ся показало, яка з ней пиячка буде. По келишку, ани ся не зморщила. Выпила, як воду. Рукы и ногы має и то, дост грубы, буде чым ходити и чым робити. А лице, як ся подвяже, возме корали, та гарда буде, хоц бы чорт семеры керпці сходил, то таку пару не зобье до купы.

Так не єдного Ваня оженили. Ище як их поп в церкви заклял, то уж мусіли жити до смерти, бо иншого ратунку не было. Отец віно взял и пороздавал дівкам, а ты, сыну, газдуй, бо грунт на тебе записаный, абы-с нас гардой смерти доховал. А жені повічь, най ся не пхає ку пецу, бо ту ище мы газдове.

Чом в нашом селі 12, ци 14 газдов могли збудувати церковь, а 180 не могли? Там уж были цьвякы и трачы и дві громады людей — Липовец и Черемха, котры належат до єдной парафии, и так ся дусили тысяч людей в церковці, котра была збудувана лем на сто людей?

Я кладу вину на попов, котры там переходили. Бо они учены. Нераз пришли до села з вализком, може и порожньом, а побыл два, або три рокы в селі, и як змінял парафию, то треба было пять добрых фур, абы перевезли го на друге місце. И як он може народ учити. Як он бы тото робил, то на другу парафию перешол бы с том самом вализком, з яком пришол. Но и як такий поп мог заохотити и дати план, як нову церковь побудувати, як с того он жадной корысти не буде мал. Люде выдадут грошы на церковь, котра все в селі остане, а йому не будут мати што давати, то кто бы собі такой кривды хотіл. Хыбаль лем барз справедливый человік. До будовы церкви Липівчане забралися на пару заводов. Ище до І Світовой войны бискуп позволил зберати камінья з його ліса. Каждый газда мал привезти єден сяг каміня, то єсть 4 кубичны метры. Каміня звезено, але пришла І Світова война и так остало. По войні зас половина села было знищено, так каждый хотіл перше свою газдовку из ран выгоити. В 1929 року начали будувати нову церковь, але ниякых фондов на будову не было. Бискуп позволил каміня з ліса взяти, але будувати с нього не позволили. Писали и просили о камінь и о дерево. Але ниякы просьбы не помогли, хоц церковь была бы на нього записана. Війтом в тот час был Ваньо Гирила Мигалитчин. Розумный человік был хоц и слабо грамотный. Он прочитал письмо с забороном от бискупа, так селяне перешли на православие. На громадском собранию была выбрана делегация до Тылявы к православным, то был я и наш війт, о пораду. Послі того ціле село, лем бывший війт Данько Мац, ся не записал. Но то был тот самый, што думал, же нигда не помре, а в часі войны выдал німцям нашу лемковску молодежь на невольничы роботы.

На другу неділю поп довідался, што село переходит на православие, и што я и війт были делегатами. Приходжу до церкви, а поп злый, нервовый, кидат книжками, кадилом. Ледво зме утреню отслужили. Поп посберался до Службы, а я иду до нього, же хочу высповідатися, зберамся в далеку дорогу за море. Може ся даякий трафунок стати, не хотіл бы-м з гріхами на тамтот світ идти.

— То клякай.

Я приклякнул, и оповіл свои гріхы. При конци звідуєся, ци непригадую собі даякы гріхы. А я кажу, же не пригадую нич.

— Жалуєшь за гріхы?

— Жалую!

— Жалуєш, же ты бунтувал людей, абы перешли на православие?

— Ніт, того не жалую. Я тото не уважам за гріх.

— То я тобі не дам розгрішения.

— Як не дате, то не дате...

— Як ты підеш в дорогу з гріхами?

— Я гріхы выповіл и жалую за них.

Поп знял з мене епетрахиль и стал мене учити, яка православна віра єсть фальшива. Я тоже стал на ногы, бо уж коліна мя боліли. Нашы переговоры были долгы. В церкви ани єдной душы, вшыткы вышли на дворь.

По долгой бесіді он наново сіл и накрыл мя епетрахильом. Повторилася наново бесіда о жалю за гріхами. Я наново сказал, што за перевод людей на православие не жалую. Тогды он встал и сказал:

— То иди до чорта!

Я встал и вышол на двор. Люде мене обступили, бо гдекотры думали, же я так дуже гріхів мал. Поп вышол кадити на церковь перед службом, а в церкви ани живого духа. Он тогды стал в окні церкви и руком давал знак людям идти до церкви. Люде не рушалися. Тогды я сказал до людей: “Подьте всі до церкви, може то остатня служба буде в той церкви и може остатный раз з вами заспівам.” И так ся стало. Люде заполнили церковь, але то была остатня служба отправляна в той церкви от часу, як першых 14 газдов 400 літ тому назад отправили ту першу службу. То была и остатня моя исповідь. То была неділя 13 марта 1929 року. В понеділок я достал телеграмму, а во вторник я оставил свой дом и свою фамилию, и своє село Липовец, парафиян и дьяківство, горы Карпаты и Лемковину на вікы. Поп, котрый мя не розгрішил, назывался Евгений Кульчицкий, бывший талергофец, котрый там был забраный для шпионства меже лемками. Но и он тогды остатню службу отправил. Хворым пролежал сім років и помер.


—————o—————

Як я уж был в Канаді, то Липівчане збудували церковь православну и записали на громаду. Липівскы жены и дівчата любили свою нову церковь и красно єй приберали квітами, простый рай з ней зробили. Покупили образы и хоругви. Православный священник не лупил з народа скору, а служил за то, што народ му офірувал за його повинность.

Коли то увиділ бискуп, то начал сам будувати униатску церковь в Липівци с того самого каміня, с котрого Липівчанам не позволил, и дерева дал с ліса дост. Але до будовы потребны и грошы. Тогды священникы с сусідных сел пішли помеже своих парафиян пожичати грошы на будову церкви в Липівци. Як побудуєме красшу церковь, як православна, то люде ся вернут с православия и церковь заплатят, тогды мы вам грошы вернеме, — говорили они. И побудували красшу церковь, але Липівчане не пошмарили православия, бо повіли: “Мы маме свою власну церковь. Вы тримайте свою и мы будеме тримати свою. Ліпша своя хата, як чужа палата”.

Як виділ бискуп, же их робота даремна, так объявил, же приде сам посвятити церковь до Липівця. Кажде село мало придти до Липівця с процессиом. Там будут молитвы ся служити, абы Бог тых людей навернул из “безбожной” віры. На означеный день, не лем зо сусідных сел, але и с поза границі с Чертижного и з Габуры процессии были, але не помогло нич. Пришло 12 священников, всі торжественно отправляют, звонят и кадят. Але люде, котры пришли з их процессиями до Липівця, хотіли бы почути поганьской службы, так єдны перед другыми пхалися до православной церкви. Так што православна церковь была переполнена народом так, як бы єй посвящали. Як виділи Липівчане, же ся люде так тиснут до их церкви, то вышли с церкви, абы дати місця гостям из сусідных сел. Так торжество окончилося побідом православных, бо была полна церковь и коло церкви при штырьох священниках, а католицка церковь была пуста при дванадцетьох священниках и бискупі.

Послі того торжества в православной церкви оповідали люде Липівчанам, же они ище такой красной отправы нигда в житью не чули и в церкви ниякых злых духов не виділи.

Отец Кульчицкий, як мене остатный раз высповідал, захворіл и хворый лежал, то треба было сотрудника, бо ище остал ся им Данько Маца, а и Черемха до него належит. Бискуп сотрудника назначил, то уж Липовец має три церкви и трьох попов. По семох роках слабости отец парох помер, треба похоронити по христиански, але кто буде хоронил? Сам Данько Мац не похоронит, бо то не вмер там даякий бідный газда.

Похоронами занялися униатскы попы. Пришло их пятьох, а вірников штырьох: єден из Липівця, а трьох с Черемхы, бо то было в часі жнив и каждому робота на його поли важнійша. Але “погане” Липівчане, хоц их никто не просил на похорон, то сами пришли установилися двома рядами около покойного. Діти вышли зо школы и всі пришли на похорон. На похороні попы не могли ся перечудувати, же “погане” пришли до церкви показати честь покойному, свойому бывшому пароху. Барз им красно дякували и просили всіх на клебанию, где была приготовлена гостина для тых, што не пришли на похорон, хоц были вшиткы званны. Так закончился похорон остатнього священника Кульчицкого в Липівци. Най му будут Карпаты легкы.

С початку униатскы попы с православным были собі ворогами, а позднійше призвычаилися до себе, любилися, возилися разом в гості и жили согласно святому писанию “свой своя познавша”.

Я ту пишу лем за своє село, якы дивны в нім истории водилися, хоц то было єдно из послідных и в глухых лісах лемковске село.


—————o—————

По окончению Другой Світовой войны село Липовец было тяжко знищене. Но як по каждой войні, так и по той, каждый бы свою господарку поправил и привюл до порядку. Люде бы жили, як и перед тым. Але пришло переселение. Ціле село вышло до Львовской области, коло Золочева и там ся поселило. Лишилося 12 господарей, котры не хотіли переселитися, так они были насильно потом выкинены зо земли на заход Польшы и розкинены по єдной фамилии. Село остало пусте, заросло до непознания. Ани хиж, ани церкви, всьо полякы сусідных сел розобрали. На половині села пасут собі худобу, як пасли тых 14 газдов 400 роков тому назад. В пограничной стрефі дикы лісы. Жиют в них волкы и дикы свині, бо так нашы предкы повідали, же ту лем волкам жити, а не людям. И волкы выют так, як выли ище перед тым, коли тоты 12 лемковскы родины из Угорщины поселилися ту и назвали свою оселью Липівцом.


Торонто, Онт., Канада.



[BACK]