Народный поет Лемковщины А. И. Павлович

В 1955 року под редакциом И. С. Шлепецкого была издана в Пряшеві книга “избранных произведений” Александра И. Павловича. В сборнику И. С. Шлепецкого поміщены 134 поетичны творы А. И. Павловича, из них 60 такых, якы николи перед тым не были печатаны, и сохранились лем в рукописях до нашых дней. И. С. Шлепецкий собрал рукописи поета, якы мог найти по селах на Пряшевщиі, и часть их напечатал в свойом сборнику. Но он сам признає, што много творов А. И. Павловича, якы остались в рукописях, уж затратилось, бо от смерти поета минуло 55 роков, а то были рокы двох нищительных світовых войн, в котрых от огня и при частых евакуациях населения погибло много цінных забытков и памятников культуры нашого народа в Карпатах. Притом и И. С. Шлепецкий не опубликовал в свойой книгі всі рукописи поета, якы у него находятся.

Но и тоты рукописи, якы собрал и теперь в первый раз выпустил в світ И. С Шлепецкий, кидают цілком новый світ и на литературну діятельность А. И. Павловича и на историю лемковской литературы. Єсли до сего часу гдеякы нашы люде представляли собі, што лемковский народный язык стал языком литературы аж в 2-ом десятилітии нашого столітня, коли Ваньо Гунянка и И. Ю. Русенко в послідны рокы перед Первом світовом войном начали выдавати газету и Календари в народном языку, то теперь початкы лемковской литературы треба отсунути в перву половину XIX віка и признати А. И. Павловича отцом лемковского литературного языка.

В числі тых 60 поетичных творов Павловича, якы опубликовал по сохранившымся рукописям И. С. Шлепецкий, находятся не лем короткы вершы, но и цілы поемы, а самом замічательном из них єсть поема о панщизняном хлопі, або як поет называт його, ”панщарі”, “урбарском подданом”. Тота поема была написана А. И. Павловичем в 1847 року, т. є. коли в нашых Карпатах держалась ище панщина. То єсть правдива епопея из народного житья и написана она простым народным языком, якым говорил тогды наш народ на Лемковщині по обох сторонах Карпат.

И то єсть цілком оригинальный, самостоятельный твор нашого поета. В украинской литературі так само украинский народный язык стал языком литературы аж в первой половині XIX столітня. В истории украинской литературы тоты початкы ведут от “Енеиды” И. П. Котляревского. Но його поема была переробком в жартобливом тоні и смыслі (пародия) классичной поемы славного латинского поета Виргилия, и была оперта на подобной пародии русского поета Осипова (“Вергилиева Энеида, вывороченная наизнанку”). А наш поет пише свою поему цілком самостоятельно, просто из житья свого народа.

Интересна история той поемы. И. С. Шлепецкий в примічании к поемі говорит, што тота рукопись А. И. Павловича была найнена в Біловежі в мідяном горшку, уложенном под крестом на вежі церкви. Нашли єй при ремонті даху на церкви. Теперь рукопись хранится у настоятеля прихода о. Стефана Подгаєцкого. В заголовку поемы зазначено поетом: “Став бідного селянина — описание доли земледільца Русина в неуродных долинах Карпат, на угорской стороні, за часов урбарского подданства”. А при концу поемы сам А. И. Павлович дописал таке пояснение: “Сіи стихи сочинилъ Александр Павловичъ 1847 года, как клерикъ въ Комлошѣ у брата любезнаго живущи”.

Як видиме, свое пояснение А. И. Павлович дає в церковно-славянском языку, наближенном к русскому литературному языку, но в самой поемі он уживат постоянно народный язык, за вынятком тых рядков, в котрых передає слова панскых гайдуков и урядников. Они говорят шаришскым диалектом, сближенным к словацкому языку. Видно, так было и в реальной жизни: панскы урядникы, котры гнали бідных селян на панщину, были из пословаченных русинов.

Мы поміщаме в нашом Календарі поему А. И. Павловича о панщизняном селянині. Павлович писал народным языком, но уживал старый правопис с “ѣ“ и “ъ”. Тверды знакы мы пропущаме, а на місце “ѣ” ставиме “і”, бо так тоту букву у нас вымавляли.

В книгі И. С. Шлепецкого поміщены фотостаты урывков из гдеякых рукописей А. Павловича, то можеме точно провірити и правопис. Напримір, урывок из верша “Біловежска Сибила”:


“Добрый я газда былъ,
Покля ми няньо жилъ.
Як няня нестало,
Газдовство пропало,
Вшитко я смарнилъ.”

Як видиме, А. И. Павлович писал чисто такым народным лемковскым языком, якым мы теперь издаєме нашу газету “Карпатску Русь”, Календари и другу литературу. Он писал так, як говорили в Комлоші, в Свиднику и всяди на Маковиці, но маковицкий говор, то говор всего лемковского народа по обох сторонах Карпат.

Теперь можеме легко порозуміти, чому так много литературных творов А. И Павловича не было опубликовано давнійше в газетах, журналах, ни не издано отдільными книжками. Причина была тота, што наша интеллигенция стыдалася свого народного языка и глядала высшого, панского языка. В Пряшеві и Ужгороді пробовали писати языком наближенным к русскому литературному языку. А во Львові начали скоро переходити на украинский литературный язык, або трималися свого мішаного русско-украинского языка. Так для маковицкой народной поезии А. И. Павловича не было уж місця — она осталася в сиротстві, як и сам А. И. Павлович, и лежала десяткы, даже цілу сотку літ в рукописях.

А. И. Павлович писал и “высшым” языком, який был поширеный меже интеллигенциом. Так тоты вершы печатались в газетах, журналах и литературных альманахах в Ужгороді и во Львові. Редакторы часто перерабляли вершы А. И. Павловича на свое копыто, штобы допасувати их до языка своих изданий. А. И. Павлович не гнівался на то, лем ище сам просил их перерабляти вершы на язык тых изданий, єсли иначе не можут быти опубликованы. Он посылал свои вершы и А. Духновичу до Пряшева, котрый был в перепискі с Я. Головацкым, Дідицкым и другыми культурными діятелями во Львові. В одном письмі к Я. Головацкому в 1860 году А. Духнович писал: “Послал ко мні Александр Павлович стихи свои, чтоб переслать Вам, и се я посылаю их, и несколько моих. Вы, друзья, употребите что вам угодно будет, и поправляйте по вашому вкусу и знанию”. Сам А. Духнович высоко цінил поетичный талант А. И. Павловича. В иншом письмі Я. Головацкому он называт приходника в Біловежі А. Павловича “славным ритмистом”, то єсть славным поетом.


.—————————.

А. Павлович родился в 1819 року, а помер в 1900. В написанной ним самим биографии (“родописи”) находиме слідующы данны о його жизни.

Александр Ив. Павлович родился в 1819 году, його родителями были Йоанн Ос. Павлович, приходних в селі Чарне, в Угорщині, тоже Маковицком церковном соборі, а мати — Анна Гладышивска из Галичины. Они померли, а Александр 4-рочный остался сиротою. Уже в 1824 году, оставшись сиротою, пропитовался родною сестрою Мариею, супругою священника Андрея Чисарика, потом у уйка Андрея Гладышевского и родных братьев Йосифа и Йоанна священников. В 1829 г. послан в Галичину к брату Йосифу. У брата Ивана, попа в Бенькові Вышньой, в Комарні, наконец во Львові, прожил по 1835 год.

Нормальны классы окончил во Львові и вернулся до Угорщины, до брата Осифа, попа в Комлоші, и того помощью окончил 4 класса латинскы гимназии в Бардиеві, 3 рокы гимназии в Мишкольцу, 2 рокы философии в Ягрі, 4 года богословия в Тирнаві. Посвященный за попа в 1848 р. без жены, был 1½ года в домі графа Сирмаи приватным воспитателем мальчиков (сынков) графа, посему в Пряшеві в качестві архивара епископской канцелярии, откуда переселился в Біловежу, где прожил 13 літ, як приходник, а в 1864 году получил приход в Свидникі.

В Галиции по-русски нич не научился: Язык польский всягды пановал тогды. Бывал за три рокы во Львові у св. Юра в домі поправник с ласкы тестя його брата Йоанна. В классах нормальных учился по-німецки и по-польски, вернулся в отечество полячком. В средних и высшых школах преподавательный язык был латинский. В Бардиеві привык к бесіді словацкой, наречию шаришскому, а в Мишкольці научился немножко по-мадьярски, ибо жил в домі, где употребляли німецкий язык. Но в Ягрі уже больше научился по-мадьярски мондоковать.

В Тирнаві в семинарии больша часть питомцев были поклонниками мадьярской народности, но были и почитатели славянского языка, а Румуны всегда розговоривали между собою по-румунски. Нашы русские из унгварской и пряшевской епархий не выявляли свойой народности. Хотя А. И. Павлович со всіми алумнами (студентами) всегда жил в согласии, даже дружестві, но приклонялся к словакам, читал словацкие книжкы и газеты. В Тирнаві, в семинарии, было много словаков из комитатов Пресбургского, Нитрянского и Тренчинского, с тыми жил в приятельстві и присвоил собі бесіду словацку чисту, близку к русской мові, но не малорусской, але великорусской (znat’, videt’, robit’, delat’, hovorit’). Там почувствовал, что то народность.

На ферии вышел из семинарии и чрез 3 года был в сосідном селі у г. Прилеского, поміщика, при его мальчику, где познакомился с графом Замойским: тот зимою жил в Тирнаві и чрез своих сынов больше раз призывал к столу. От него получал много полисных книжек и, кромі тых, мало читал иных, и так был проникнут польским духом. Потому соалумны (семинаристы) называли его Поляком. В то время были питомцами в семинари Частка и Самаса, с тыми также познайомилися. С Часткою при случаю похоронов пок. еп. Товта мал честь поговорити, на тот час спишскым епископом. Один из пряшевской епархии священник Ад. Зима посітил Самасу, ище тогда спишского епископа, и тогда Самаса споминал А. И. Павловича такыми словами: “А где тот высокий, котрого мы называли поляком?”

Настилько усвоил польский язык, што на желание одного польского поета написал басню о выслуженном коні, и та была опубликована в польской газеті “Гвязда пьешинска” в 1857 р.

По 1848 год дуже мало занимался русскою словесностью. Возвратившись из Тирнавы, жил у мойого любезнійшого брата и благодітеля Йосифа, приходника в Комлоші. Там я начал сочиняти стишки о долі бідного урбарского поденного. Тоты стихи вручил Бованковичу, протоигумену. Може ище находятся в Мукачевской обители.

В Тирнаві познакомился с графом Замойскым, от котрого доставал польскы книгы, из них много читал, но уже там розмышлял о свойом материнском языку и почал римскыми литерами складати русскы стишкы. В 40-ых роках, як всягды, так и у нас стали чувствовати по народному; так и бідак “попів Шандор” зачал по-русски мыслити и писати кириллицею, т. є. русскыми буквами. В 50-ых роках писал в газету “Русскій Вѣстникъ”, издаваєму в Відню Юл. Сборовским Вислободским. Позже основалось в Пряшеві Литературне заведение незабвенным о. Духновичем, писал в “Поздравление Русинов”, “Слово”, издававшеся во Львові, держал и сообщал статьи. Б. А. Дідицкий издавал книжку “Зоря Галицкая”, воззвал Павловича, котрый послал йому стихи. Б. А. Дідицкий исправил и напечатал их в “Зорі”. И в часописи в Унгварі писал, но когда Гомичко перенял редакцию, совсім перестал писати.

Страдания усилили самоотвержение. Во Вышнем Свидникі 27 августа (8 сент.) 1871 года в ночи о 2 год. возник пожар в конюшні приходника, и в пару минутах знищил всі будинкы прихода, а и весь маєток Александра И. Павловича, приходского священника. Он стратил 65 крижов жита, 20 пшеницы, 45 ячменя, около 50 овса и пр. 150 сотнарев сіна, конича, яднику, всі господарскы приряды, 3 возы, плугы, бороны, одну хорошу лошадь, 16 свиней, 20 гусей, 50 кур и пр. — словом все, за вынятком вещей, находившыхся в комнатах, и несколько кусов рогатого скота, да одной лошади. Найпаче поражен был тым, што не мал где склонити голову и принужден был строити новы приходскы будинкы. Послі того несчастья А. И. Павлович замітил в духовной жизни свойой переміну. Страдания усилили в нем самоотвержение, и он стал продолжати свою литературну діятельность.

Стихи, сочиненны по 1875 г., переписал и послал Б. А. Дідицкому, новшы списує в одну книгу, где єсть и словацкы стихи в шаришском нарічию. Місяцеслов, изданный в 1890, сердечно приветствовал, но покровитель того місяцеслова не доволен изданием и в “Kelet-i” объявляє ужасны требования ко уничтожению даже русскых букв, священных тысячелітием.

В настояще время в Угорщині одинокий усердный діятель на русском поприщі неутомило защищає в “Листкѣ” русску словесность — да благоденствує! Удивительно, што славный Уриил Метеор молчит, ци живый он? В нашой пряшевской епархии смертоносне молчание.

В нашой пряшевской епархии, кромі о. Юлия Ставровского, приходника в Чертежном, никто не занимаєся русской письменностью. Суть честны русскы патриоты, но молчат, и так ніт надежды, штобы подпирали нас.

Русскому языку я в школах не учился нигде, и так не в состоянии правильно писати по-русски, потому я занимаюсь тилько простонародным стихотворением. Но обучатись правилам русского литературного языка уже в 70 году жизни — поздно.


Александр Ив. Павлович,
приходник свидницкий.



Як видиме, А. И. Павлович сам признає откровенно, што правил русского литературного языка он не знал, бо в тых школах, где он учился, русский язык не преподавали. Но он любил русский литературный язык и мал охоту писати чисто так, як писал в России. Из його автобиографии, из писем и всего литературного творчества видно ясно, што он был общерусскым патриотом — панруссом, який признавал єдину Русь. В патриотичной литературі його можна назвати прямым потомком незнаного автора “Слова о полку Игоревом”. У Павловича встрічаме подобны призывы и тоту же широку любовь к русской землі.

Дакто може сказати, што Павлович писал простым народным языком лем по той пряичині, што не знал литературного языка. Но таке объяснение было бы цілком неправильным. Он мог писати легко такым мішаным книжным языком, якым писали в тых часах другы писатели и поеты во Львові, в Пряшеві и Ужгороді: — мішанином церковного и народного языков, або старым книжным языком, приближенным к языку русской литературы тогдашньой России. Тогды и украинский литературный язык не был ище выробленый, то всяди писали таком мішанином. И Павлович уживал такий язык, коли писал на высшы темы, або звертался до интеллигенции. Но як правдивый поет, он чувствовал, што в литературі не можна вывести людей из простого народа и заставити их говорити фальшивым языком, який они в свойом житью не уживают. Так в своих вершах, в котрых рисовал картины из житья народа на Маковиці, Павлович писал народным языком. За то они выходят у него так натурально и правдиво. А най бы поет заставил их говорити даякым чужым им языком, то он зараз оторвал бы их от житьовой правды.

Велика шкода, што другы культурны діятели и "просвітители” народа на Пряшевщині и Лемковщині не пошли за приміром А. Павловича. Правдиве просвіщение народу они могли дати лем народном литературом, бо лем так можна было возбудити в народі любовь до книжкы и до наукы.

А. И. Павлович на свои часы был высоко образованным интеллигентом. Он знал польский язык, мадьярский, німецкий и словацкий, а также классичны языкы — латинский и греческий. Греческым языком он владіл настильно, што по окончании “философии” по-гречески написал просьбу пряшевскому епископу Йосифу Гаганцу. Так он был знакомый и с литературом тых языков. Може найлучше был ознакомленый с польском литерачуром, бо як сам споминат, он получал много польскых книжок от графа Замойского. За то и його народна поезия придержуєся больше форм и правиль польского стихосложения, як русского або украинского.

А теперь перейдеме к розбору и пояснению той поемы нашого поета о панщизняном хлопі, котру поміщаме в нашом Календарі.

А. Павлович называт панщину “урбарскым подданством”. Слово "урбарский” относится к “урбариалным реформам” австрийскых владетелей Марии Терезии и Йосифа ІІ, котры хотіли урегулювати всеобщым державным законом повинности и податкы панщизняных хлопов в пользу панов-землевладільцев. По урбариальному закону Марии Терезии установлялись “цисарскы комиссии”, котры должны были для каждого пана составити панщизняну грамоту и записати в ней, скилько який хлоп повинен был робити для свого пана, што давати йому в виді данины и подарков. Но в "цисарскы комиссии” входили сами панове-поміщикы, котры разом с цисарскыми урядниками составляли тоты панщизняны, або урбарскы, грамоты. Така комиссия приходила в село и в присутности поміщика, сельского старосты и пару старшых людей из селян приготовляла грамоту, т. є. як бы контракт меже селом и поміщиком. Потом таку грамоту утверждало ище собрание поміщиков в каждом комитаті, а так объявляли єй и селянам и поміщику.

Закон выходил из того, што вся земля належит до панов-поміщиков, а селяне лем уживают панску землю, и за уживанье земли должны робити для пана на його господарстві означение в урбарной грамоті число дней й давати йому данину в грошах и натурі. Панщина рахувалась от земельного наділа, який уживал селянин. Кто мал больше земли, то и больше робил и давал для пана. Полный наділ земли на одного селянина, т зв. урбарский “кмецкий телек” обнимал на Закарпатью около 10 гектаров земли (25 акров), но місцями был меньший, а місцями больший в зависимости от урожайности земли в той або иншой околиці. Каждый селянин, котрый сиділ на полном наділі (“телеку”), обязаный был отрабляти для свого поміщика 52 дни до рока тягловой панщины “от рана до вечера”. Тяглова панщина означала роботу с коньом або волми. Кто не мал тягловой силы, то за каждый день тягловой панщины мусіл робити два дни пішком, або 104 дни до рока.

Но такых селян с полным наділом земли не было много. Были селяне, котры сиділи на половині “телека”, на четвертині и осьмині. Были и такы, што не мали земельных наділов, лем хату и загороду. Такых халупников называли “жыдлярами”. А у кого не было ани свойой хаты с загородом, то жил комірником. Жыдляре отрабляли по закону Марии Терезии по 18 дней панщины до рока, а комірникы — по 12 дней. Коли пану захотілось, то он мог зогнати газду с земли и обернути го в “жыдляра”, або комірника. По закону поміщик не мал права отнимати земельны наділы у селян, ани уменьшати их, но то оставалось лем на папері, бо пан боронил пана, то панове могли робити што лем хотіли. В поемі А. Павловича прямо говорится, што поміщикы отберали землю у газдов и обертали их в халупников. Жалуєся панщизняный хлоп:


“С газдов жыдляров зробили,
А тых грозни поклубили,
Страшни крутовати дали,
Же на них скаргу складали.”

Значит, селянин мог идти на скаргу к цисарскым урядникам, мог жаловатися на свого пана, но панскы гайдукы за то немилосердно били селянина.

Кромі панщизняной робрты, были всякого рода данины для пана-поміщика. В законі говорилось, што каждый, у кого была хата, хоц бы и не мал земельного наділа, платил домовый податок в розмірі 1 флорина рочно. Дальше была “кухонна” дань: от полного телека треба было давати 4 куры, 12 яєц, гальбу масла рочно. От каждых 30 урбарскых телеков село обязано было давати пану на кухню одно теля, або платити тоту дань грошами — 1½ флорина. Коли пан женился, селяне обязаны были давати ище додаткову специальну данину, як “подарок” для свого пана. Такий “подарок” ровнался цілорочной кухонной данині. Со свого урожая селяне были обязаны приносити пану девяту часть (“нону”) от всього, што собрали. Тота “нона” ростягалась и на статок: девята штука приплода от овец, коз, свиней ишла пану. Но селянин мог пристати, што тоту данину буде отрабляти. Рахунок был, такий, што нона могла быти замінена 12 днями тягловой панщины або 24 “пішыми” днями с полного наділа.

Были всякы иншы данины и поборы. Селяне платили або давали на утриманье панскых сторожей, екзекуторов, гайдуков. Селян примушали купувати означенну скилькость горілкы, пива и вина, в панскых шинках, молоти зерно в панскых млинах и т. д. Была давнійше специальна дань, котру называли “суха корчма”. Тоту дань платили селяне, котры не уживали напитков и тому не давали заробку панам. Аж в урбариях Марии Терезии тота “суха корчма” была скасувана.

За всякы нарушения тых повинностей пан мог сам карати селян. В законі перечислялись тоты кары, якы пан мог накладати. За меньшы проступкы он мог наложити на селянина дополнительну панщину от 1 до 3 дней, заперти го и держати под арестом на хлібі и воді, бити палками. Мужчин били палками, а женщин прутами.

В урбарии Марии Терезии были точно перечислены кары и штрафы. Коли селянин не пришол робити панщину, то доставал 12 ударов палком. Коли селянин вырубал дерево в панском лісі, то мусіл уплатити шкоду и отробити екстра 3 дни панщины. А на панщизняной роботі панскы дозорцы и гайдукы били тых селян, котры слабо робили. Поема А. Павловича як раз росповідат о бідном “панщарі”, котрого гайдукы так побили на панской роботі, што на другий день от того он помер.

В урбарском законі Марии Терезии было 9 пунктов. В послідньом пункті говорилось о выборі, правах и обовязках громадскых урядников на селі. Старосту в селі (“бирова”, війта) выберали селяне из 3 кандидатов, якых предложил им поміщик. Но поміщик мал право неугодного старосту “из бировства изверчи тай карати”. А нотариуса (сельского писаря) село могло само выбрати и отстранити. Тоты громадскы урядникы собирали в селі дань (“порцию”).

Сын Марии Терезии Йосиф ІІ “поправил” гдеякы пункты урбария свойой матери и формально скасувал личну зависимость селян от поміщиков, но и то осталось лем на папері, бо власть была в руках поміщиков, то они могли робити дальше, як хотіли. В поемі Павловича представлено с необычайном силом и правдом, як жилось “урбарскым подданым” в первой половині XIX столітня на Маковиці.

Тут треба ище спомнути, што кромі головной панщины и Дании на пана, селяне были примушены отрабляти меньшу панщину на своих униатскых священников и давати им данину. Коли по селах на Закарпатью держалось православие, то поміщикы и державны власти не дбали дуже за православне духовенство. Но униатске духовенство было связане с Римом и державом, стало им вірно служити, то державна власть начала старатись обеспечити материально униатскых священников и зровнати их с панами. Так на тых “урбарскых поданных”, на бідне панщизняне селянство был ище зваленый новый тягар — коблина и роковина в пользу церкви.

Сам Павлович належал до класса униатского духовенства, но он мал народне чувство, мал глубоку любовь к бідному народу, то виділ народну кривду и критиковал здирство селян не тилько от панов, но и от униатского духовенства. В стихотворении “Состояние Маковицы”, написанном в 1888 року, он так обрисовал тото здирство бідных селян:


Велика порция, великы податкы,
Платиме, робиме мы и нашы статкы.
Нотариус тримат собі послугальца,
От каждого села ему иде плаца,
Плать нотариуса, рахтаря, лісника,
Бургара, гайтова, а и костельника.
Сыпь два корцы зерна каждый рок полови,
А по єдном корцу давай дзиякови.”




В поемі “Став бідного селянина” А. Павлович зараз в первой строфі переходит к свойой темі и идеі. В четвертом рядку той строфы говорится:

“А панщар иде голодный!”

Он иде с панского поля слабым кроком, бо на роботі гайдук немилосердно го побил. В природі тихо, спокойно, а панщар говорит само до себе и жалуєся на свою смутну долю. Дома діти летят к свому няничкови, отдают йому дітинску честь, а жена ставит бідну вечерю. По вечері клякают всі разом и молятся, просят от Бога помощи в свойой нужді, бо инде не мают где просити, ани не знают што робити. Помолившись, пошли спати, уснули и забыли свою нужду. Поет додає от себе, што сон тым добрый, же человік во сні забыват свой смуток.

Поет оставил на хвилю тоту бідну родину и начинат розмышляти о несчастном житью свого народа, закованного в ярмо панщины. Приходит му на мысель, што и худобині, статку ліпше жити на світі, як бідному панщизняному селянину. Поет рисує самого себе, як иде селом и плаче горечни над нуждом седлячом. Но чує, што сова завискала. Зараз припомнул собі повірие народне, што коли тот ночный птах закувиче, то смерть предвіщує. Але поет отганят от себе тоту мысель. Говорит, што не вірит ни ворожбитам, ни бабамчарівницам, ни сельскым забобонам. Просит людей не вірити тому, бо то кламство, котрым дармоіды вытягают грошы от народа.

Поет вертатся знова в хату панщара. Солнце уж всходило, то там всі повставали зо сну, лем отец, тот побитый вчера панщар не мог уж встати. Жена кличе на него, штобы вставал, бо идут к ним “якысь потворы”, но он не вставал, бо ослабли му цілком кости. Пришли с гайдуком лісницы и кажут му идти на панске. Грозят, же кедь не піде, то го повяжут и будут бити.

Поет приводит дальше бесіду слабого Ивана-панщара с тыми “потворами”. Гайдук и лісницы виділи, што Иван цілком хворый, то го не вязали, ани не били, лем взяли за кару косу, як залог, пошли до корчмы и там пили на тоту косу. Так діялось по селах в тых часах. Коли селянин хотіл откупити свою косу, то мусіл заплатити в корчмі, што панскы слугы выпили.

За хвилю до хаты хворого Ивана приходят громадскы урядникы. То свои люде, такы бідны селяне, як и Иван, “кумичком” його кличут, но ище под окном дают знати, што собирают податок — порцию. Иван говорит им, што не може уж встати, ани не має откале порцию взяти. Он предсказує свою близку смерть и просит их помочи жені и дітям занятися похороном, а и потом не оставити их без опікы.

Тот диалог хворого Ивана с громадскыми урядниками, як и його диалог с панскыми гайдуками, належат к найбольше трогательным місцям поемы. Тут наш поет с великом поетичном силом представил горе панщизняного хлопа.

Дальше в поемі говорится, як громадскы урядникы, потрясенны встрічом со слабым, до смерти побитым Иваном, отходят от хаты и со жальом бесідуют о вчерашньой пригоді с Иваном на панской роботі. Гдекотры из них были там на панском, то виділи, як гайдук бил Ивана. При той бесіді один из них аж плакал, бо пришло му на мысель, што и с ним може таке случитися, и треба буде оставити діти и жену без всякой опікы. Ище больший страх всіх обнял, як потом, переходячи помеже хаты за порциом, увиділи, што жена Иванова Настя, ишла, плачучи, к фарі. То был знак, што Иван при смерти, так жена пошла кликати священника.

Дальше подробно обрисовано, як священник иде к хворому, сповідат го и приготовят на смерть. Потом Иван прощатся с дітьми и женом. Мы пропустили тут около 50 строф, бо в поемі бесіда хворого Ивана до дітей и жены єсть страшно ростягла. То всьо выдержано в духі той церковной мудрости и віры, яком жили нашы люде по селах, но рисує правдивый образ сельского житья. Мы хотіли скоротити поему, где лем можна, штобы помістити єй в нашом Календарі, так оставили лем часть той церковщины. Она и так переутомляє читателя и уменьшат литературну цінность поемы.

Попрощавши умирающого Ивана с його бідном женом, поет переходит к изображению самой смерти Ивана. Тут в Америкі недавно один из видных литературных критиков указовал на то, што в світовой литературі єсть дуже мало картин, представляющых физичне умирание человіка. А наш народный поет А. Павлович дає в свойой поемі надзвычай реалистичну картину того перехода от жизни к смерти.

Осталась опущена вдова с дітьми. Она посылат дівчину просити сусідов, штобы пришли помочи облікати помершого Ивана. Но никто не пришол. Люде боялись дотыкатися мертвых, бо в селі бушувала в том часі страшна хворота — “глушка” (тиф). Так вдова сама с дітьми переодіват покойного мужа. Потом посылат хлопчика просити, штобы задзонили церковными дзвонами.

Як раз пастушкове гнали статок с поля домой и почули “прежалостный” голос дзвонов, то пытаются: “Кому дзвонят?” Поет отвічат от себе, же дзвонят —


Карпатскому Русинови,
Худобному Иванови,
Урбарскому подданому,
Любезному брату мому.

И рисує сильными штрихами недолю панщизняного хлопа.

Вдова не може найти дощок, штобы сбити трумну для померхшого мужа, то иде к священнику. Достала от него дошкы и гвозды. Но при мертвом треба сидіти в ночи, а тут ніт чым світити. Посылат дівчину к священнику прорити и лампу. Священник и попадя дали це лем лампу, но ище и хліба подарували для бідной вдовы и сирот.

Поет явно идеализує отношение духовенства к сельской бідноті. Такых священников и в тых часах было мало. Но тут поет хоче сказати, што такыми отцами свого народа повинны быти священникы.

На том поет обрыват историю самого Ивана и його вдовы и дітей. Покойного треба было похоронити, но А. Павлович не описує похорону. Можливо, што он не докончил тогды в 1847 року свою поему, а позже не было у него часу вернутися к ней. В той рукописи, яка сохранилась, А. Павлович оставляє вдову и дітей в хаті с покойным Иваном, а сам описує дальше порядкы при панщині.

Селяне вертаются с панского поля и жалуются на свою долю. Споминают, як обходятся с ними панскы гайдукы, як бьют людей и штрафуют, дают знакы, штобы селянина, котрый отробил свои дни панщины, гнати наново до панской роботы. Споминают и о панскых “баранисках”. При панщині был такий порядок, што селяне мали повинность удержувати и кормити через зиму панскы овцы. На каждого газду призначали по дві овцы. То было определено щурбарскых договорах, но на практикі панскы надзорцы накидували и больше овец. Селянин был обязаный добре доглядати тых панскы ховец, бо як бы здохла дакотра, то треба было давати свою, або платити грошами отшкодование. А єсли пан продал овцы перед часом, то на селян накладались новы тягары в обмін за обовязок кормления овец. Газда на полном “телеку” был обязаный отрабляти дополнительно 6 дней панщины и дати пану означенну скилькость сіна. Рахунок был такий: ты не кормил панскы овцы, то давай пану тото сіно.

Така была панщина. А. Павлович нарисовал страшну картину жизни панщара, но он сам не видит и не указує ниякого выхода из панщизняного невольництва. Он не призыват открыто к борьбі с панами, не призыват к бунту против невольництва, хоц напевно чул в том самом часі о кровавых бунтах польскых селян против поміщиков в Галичині. Єдина надія остаєся лем на помощь от Бога. Окрем того, он призыват ище воздержуватися от пиятикы, бо пити панску палюнку не мушено.

Но А. Павлович уж тым, што нарисовал так ярко и правдиво панщизняне невольництво, будил ненависть к нему и подготовлял бунт.





Ци Не Иде Ти До Плачу, Як Видишь Нужду Седлячу?
За гору солнце заходит,
З хмар ся новый місяц родит,
Вітрик подуват холодный,
А панщар иде голодный.

Слабым кроком домів крачат,
Лем ся гев и там затачат,
А раз такой уж мал впасти,
Мусіл пиля драгы сясти.

Так собі кус отпочинул,
В сердцу ся му жаль розвинул,
Бо задармо през день робил,
К вечеру го гайдук побил.

“Я му робил, як єм владал,
Он от мене веце жадал,
Воду-м му не сколомутил,
Прошто-ж он мя так засмутил?”

Вітер вільшинами хвіє,
Приспівуют соловіє,
Хтіли бы го потішити,
Жаль не хоче го лишити,

“Мушу нести грозне ярмо
На моих плечах задармо,
Воліл бы-м в гробі заспати,
Як так окрутни капати.”

Встал неборак, дале ишол,
Помаленьки домив пришол,
Смутно по хижі позерал,
Добри зо жалю не вмерал.

Сиділи в купці діточкы,
Як во вязанці квіточкы,
Смутно, с плачом позерали,
Бо бы уж барз вечеряли.

Біжат ку нянцови свому
Дітинску честь дати йому,
Вшиткы му руку цілуют,
Бо го сердечно милуют.

Мати чиру сготовила,
В мисці на стіл поставила,
Ледво могла выповісти:
“Иваничку, подь же істи.”

Побожно ся перекстили,
Коло стола умістили:
Ох, єсть дуже чиру мало,
Лем по кус ся им достало.

Діточок с женой семеро,
С вітцом их было осмеро,
Вшиткы от рана постили,
Теперь ся разом гостили.

Гостина тота бідненька,
Котру справила миленька
Мамичка дітям, отцови,
Дівчаточкам и хлопцови.

Продала пряжы пів штукы,
Три галвы купила мукы.
С той вівсяный чир без соли
Хлипали бідны поволи.

На нич веце не чекали,
Але разом покликали, —
Молятся діти с мамичком
И с прежалрстным няничком:

“Боже, отче наш на небі,
В превеликой сме потребі,
Помощь от тебе просиме,
Честь, славу ти приносиме.

Хцеме, абы пресвятое
Святилося имя твое,
Ты найвысший світов царю,
Ждеме твого царства зарю.

Грішити світ най престане,
Воля твоя най ся стане
Так на земли, як на небі,
Так в гойности, як в потребі.

Даждь нам днесь хліб насущный,
Бо тот с житьом неразлучный,
Або заклич нас до неба,—
Не буде нам хліба треба.

Долгы нащы нам отпусти,
На должников не допусти
Кару, кедь с людской крехкости
Засмутили нас в узкости.”

Со слезами твари росят,
С неба хранителя просят,
Постуляли до сну очы, —
Боже, будь им на помочи!

Отец, діти и мати
Пішли с Богом спочивати,
До купкы ся поскорчали,
Даколи замаручали.

Спят, як мертвы, смордованы,
Забыли на свои раны,
На горечну нужду, смуток:
То єсть зо сну благий скуток.

.—————————.

Гробова тихость настават, —
Ночь мі образ смерти дават.
Місяц, звізды світло дали,
Жадной ллацы не жадали.

Грозный жаль мня переходил,
Же ся бідный на світ вродил:
Ліпше сто раз жити статку,
Як чловеку в недостатку.

Старамеся, бы наш статок
Не мал у нас недостаток,
А кедь не єсть што давати,
Звыкли сме то продавати.

Мы о статок ся стараме,
О нас никто, кедь не маме,
Мы гинеме, кедь нам, Боже,
Твоя ласка не поможе.

Не єсть хліба ани соли,
Кедь ніт уроды на поли, —
Гине, як на брегу рыба,
Образ, Боже, твой без хліба.

Гинут с голоду сироты
Так, як квіткы от спраготы.
Боже-отче, с высокости
Посмот на нашы узкости!

Уж єм ся дост напризерал,
То-м ся к домови поберал, —
Иду и горечни плачу,
Бо-м виділ нужду седлячу.

Ктоси ишол понад село
Барз якоси невесело,
На пищалці собі пискал,
Попри том кувик завискал.

— Ты, кувику, ночный птаху,
Ты многым задавашь страху,
Бо кедь дакде закувичешь,
Мыслят, же до гробу кличешь.

Та лем там кувикай собі,
Але я не вірю тобі,
Бо кого раз Бог закличе,
Вера, — кувик не кувиче.

Каждый о том добри знає.
Же чловек раз вмерти має.
Коли, де, як смерть нам буде,
О том нич не знают люде.

Великы суть в світі лести,
Дуже звыкли бабы плести,
Же суть бабы-чарівницы
И якыси ворожницы.

Не чарівницы чаруют,
Легковірны то віруют,
Глупым, котры нич не знают,
Ворожникам грошы дают.

Ворожницы, то цигане,
Горшы сто раз, як погане,
Бідных людей манят, кламут,
Святой віры права ламут.

До блуду вшиткых приводят
Людей, котры ку ним ходят.
Не годны им нич помочи,
Але засліпляют очы.

Непрестанно в корчмах сидят,
Пьют за чуже, добри ідят,
Єдностай о том думают,
Як кого кламати мают.

Каждый, кто Бога вірує,
Ворожцов най ся варує,
Бога най о помочь просит,
Ворожцам най нич не носит.

Они лем все ждут на плацу,
Нищат бідных людей працу,
Хоч што глупо полябдают,
А блазны им грошы дают.

Не вірьте нич тым кламникам,
Тым чортовскым насильникам,
Котры за злом драгом ходят,
Людей на баламут зводят.

Як єм ищол, місяц зышол,
Дома-м вшиткых спячых нашол,
По-тихицки-м позаперал,
Одежу єм зо ся зберал?

Гуню, черес и ногавкы
На ладу-м склал пиля лавкы,
Зиял єм зо ся и капелюх,
Помолился, а так єм люг.

.—————————.

Як солнечко засвитало,
Кажде с свого місця встало.
Встали діти, встала мати,
А отец уж не мог встати.

Як ся уж пооблікали,
Вшиткы разом поклякали,
Молят, просят помочь Божу.
Отец молится на ложу,

Рад бы он, неборак, встати,
Честь, клячачи, Богу дати,
Але схворіл, не мат силы:
Смутятся діточкы милы.

Дармо кличе Иваничка
Його любезна женичка:
“Встань, мужичку, встань догоры,
Идут к нам якысь потворы.”

Он сердечни встати жадал,
Але неборак не владал,
Ослабли му цілком кости
От превеликой узкости.

Пришли с гайдуком лісницы,
Тоты огавны пьяницы:
На панске му идти кажут,
А кедь ніт, же го повяжут.

“Вязати мене не треба,
Павязал мня уж Бог с неба,
Деревяніют мі кости,
Уж одыйду до вічности.”

Дале гварят му потворы:
“Вставай, линюху, догоры,
Бо тя дораз обиєме
И на косу напиєме.”

“Та дармо, — можете бити,
На мою косу напити,
Кедь вам сумлінья допустит,
Най вам Бог гріхы отпустит.”

Со залогом пошли гетка,
А до корчмы несли гнетка.
Хорого преця не били,
Але на косу напили.

А лем што тоты одышли,
Дораз урядовы пришли,
Ходят по, селу зарядом,
Ту так кричат под выглядом:

“Кумичку, гов! што робите,
Ци лежите, ци сидите?
Кедь лежите, та вставайте,
А порцию нам давайте.”

“Лежу я, лежу, кумичку,
Мой упримный сусідичку,
О голоді-м вчера робил,
На панском мня гайдук побил.

Днеска уж не можу встати,
Порцию откале взяти?
Не можу собі помочи, —
Запру уж на вікы очы.

Жену, діти опущены
Лишу нагы, засмучены,
Прошу про Христовы раны, —
Возьмите их до охраны.

Дайте сбити, добры люде,
Труну кедь вам можна буде,
Мертве тіло до ней вложте,
А так вынести поможте.

Гроб мі дайте выкопати
Там, де мой отец и мати.
Де дідове, прадідове,
Спочивают сусідове.

Будьте здравы с милым Богом,
Змилуйтеся над небогом
Вдовом, женом опущеном,
С сиротами засмученом.”

.—————————.

Жаль, страх вшиткых переходил,
Єден за другым отходил, —
Вшиткы вздыхали голосно,
Двоме плакали жалостно.

“Што вам?” — так ся Яцко звідал,
А Василь му отповідал:
— Знате, мой любый кумичку,
Же мам діти и женичку.

Не може то никто знати,
Ци буду мог заран встати...
Кедь мня возме смерть окрутна,
Што же почне жена смутна?

Атде кум, што вчера, робил,
На панском го гайдук побил,
Цілый день нич не іл вчера,
Кто знат, ци дожде вечера.

Як на полуднє сідали,
Не знали, котры ся звідали:
“Ци сте хорый, же сте такий
Якийси днесь барз ниякий?”

“Ниякий єм, правду мате,
За хворого мня тримате,
Ох, хворый я, милый Боже,
Уж мі никто не поможе.

Нужда, голод трапит мене,
Смутит мня поле зелене,
Бо докля зерно пристане,
Мабыти уж мня не стане.

Як будете зерно жати,
Я буду в гробі лежати.
Ногы мня не хцут носити,
Не буду веце косити.”

Косци собі разом сіли,
Котры мали, тоты іли,
Ивана єм там не виділ,
Он в ярузі деси сиділ.

Як сме полуденок зъіли,
Черствой воды ся напили,
А ишли сме гет робити,
Бо нас гайдук хотіл бити.

Поставали сме до ряду,
Иван собі встал до заду,
Ледво уж неборак стоял,
Але робил, бо ся боял.

Ку вечеру ледво дыхал,
Гайдук все до него штыхал,
А так в превеликой злости
Бил палицом слабы кости.

.—————————.

Громадскы, дале идучи,
Виділи Настю, плачучи,
Долов ріньом к фарі идти:
“Йой! Иван вмре уж мабыти”.

На фару пришла небога:
— Прошу вас, панцю, про Бога
Мужа мі к смерти приправьте,
Лем ся довго не забавьте!

Дзияк пришол с церковником,
К церкви идут с духовником,
Двери скоро отверают, —
Што потребно — заберают.

Як дзвончок дал смутный голос,
Сжовтнутый ся кивал колос,
Пташкы утихли по стромах,
Люде клякали при домах.

На коліна попадали,
Рукы побожно складали.
Зальяли им слезы очы:
Просят от Бога помочы.

Будинок лихий, обдертый
Уж был готовый отвертый,
Был с білой глиной біленый,
По-при нем садок зеленый.

Діти, дзвоночок чуючи,
С хижы выбігли плачучи,
Барз ся біднятка лякали
И на колінця клякали.

Вошли до хижы пан-отец:
В бідной постели там отец
Духовному ся сповідал,
Што сгрішил — щиро повідал.

Уж был слабый, то не клячал,
Але на сидячки зачал
Молитися с духовником,
Як с Христовым намістником.

А так принял небодайну
Пренайсвятійшу тайну,
Поклонил набожно главу,
Богу давал честь и славу.

А так освятил му іерей
К помазанию смыслов єлей,
Тым єлеєм тіло мазал:
“Уфай, сыну, Богу, — казал.

“Не смутся, божий чловече,
Хоц смертельный пот с тя тече,
И в смертельной нам немочи
Господь може допомочи.

Бог єсть давцом житья, смерти,
Каждый чловек мусит вмерти,
Дочасного житья втрата
Отворит вічности врата.

За Богом в нас жадость горит,
Бог в сердцах надію творит,
Же по смутной дочасности
С ним будеме во вічности.

Скончатся вшиткы жадости,
Настанут вічны радости,
Бо будут Бога видіти
С твари в тварь всі божескы діти.”

Иван уж єсть розгрішеный,
В своем сердцу потішеный,
Знат, же житья того втрата
Отворит му в царство врата.

Просит от пан-отца руку,
Дякує му за науку,
Руку сердечно цілує:
"Господь най вас помилує!”

А пак діти прикликали,
Тоты пред няньом клякали,
То в кабатку, то в кошели,
Невинятка, як ангелы.

Цілу тварь му закрыл смуток,
Роспочал жалостный скуток,
Повідал к дітям маленькым
Иван голосом слабенькым:

“Вы, премилены діточкы,
Сердца моего цвіточкы,
Богу отцу вас поручам,
Остатний раз вас научам.

Як в гнізді малы голятка,
Охаблям вас, пахолятка,
Хоц єм робил до остатку,
Не мам гроши ани статку.

Богу честь, славу давайте,
Неустанно го взывайте,
Он вам на помочи буде
И с ним богобойны люде.

Бог живит едных на стрісі,
А другых зас пташков в лісі,
Он мат старость на хробачка,
Як бы не мал на жебрачка.

Прото, што вам буде треба,
Просьте все от отца с неба,
Бо с неба вшитко походит,
Місяц, солнце про нас сходит.

Кедь напою земля жадат,
Роса и дождь с неба падат,
Кедь діточкы отца просят,
Поля зерна нам приносят.

Знам, же твоя сила, Боже,
Во вшитком помочи може, —
Ах, допоможь тым бідняткам,
Опущеным сиротяткам.

Мои любезны дітятка,
Останете сиротятка,
Бог от мене жадат душу,
Уж вас охабити мушу.

Але Бог вас не опустит,
Хоц на мене смерть допустит.
Он вас буде дозерати
И любезна ваша мати.

Звіри, птицы хоц не сіют,
А преця якоси жиют,
Бо Бог на них старост має,
Живность и одежду дає.

О вас старость мати буде
Бог и ним натхнуты люде,
Кедь о них не забудете,
Без помочы не будете.

С Богом же мі оставайте,
Вашу маму все слухайте,
Бо вам отец уж умерат,
Най вас Господь Бог дозерат.

О ты, отче створителю,
Сыне Боже спасителю,
Духу в Тройци Божой оден,
Допоможь им, я не годен.

Вірна товаришко моя,
Впаде уж подпора твоя,
Муж твой стоит уж над гробом,
Розлучится, жено, с тобом.

Щиро єм тя все любовал,
Вірность тримал, што-м шлюбовал,
Тот связок уж ся розвяже,
Бог мі тя лишити каже.

От початку до остатку,
В біді, нужді, недостатку.
Все-с мі вірной женой была,
Никда-е на шлюб не забыла.

Наш связок ся уж розрыват,
Мене жаль, смуток прикрыват,
Же останёшь опущена
С сиротами засмучена.

Мила товаришко моя,
Знам, як грозна доля твоя,
Я не годен ти помочи,
Бо уж замкну мертвы очы.

Ты останешь, Настьо, сама,
Будь же діткам добра мама,
Давай им добру науку,
В потребі подавай руку.

Знам, же сте в біді, в потребі,
Але мате Отца в небі,
Славьте єго имя Боже,
Бо он вшитко дати може.

И я ся с світом розлучу,
До божскых рук душу вручу,
Прими, Спасе, в рукы твои
Жену и діточкы мои.”

.—————————.

Так утихнул, нич не гварил,
Смертельный ной с него валил,
Стулял очы и отверал,
Смутно на діти позерал.

Як горохы, слезы ліє,
А жена со жалю мліє,
Діти вшиткы клячат разом
И молятся пред образом.

Иван вздыхнул, рукы сложил
И так на перси положил,
Стулил воргы, запер очы, —
Аминь, конец, ніт помочы.

Тіло мертве, дух пред Богом,
Не гнул руком, ани ногом,. —
До суду так буде спати.
Плачут діти, плаче мати,

Мати наріче голосно,
Пресердечно, прежалостно,
Пресмутне єй кажде слово
Тяжше было, як олово:

“Нашой хижы солнце ясне
Навікы уж про нас гасне,
Гине наша світла звізда,
Наш сокол летит с гнізда.

Смуток, страх мене прикрыват,
Смерть найкрасший квіт наш зрыват,
Потіха нас опустила,
Смерть нас грозно засмутила.

Добри буде, мужу, тобі
Спочивати в темном гробі,
Добри твоей души в небі,
Але нас лишашь в потребі.

Я вдовица засмучена,
Што же почну опущена?
Мои любезны діточкы,
Ах, кто же вам даст істочкы?

Нашы поля вшиткы пусты,
Не єсть бандур ни капусты,
Не єсть зерна ани статку, —
Погинеме в недостатку.

Знам, же по няньовой смерти
Будут нас за должства дерти,
Орек и хижу продадут,
Ани пинязь нам не дадут.

Погинете невинятка,
Вы любезны сиротятка.
Бог не дал в поли уроду,
Погинете от голоду.

Посмот, Боже, на дітятка,
Опущены сиротятка,
Ты знащь, видишь, што нам треба,
Подай нам, Господи, с неба.”

Так перестала плакаты,
Каже сусіды кликати,
Абы пришли помагати
Мертве тіло облікати.

Параска до сусід пішла, —
Ани єдна с ней не пришла,
Бо доедна ся бояла,
Бы ся глушка єй не яла.

На тоту грозну хоробу
Ста а ста пішли до гробу:
Кто о свое житья стоял,
Глушкы ся окрутни боял.

Де на глушку были хворы,
Там все пусты были дворы,
Каждый такий дом обходил,
До хиж лем священник ходил.

.—————————.

С мамой бідны діти сами
Мыли отца со слезами,
На солому перевлекли
И до білых шмат облекли.

Мати полотна фалаток
Выняла с лады остаток,
Же го цілком не застало,
Добри ся ей што не стало.

С хлопцом засмучена мати
Дзвонарови дає знати:
“Повічь, Ваню, нонашкови,
Най задзвонят няничкови”.

Под нонашков выгляд пришол
Праві дзвонар с хижы вышол.
“Чом же плачешь?” ся го звідал,
А Ваня му отповідал.

“Плачу, бо мі вмерли няньо, —
Повідал неборак Ваньо, —
Мама мя к вам выправили,
Жебы сте им задзвонили.”

“Лем идь долгой, поздравь маму,
Най дадут копати яму,
Най ся о труну старают,
Дошкы дакы насберают.”

.—————————.

Статок домой с поля гонят,
Дзвоны прежалостно дзвонят
Пастушкове ся чудуют:
“Кому дзвонят?” ся звідуют.

— Карпатскому Русинови,
Худобному Иванови,
Урбарскому подданому,
Любезному брату мому.

Котрый робил и статкувал,
А враг ся над ним збыткувал.
Он был мало коли сытый,
Часто по неправді битый.

Єго вдовица мизерна
Не мат статку, ани зерна,
Ани хліба, ани мукы,
Заставены суть всі лукы.

Земли, што мат, стоят пусты,
И ніт бандур ни капусты,
Ніт коровы ани вола,
Словом, не мат нич ни сгола.

Хыбаль коблик пожичного
От пан-отца духовного
Сіяного вівса мают,
В том надію покладают.

Хоц лем корец ся природит,
Кедь статок не съіст, не сбродит.
Добры люде им покосят,
Діти с мамой домой сносят.

Як пташата опущены,
Пищат діти засмучены,
Пріют, гинут сироточкы,
Як подкошены квіточкы.

Морит голод и хоробы,
Всяди видны свіжы гробы.
Часы грозны, преокрутны,
Дни и ночы прб нас смутны.

Тулаются попод плоты
Бідны вдовы и сироты,
С нужды, біды и узкости
Не владают свои кости.

Ах, оберни на нас очы,
Отче с неба дай помочы,
Бо кедь так и дале буде,
Выгинеме грішны люде!

.—————————.

Настя горечни заводит,
Гев и там як блудна ходит,
Не знат бідна, што робити,
С чого як бы труну сбити.

Ворота цілком сбаршніты,
Двери, лавкы спорохніты,
През пощипана полица, —
“Пренесчастна я вдовица,

Ах, піду я, піду к свому
Пастыреви духовному,
Тот мя наістни потішит
И без помочы не лишит.

Он овечкы свои знає,
Добру пашу все им дає,
От вшиткого злого хранит,
Плаче, кедь волк их поранит.

Як сме гинули с голоду,
Вшиток овес дал нам с поду,
Он зеренце не продавал,
Але своим овцам давал.

Он так жиє, як Бог жадат,
Ни не марнит, ни не складат,
Добри робит, де лем може,
Дай му вшитко добре, Боже!”

.—————————.

Настя лишат смутну стріху,
Иде к отцу на потіху,
Знат, же кого вшиткы лишат,
Того духовник потішат.

Сбератся к превелебному
Панотцови духовному.
Взяла хустку на голову —
Стару, бо немала нову.

Взяла на ся лихы шматы,
Ліпше речи: лахы, латы,
Бо сама лата при латі,
На запасці и кабаті.

А хоц на доєдной шматі
Лем сама плата при платі,
Преці єсть чисто прибрата,
Бо вьшрата кажда шмата.

Самотна, як голубица,
Иде плачучи вдовица
Поскаржитися на фару,
Же втратила житья пару.

Вышла смутна до світлицы,
А потоками по лици
Прегоречны сылзы ліє,
Добри ся не розболіє.

А панотец ся смутили,
Им ся сылзы тыж скрутили,
Як виділи засмучену
Бідну вдову опущену.

Рекли ку ней тихы слова:
“Знам, же уж єс, Насто, вдова,
Знам, же тя товариш лишил,
Што тя живил, в смутку тішил.

Знам, як грозна твоя доля,
Не машь зерна, пусты поля,
Не машь гроша, не маш статку,
Знам, в яком єс недостатку.

Але не смутся, вдовицо,
Бог потішит твое лицо,
По смутку нам радост дават,
Бог нас живит и напават.

Бог о тобі не забуде,
Поможут ти добры люде,
И я, в чом лем буду мочи.
Все ти буду на помочи.

Што буду мог, істи ти дам,
Знашь, же от тя нич не жадам,
Не старайся о погребі,
Мужа дармо ховам тобі.”

— Але трумны ніт, пан-отче,
Кто-ж мі дошкы дати хоче?
Я их купити не можу,
Як же ту собі споможу?

— Да-с дві дощкы буду мати,
Та ти их покажу дати,
И гвозды ти тилько найду,
А без плацы ся я зайду.

.—————————.

Дощкы и гвозды достала,
Попадя єй мукы дала,
Абы про бідны діточкы
Наварила стераночкы.

Тота бідна вдова-жена
Пошла с фары потішена,
А уж ся так не старала,
Бо на трумну дощкы мала.

Пришла домой, затопила,
В горци воды поставила,
Наварила стераночкы
Про голодны сироточкы.

Діти коло стола сіли
И стеранку смачно іли,
Бодай долго здрава жила,
Же сироты потішила.

.—————————.

Вечер и ночь уж приходит,
Настя засмучена ходит,
Бо ніт раз в чом засвітити,
Не знат уж, што мат чинити.

Повідат матери Аньца:
“Попросте лампу от паньца,
Лем выправте к ним Параску,
Они зробят тоту ласку.”

— Та уж лем, як гварит Аньца,
Идь, Парасю, попрос паньца,
Бо они нас спомагают,
Пораду и помочь дают.

Позбералося біднятко,
Тото невинне дитятко,
Прегоречни плаче, стукат,
Добри в нем сердце не пукат.

Пришло ку превелебному
Пан-отцови духовному,
Со сылзами руку росит,
Стоит, плаче, нич не просит.

— Чого же-с пришло, синятко?
А оно гварит біднятко:
“Мама казали к вам піти,
Бо не маме с чым світити.”

Пан-отец ся єй звідали:
“Та што-ж от мене жадали?
— Лампу, — повідат Параска, —
Кебы была ваша ласка.

Пани-матка к ней гварили:
— Што же сте днеска варили?
— Лем стеранкы капенятко, —
Гварило бідне дитятко.

Лампу и осух достало,
Та плакати перестало.
Пошло домой невиннятко,
В людском тілі ангелятко.

Мати осух розломила
Между діти поділила,
Коло мамы собі сіли,
Цілый осух смачно съіли.

А так лампу засвітили,
Діточкы ся перекстили,
Молилися враз с мамичком
За небощиком няничком.

Діти, як ся помолили,
Коло мамичкы ходили:
“Ах, не плачьте уж, мамичко,
Бо не встанут наш няничко.”

Засмучена бідна мати
Почала роздумувати,
Як бы могла поживити
Завтра небожатка діти:

“Якой собі рады даме?
Отруб, половы не маме,
Полову сме съіли с поду,
Погинеме от голоду.

На зарань уж нич не маме,
Та лободы насбераме,
Або, мои діти любы,
Зарань підеме на губы.

Гиркынь дакус навариме
И лободы напариме,
С тым ся дакус поховаме,
Бо инше нич раз не маме.”

Сама лем остала мати,
Діти полягали спати,
Стулили невинны очы, —
Боже, будь им на помочи!

Спят діточкы, Настя сама,
Тых сирот несчастна мама,
Гев там задумана ходит,
Кажда мысель жаль в ней родит.

На другий день поставали,
Богу честь, славу давали,
Смутны діти и мамичка
Позерали на няничка.

Тішат милые діточкы
Свою маму, сироточкы.
Мати лем все сылзы ліє,
А со жалю часто мліє.

Вечур зас до сну діточкы
Стулились, як квіточкы,
Але мати и той ночы
Ни кус не заперла очы.

.—————————.

Холодна ночь наставала,
Спарность дення преставала,
В темном гаю понад село
Пташкы співали весело.

Ослабнуты роботници
С панского ишли, бідници,
Заспівали барз жалостно:
Не так, як пред тым радостно

“То сме собі заробили,
Же нас през день кляли, били,
Теперь ліземе, як ракы,
Смутны, як вы, ночны мракы.

Кто-ж нас бідных пожалує,
А кто же нас помилує?
Посмот ты на нашу працу
И пожалуй нас, місяду!

И вы, блищачы звіздочкы,
Посмотте на нас, діточкы,
И повічьте отцу в небі,
В якой сме мы ту потребі.

Земля, стара наша мати,
Не хце плоды выдавати,
Другий рок уж ніт уроды,
Гинут с голоду народы.

Голод привил к нам хоробы,
Всяди видно свіжы гробы.
Ніт овса, бандур, капусты,
Люде гинут, до мы пусты.

От глушкы лізут волосы
И от стухлой стоколосы.
И уже ся трясеме всі,
Як в літі осикы в лісі.

Не дармо нам єй давали,
Але драго продавали, —
Три златы с нас корец стоял,
Каждый платил, бо ся боял.

Наперед грошы жадали, —
Кто не мал, тому не дали.
Кому лем крайцар не достал,
Тот без стоколосы зостал.

Родичам на погріб звонят,
А сынов на панске гонят,
То орати, то косити,
То до сыпанцев носити.

Надармо ся голосиме
И от них помочь просиме,
Лем все от нас кажут брати,
Вшиткы мусиме жебрати.

Никда нам чести не дают,
Же хлоп гунцут — повідают.
За горечну нашу працу
Таку маме от них плацу.

Як коммуты робят с нами,
Так осудят, як хцут сами,
А кто панске переробил, —
“Гунцут, — гварят, — шкоду зробил.”

То за пірья, то за колы,
За коровы и за волы,
За телята и за козы,
Же погрызли панскы лозы.

Штрофают без милосердья
За доєдну фурку жердья,
За коликы бодай якы, —
Роб штыри, пять и шисть знакы.

“Грицу, чи як ци там мено,
Як ши вожил панске шено,
Вул ше зогжил, шкоду зробил
В паду, як це писар побил.

Другий раз, як хмары ишли,
Хлапци шено грабац пришли,
Воли пашли на приколе, —
Шест знаки даш за то, хлопе.”

Мислей зачал повідати:
“Як бы то могли жадати,
Бо мы за тых знаки дали,
Котры им сіно грабали.

Я пастуха за то тримал,
Бы волы пас, а не дримал,
Жебы мі статок дозерал,
Але не им сіно сберал.

Я го моресу научу,
Тоты знакы му вытручу,
Най от того плацу просит,
Кому до коп сіно косит.”

— Ах, чловече, не будь такий,
Не вытруч му тоты знакы,
Буду це огварац людзе,
И сумене грызц це будзе.

“Же я такий, повідате,
Вы милосердья не мате:
“Подаруй” — легко сказати,
Вам не тяжко вымазати.

Як же я не мам жадати,
Кедь вам, пане, мушу дати.
Сумлінью покой не буде,
Але вас посудят люде.”

— Уроб, цо хцеш, я не кажем,
Я ци тен знак не вымажем,
Не мам часу дишкуровац,
Мушим дале компутовац.

.—————————.

Дві осмины дзияк тримат
И костильник три свои мат,
Рыхтарь, мабыти, три має,
За всі в село знакы дає.

В доновинкы, котры мали,
Другых собі нанимали, —
Выше триста мали знаков
Можнійшы от небораков.

Пан урядник вшиткы такы
Взяли от них тоты знакы:
“Хлопе, не гварь ани слово,
Тристо знаков робь наново!”

Хоц дождь падат, биют громы,
Треба везти ку ним тромы,
Хоц сніг позадуват драгы,
Треба везти на них сягы.

Нашы біднятка нянцове
Платили дежмо и пецове,
Преці про ліс все пьяницы —
Залогы берут лісницы.

Сокиру, ланц пропивают,
Або ягрім выдавают, —
Давай грошы ягринкови,
Плат палінку жидискови.

Кедь собі бідна сирота
Загородит фалат плота,
Ягер приде, та запише, —
И зас лем робь панске выше.

Уж ся люде барз варуют,
С камінья плоты муруют,
До стосов кладут камінья,
Бы не ишло в сад имінья.

До ліса єм ходил дармо,
Ягер мі порубал ярмо,
В поток пометал колеса:
“Гунцут грабил — гибай с леса!”

Не знал єм уж што робити,
Пошол єм до корчмы пити,
Мыслил єм, же спати буду,
А так на вшитко забуду.

.—————————.

Подданым дров не давают,
Жидам лацно продавают,
Жид христиана облупит,
Легко собі сягы купит.

Кедь пойдеме дровно стяти,
За ногы все кажут брати,
А то не лем уж от хлопов,
Але и от нашых попов.

Царь далеко, Бог высоко,
Гавран гавранови око
Не выкопат, не выдзобат, —
Робят, што ся им подобат.

Царь во Відню собі сидит,
Он нашу біду не видит...
Кебы му дакто змалювал,
Над нами бы ся змилувал.

Декольвек земли міряют,
От седлаков отберают,
Всяды будуют маиры,
Нам найпланьшы дают діры.

Де бережкы добры, низкы,
Попри селі земли близкы,
Вшиткы правластнюют собі,
А в вертепах — ту машь тобі!

С газдов жидляров зробили,
А тых грозни поклибили,
Страшни крутовати дали,
Же на них скаргу складали.

Тоты панскы бараниска
Всягды губят нам паствиска,
Бо де тоты пасут бродят,
Там уж волы дармо ходят.

Теперь полеготу маме,
Масло, дробиск уж не даме,
Але дежмо в стриблі буде, —
Так нас кламут тоты люде.

Ци машь, ци ніт, дай небоже,
В том ти никто не поможе.
Гайдук вшитко ти забере
И с палицом тя напере.

.—————————.

Палюнчарни всяди творят,
В тых вшиткы лісы погорят,
В тых жидиска лісы нищат,
Нам от зимы кости тріщат.

Мы нажнеме, накосиме,
До сыпанцев наносиме.
Кедь доновинкы приходят,
Дармо к ним просити ходят.

Бо на нашу грозну біду
С бандур наварят нам яду,
Насмудят нам того смроду,
К стыду нашого народу.

Тот яд жидам до рук дают,
Они драго нам продают.
В Карпатах выгинут люде,
Кедь так и надале буде.

Мои братья премилены,
Вы то к тому несилены:
Никто нас не буде бити,
Хоц яд не будеме пити.

Кедь не будут люде пити,
Жиды престанут смудити.
Про них може буде шкода,
Межи нами любовь, згода.

Вкажьме світу, же сме люде,
Же с руснаков дашто буде,
А най увидит будучность,
Як велика єсть русска цность.

Бог ся тому возрадує,
Цілый світ ся зачудує,
Подвигнеся наше племя,
Славне буде наше имя.

.—————————.

Иткут пришол до Зборовы,
Не мал вола ни коровы,
В жидлярстві в фарбаркі бывал,
Докля от нас не назбывал.

Днесь мат роли, дом стодолы,
Красны, як єлени, волы,
В ничом не мат недостатку,
Мат сыпанец, дуже статку.

Же уж тридцет тысяч має,
Гварит тот, што о них знає:
Сто златых мал на рок плацу,
Откаль набрал таку працу?

То кырвавый пот седлаков,
Котрый выссал от руснаков, —
Красну честь им за то дават,
Все до говед им надават:

“Вы говеда, вы руснаци,
Вы подляци, вы бортаци,
Вшитких бы вас треба набиц,
Бо ше вам нич нехце робиц.

Як столичному панови,
Но славнему земянови
Гунцут шедлак нехай дава,
Доклик му грайцара става.

Бием, тлучем вше Ивана,
Кедь нич нехце несц пре пана.
Мам пенежи годну купу, —
Знак, же не мам главу глупу.

Вайца, курчата не купим,
Бо шедлакох добре лупим,
Лем розказы треба давац,
А обдирац не преставац.

Кедь не даю, приду драги,
Вымерам им длуге шаги,
Дже найскорше робиц будзе,
Най там скапу плани людзе.

Дам ведля справедливосци
Ламац плане русске косци,
Кедь почливости не маю,
Иткутови нич не даю.

Шедлака так треба мучиц.
Так го ку добру учиц,
Бо би гунцут целе не бил,
А пре мне би нич не привил.

Чи то млади, чи то старец,
Руснак нех жре овес, ярец,
Он нех оре, шеє, коши,
А мне до сыпанца ноши.

Мам кишени вельо панох
Орсацких и вичишпанох,
Я ше никого не боим,
Бо на добрих ногох стоим.”



[BACK]