Наше Бортне — Фецко

Село Бортне, Горлицкого повіту, тягнеся аж 7 километров помеже высокы горы, с котрых точат свои воды гірскы потокы и потічкы. Кілька такых потічков зливаются в один поток и творят річку, котру звали Ростока.

Бортне отачают горы низшы и вышсшы — єсть их 7. Найвысша, то Ваткова; с одной стороны прикрыта густым лісом, а с другой, от стороны села, были пасвиска и меньшы або большы гущавины, буковы и сосновы. Другы горы, то Лептакы, Высокий Магурич, Джамирска Гора, Острый Верх и Корнута. Высокий Магурич с одной стороны был розкопаный: там бортнянскы каміняре копали землю, под котром находился найліпший в околици камінь на млинцы (жорна). Выкопану землю возили на тачках, сыпали долов гором. Той землі с бігом часу насыпали так много, што осталися горбкы, котры называли “высыпы.”

BartneStodivka

Гора Джамирка не мала в собі ничого интересного, за вынятком того, што там стояли два кресты на самой граници с Панкном. Тоты кресты Панкняне поставили за то, штобы, як казали, “зараза православия и кацапска не перешла из Бортного до них.” Но гора Корнута мала иншу историю. Она выріжнялася огромными скалами, котры стырчат высоко понад найвысшы дерева в лісі. Под тыми скалами мали быти схованы скарбы легендарного збуєцкого атамана Сипка из Мацины. То был славный лидер карпатскых опришков-збуйов, котрый бил польску шляхту и грабил панов, а заграблены скарбы ховал там в Корнуті.

Бортне числило понад 170 хыж. Сегодня осталася лем третья часть. Хижы были розставлены по обох сторонах рікы, як я выше сказал, на 7 километров. По обох сторонах села тяглися ровнолегло с селом газдівскы “стодівкы”, в котрых газдове от весны до поздной осени заперали худобу “през ніч и полудне”. Заперали там коровы, уці и козы. Худоба паслася ціпе літо на гірскых пасвисках. Стодівка, то просто стаєнка, побудувана з якого-будь дерева, покрыта кичками, без повалы с одном або двома комірками на листья, котре стелили под худобу; и плянтерцом, на котром спали пастухы.

Праві каждый газда мал дві такы стодівкы: по одной стороні села одну и по другой — другу. Каждого літа одна стодівка стояла пуста, бо по одной стороні косили траву, а по другой пасли худобу. Там, где пасли худобу, трава росла красше на друге літо, бо живина загноила пасвиско и там косили сіно, а худобу гнали на другу сторону, где гвони косили. Там где пасли худобу, звали “толока”, а зас там, где косили, то была “царина”. Як царину скосили и сіно звезли, тогды худобу перегнали с толокы до царины — на “отавник”. Тото массове переселение худобы отбывалося на першу “Матку Біжу” — День Успения Пресв. Богородицы. Поздно в осени, як пришли первы приморозкы, живину со стодівок зганяли до села.

А с дому ходили с худобом и на “през-день”: пастухы гнали худобу на цілый день, сами несли великы “меринди” и по торбі бандур, пекли бандурку и ріжны губы, а вечером приганяли худобу домой. Потом, як ставало все зимнійше, то лем уці и козы пущали, котры треба было добре пильнувати перед волками.

Дальше приходила прекрасна біла зима. Хижы были покрыты білыми шапками снігу, загаты так само обсыпаны снігом. Всяди сніг, як в скаскі.

Я в каждый погідный и морозный поранок смотріл при всході солнца на Высокий Магурич. Он блестіл в лучах солнца и выглядал, як зачаруваный.

В долгы зимовы вечеры отбывалися вечіркы. Там пряли вовну, лен, а притом устроювали ріжны смішны забавы, як “Жидкы до Палестины”, “Жид за вівсом” “Ассентерунок”, “Млинкы”, “Цигане”, и богато иншых. То были цілы представления. Весело и принятно сходили зимовы вечеры в нашом селі.

По зимі приходила прекрасна гірска весна. Земля покрывалася диваном зеленой травы и ріжнобарного квітья. Почорнілы от зимы букы покрывалися зеленым листьом. Ріжны квіты выростали в лучах весняного солнца. Росли білы сторчикы с сильным ароматичным запахом, по нашому званы “біла зозуля”. Заквитали черешни, котрых в Бортнім было дуже, біліли цвітом так, што даже в ночы было виднійше в селі. Спів птахів мішался с гівканьом и співом пастухів и дівчат, што собирали яфиры и грибы.

Ех, весело было колись на Лемковині! Хоц бідно было але весело. А теперь пустка. Хижы порозбераны, лем пецы осталися, но и пецы позарастают копривом и лободом. Церкви знищены, поля зарастают лісом, сады занедбаны, зо стодівок ани сліду. Як посмотришь, то сердце стискатся с жалю, и слезы сами тиснутся с очей.

Сусідне село Свіржова Русска было цілком зметене с лиця земли, лем церковь стара и кілька крестов и фигур камінных свідчат о том, же тут колись жили люде.

Але я не о том пишу, с чого-м хотіл зачати. Я хочу тут описати правдиву историю, як Бортнян-хлоп Семан Нецьо перехитріл пана-керовника школы Макуха.

Было то при конци весны 1935 року. Рано, ище солнце не зышло, ище срібна роса покрывала молоду зелену траву, як Семан Нецьо встал, умылся, змовил голосно молитву и вышол, покашлюючы, перед двери. Поспотріл на небо: Крас день буде гнес — подумал. Але зараз зморщилося меже очами, бо пригадал собі, же вчера війт назначил то везти пана керовника фуром до Горлиц.

— Холера! Поорал бы-м, а ту сбуду цілый день с тым гадом в Горлицах, ище и с коньом… Бодай го зва кровь зальяла!

Заклял Семан при том, затягея скоро кілька раз сильным дымом скрученого грубого папироса с “прасівкы”, плюнул на горючий конец “цигаря”, згасил го, а недокурок сховал до кишени камизелькы, и поліз на під по сіно коньови.

Дал коньови сіна за драбину и штуркнул го в бік:

— Наступься, зва кровь!

Повторил свою привычну клятву и пішол до хиж.

Сестра Анна палила в пецу. Семан был и єсть кавалером, а його сестры — стары дівкы.

— Мам гнес іхати с тым злодійом до Горлиц, а он, зва кровь, міг бы и на піше піти, або ровером, а не влечы хлопа с возом и коньом на цілый день в саму ярь, коли кажда година дорога.

— Так, так, міг бы, а ты бы-с гнеска приорал гній на бандуркы под Пасічным, — отповіла сестра.

— Піду го сбудити, — гварит Семан, бо он, зва кровь, буде гнил до полудня, а так як перше піду, то може скоре вернеся.

До школы было близко, якых 150 метров. Пан спал, Семан долго дуркал, аж пан ся отозвал:

— Кто там?

— Та я, — отрюк Семан, — ідеме до Горлиц?

Пан Здислав Макух зліз с лужка, подышол до окна и повіл Семанови, же за яку “годинку” он буде готовый, лем най Семан рыхтує “пожонднов фуре” и заіде перед школу.

Семан пошкоробался по голові, бо не мал нияк охоты іхати. Штоси впало му до мысли, бо повеселіл и вернулся до хижы.

— Чекай, гаде, дам я ти “пожонднов фуре”, аж тя зва кровь заліе, — засміялся Семан сам до себе.

— Но як, ідешь? — звідуєся сестра.

— Іду, отрюк Семан коротко.

— Но та ічь дашто.

Семан сіл коло стола, съіл хліба с маслом и сыра, попил свіжым, ище теплым молоком, а сестра приготовила му мериндю. Повтерал Семан баюсы и пішол збератися. Наділ стару полатану пацісныма латками гуню, втягнул на себе холошни подерты, в котрых вчера цілый день возил гній, вытяг из-за сусіка якеси старе шапчиско по черкесах с первой світовой войны и тым, што наперед, наділ на зад.

— Як ты ся позберал! Та де-ж так поідеш до Горлиц, як чудак? — гварит Анна.

А тобі який чорт до мого зберанья! — гаркнул Семан.

Анна рушила плечами и нич больше не рекла. Семан поліз під сусік и вытяг стары и барз подерты керпці и обулся. Потом выпхал перед хыжу віз, на котром вчера возил гній, меже гнийниці шмарил кус бандурняной натинты, яка лежала от гвони коло колешни, выпровадил коня и запряг до того воза. Ище взял повересло и окрутил коньови ногу от коліна аж по копыто.

Таком “брычком” Семан заіхал перед школу. Лишыл коня, а сам пішол до пана, повлікаючы ногами. Запукал до двери.

— Прошен, — отозвался пан Макух.

— Добрый день! — гварит Семан в дверях.

— Дзьень доб.... отрюк пан устами, полныма сніданья, и закашлялся. — Зараз іде.

Запер двери, але оком шмарил на Семанову униформу.

Тут хочу коротко описати пана Макуха. Был то человік низкого росту, чорнявый, округлого лиця, с малыми баюсками под носом и вылупястыма очами. Великий сторонник и бывший улан Пилсудского, он относился ворожо и погордливо к нашым людям. Раз в школі я нарисувал на зошыті Пилсудского. Он, як виділ, то поклепал мене по плечах и сказал: “Бардзо добрже нарисовалесь пана маршалка!” И хоц я мало знал, то и так перешол до другой кляссы. А другий хлопец, Николай Горбаль, нехотячы подер на стіні потрет Пилсудского, и за то, хоц як добри учился, то не перешол до другой кляссы.

Такий был пан Макух, котрый убраный в плащ и капелюх більш с краватком, вышол теперь зо школы и подышол к Семановому возови. Як зыркнул на віз, почервеніл, як бурак.

— Цо то значы? Який то вуз? — звернулся до Самана, котрый, опертый о віз скручал собі папиросу.

— Иншого воза не мам, — отповіл Семан.

— А где сідло? — кричал пан.

— Та сядьте собі ту, — показал Семан на купу натины меже дошками.... а як ніт, то я зараз зроблю.

Семан скочыл до плота, выдер дві дранкы и положыл впівперек воза.

— Як на том можна сидіти!— кричит пан.

— Можна, можна, — сказал лагідно Семан.

Положил на дранкы міх, в котром было кус сіна коньови, и каже:

— Прошу сідати.

Пан рад-не-рад сіл. Но посмотріл на коня и говорит:

— А чого вы “окренцілі” коньови ногу соломом?

— Бо го болит, — выкопытил си, зва кровь.... Теперь треба мі зливати квасном жентидом, а ище ліпше мочом, — объяснил Семан.

— Но вьо, малый!

Семан взял коня при писку и иде коло него долов селом. А пан на возі сиділ сам.

— Та вы чого не сідате? — рюк пан остро до Семана, — лем ведете коня, як корову.... Коли мы так заідеме до Горлиц?

— Заідеме, пане, заідеме, але поволи.... а я сідати не буду, бо кінь теперь ярує, то ледво лізе — такий слабый... Кониско, як робит, а не зожре вівса, то не полетит.

Кінь мал охоту летіти, але Семан тримал го сильно запыск. Так приіхали на малый беріжок, где возом зачало кус гнати по спадистой дорогі. Товды Семан скочыл ку кваниці, на котрой был завішеный деревляный “ключ” до гамуваня, и “зашляйфувал” модно, а сам летіл дрындом коло воза. Шляйфа скрипіла, Семан ся шпотал, бо онучы зачали на добри вылазити с керпци.

Люде смотрят и дусятся зо сміху. И пан то замітил:

— Цо ты собі, дурню, мыслиш? Варията с мене робиш? — крикнул гнівно.

— Та чого бы бы-м с пана мал варията робити? — удивился Семан. — А гамувати мушу, бо беріг. ... видите сами.

Кус дальше треба было зас іхати беріжком. Там Семан підпер плечами за кваницу и пхал віз с паном горі дорогом и голосно кричал:

— Вйо, гнядый, вйо!

Люде смотрят на тоту сцену и сміются. Пан на возі с червеного стался синій, потом побіліл зо злости и стыду, а так не вытримал, лем крикнул: “Ньех то шляк трафі”! — и скочыл с воза.

— Чекай ты, хаме, я тя научу! — погрозил пястьом Семанови, як уж был трохи дальше, и пішол скоро стежком на близшу дорогу до дому.

Семан навернул коня на дорогі, задоволеный, же не поіхал с паном ани пів километра. Засміялся и повіл сам до себе:

— А чорта мі зробишь, зва кровь.... На дітьох ся не помстишь бо их не мам, и сам тыж до школы не ходжу.

Пустил Семан коня, котрый теперь жвавым кроком полетіл до дому. Дома Семан зметал на віз плуг, колічка и борону, знял коньови с ногы повересла, а с себе знял “униформу” и вызулся.

— Та уж єс ся вернул? — гварит сестра.

— Та видиш, же уж, — отповіл Семан, — иду під Пасічне орати на бандуры, а и ноны три загоны на карпелі бы-м зорал …. вынесеш мі полуднувати.

Так розказал сестрі, а сам взял повідкы до рук и крикнул:

— Вйо, гнідый, бо уж пізно, зва кровь!

Фецко с під Высака,
Гери, Инд.


[BACK]