Были Часы Добры, Але Не Про Каждого Были Часы Добры, Але Не Про Каждого — Г. М. Мосиленко — Г. М. Мосиленко

Коли читаю газету “Карпатску Русь” и Календарь Лемко-Союза, то находжу много красных дописох от нашых лемкох из Чехословакии и Польшы. Дописуют, як они там жиют днесь. А найбольше пишут, же мают школу, науку, прогресс.

Так часы ся змінили, бо давно люде найбольше ся хвалили с церквами, же якы котры найкрасшы церкви мают, найліпшого попа, найкрасшу фару. Як то люде мали, то уж было вшитко на порядку. Но днесь люде думают инакше. Днесь люде так думают, же не можна все жити при старой системі, при старых порядках, бо світ иде допреду, а не дозаду. Старе, як отжиє свой вік, то пропадат, а настават нове. Так и люде должны идти по новому, а не оставатися при старом, што уж умерло.

Давно китайцы были славным народом, мали высоку культуру и передову цивилизацию. Европейскы народы приходили до них и переберали много из их культуры. Но европейскы народы все ишли допреду с науком и прогрессом, а китайцы оставалися при старом, трималися старого, и так дошло, што на остатку мало не пропали зо вшиткым, бо европейскы народы запановали над ними.

Так само давно в России при царьох трималися старой системы, хоц тота система отжила свой вік. Российскы цари так думали, же тота стара культура их спасе. Но они ся мылили на том, бо другы народы за тот час ишли допреду. Напримір, такы німцы звернули увагу на воєнну индустрию, наробили канонох, аммуниции, аеропланох, а в России за тот час будовали величезны храмы, монастыри и народ гнали силом до того — молитися. Я то сам виділ, коли я там был в перву світову войну в пліну. А коли русскы войска перестали воювати с німцами в 1917 року, то солдаты приходили домой зо вшитком збройом так, як были на фронті, и нам плінным казали: “Мы больше с германцами не будем воевать, а будем воевать с нашей буржуазией и помещиками”. И говорили так, што коли ишли на войну, то им батюшкы напхали по карманах молитвенны книжкы, навішали на груди кресты, а германцы мали добре оружие, то русскы солдаты не могли ничого сділати со своими крестами.

— А вы ребята идите домой на родину, — говорили тоты солдаты нашым плінным, — а мы помалу освободим и вас.

И так ся стало.

Коли я был в России в пліну, то я виділ, што там люде так само бідно жили в темноті, як и у нас по одной и другой стороні Карпат. Я перешол там богато міст и сел, но в селі я не виділ майже нигде нияку школу, але церковь и фару про батюшку я виділ всяди, хоц яке мале село было. Народ бідовал там, як и на Лемковині и всяди в Карпатах.

Я николи не забуду, як нашы лемкы по угорской стороні жили бідно за небожкы старой Австро-Венгрии. С одной стороны угнетали народ державны мадьярскы урядникы, а с другой стороны духовенство. Я памятам, як пришли щандаре до нашого села и не нашли варту в ночи, не чули трубы, то пописали, кто был на варті, и треба было заплатити 5 корун штрафу. А тота варта дале нич не вартала, бо коли трубіл на нижньом концу села, то злодіє крали сміло на вышньом концу. Але мусіли люде слухати. А от огня то была охрана така: треба было наполнити бочку с водом коло хижы и приготовити соломяне помело и клубаку желізну. Тота машинерия мала охраняти село от пожара. Як хижа горіла, то мали люде тым гасити. Шандаре ходили и як не нашли коло хижы тоту машинерию, то пописали — и 5 корун штраф. А кто не мог заплатити, то 5 дней арешту.

В нашом селі то не было комина в жадной хижі до верха, тилько один был на фарі, то про тот один комин ходил коминяр каждому вымітати цівку-кобылку, а про тоту цівку не потребно было коминяра, бо жены сой сами вымітали. Але што коминяр пришол, то треба было заплатити 6 грайцари, а кобылку-цівку тилько порыл нароком, жебы жены мали што мастити. Жены не мали где конопли або лен сушити, то сушили на пецу, а як нашол коминяр, то порозмітувал посеред хижы, записал — и 5 корун штраф.

Таку школу давали людям мадьярскы панове и урядникы, и с другой стороны духовникы, як их называли. Люде духовнику задармо вшитко робили: зерно дали, посіяли, скосили, привезли, вымолотили, позносили до сыпанца, а он собі так продавал и грошы складал.

Я, коли был малый, то пас поповы статкы. Мы были худобны, так не раз ани не два разы вышло, што мама мі не мали нич дати до танистры, то мі повідали: “Лем идь, сыну, бо ти не мам што дати, може паня тобі дашто дадут”. Я пошол, худобу єм поспущал, жену со двора и озерамся, ци паня дашто не несе. Але паня позерала на облак, но не несла ничого. Так я худобу завертал о голоді, а коли я пригнал до двора, то виділ, як гускы, куркы, качкы розвлікали хліб, по дворі. От того я не раз плакал, так мі жаль было. Духовник не то, же мі не дал фалаток хліба, але як вышол на поле, як часом нашол худобину на луці, то бил. Один раз нашол мого быка на свойом болгаю, то он быка не зогнал; але пришол и мене напрал поза уха, а потом мі повіл:

— Идь там собі по быка, фрасино єдна!

Я пошол плачучи, быка зогнад, охабил худобу там, а сам плачучи полетіл додому. Приходжу там, повідам мамі о том и грішу попа за то, же мя бил. А моя мама не жебы мене пожаліла, але ище мі доложила веце:

— Та не будешь тихо! Та-ж то духовник! Маш гріх за то... теперь, як підешь на сповідь к ньому?

Таку науку нам давали нашы родиче: таку саму, як и они сами мали. Попы страшили вшелякыми страхами, пеклом, чортами, посмертными духами, але сами ся не бояли тых страхов ани жадного гріху, ани тому не вірили.

Коли я был ище малым хлопцом, то я не раз чул, як отец бесідовал, же ничого ся так не боит, як пекла. Но жебы я мал тогды такий розум, як теперь, то бы им повіл:

— Вы, няню, уж давно в том пеклі, а сами того не знате.

Отец повідал мі и за таку пригоду, што они поіхали раз с попом до ліса по сягове дерево. Они были худобны, то мусіли выслуговатися панови. Наклали сяговину на воз обыдва с попом. Отец виділ, же то уж дост, то повідат:

— Пане, то буде дост.

Але пан не слухал, лем повідат:

— Вы лем кладьте, волы моцны, то потягнут.

Волы може потягнут, — каже отец, — але воз ся може зламати.

Но пан не слухал, лем клал веце. И што ся стало? Отъіхали с том фуром фалаток дорогы, там ся воз поламал, а поп каже:

— Та ту тя Бог скарал!

А мому отцови аж волосы на голові стали. Поп ся забрал додому. Мой отец говорил, же им не от того волосы на голові стали, же воз ся поламал, але от того, же то священник, духовна особа, а он Богом грішит. В церкви людям наказує, же то великий гріх, як кто Богом грішит, а сам то робит.

Тот был попом самотным, бо жена му померла. Он тримал кухаркы и раз с одной зробил сміха, то єй прогнал с фары. Но она пришла плачучи на фару, бо не мала где подітися, а он до ней так копнул, што породила неживе.

Так каждый може собі представити, якого духа тота духовна особа мала. Не хочеся вірити, же он мал Божого духа. То такы люде повыдумовали вшелякы чуда, страхы, и с такыми страхами народ дурили и оглупляли. А тых страхох николи не было, неє и не може быти, бо страхы суть живы — тоты самы, што с тым або иншым нас страшат. Люде не можут порозуміти, же коли их страшат, то они коло того страха стоят и його слухают. Человіку треба взяти добру газету, добру поучну книжку и читати, то дораз тоты страхы пропадут от нас, бо тилько просвіта, наука може страхы одгнати, а инше нич.

То не дивно, же давнійше люде так жили, бо они не мали жадной школы, жадной наукы, а человік без наукы то так, як ліхтарня, лампаш без світла. Люде вірили вшитко, што им мудрійший повіл, а мудрійший все глупшого одурит, окламе, бо он ся не боит ани гріху, ани пекла, ани чорта, ани Бога. Он вірит лем в то, што наука найде и докаже.

Памятам так само, як в краю по селах ходил бача-ворожила, бо часом на худобу зашла даяка хворота — так само, як и на людей, то люде кликали бачу, жебы “отробил”. Бача не был глупый. Он пришол скоро з рана до тых людей, што го покликали. Як пришол, то му зробили добру гостину, донесли литру палюнкы. Бача сой попиват, закусує, але отрабляти ся не поберат. Тоты люде му кажут, же коли возмеся до роботы. Он повідат: “Я в день, коли ся видно, не можу нич робити, аж як ся затьмит. Але я вам повім, яка єсть причина тому, што ваша худоба гине. Там под вашым стайняным порогом єсть закопана костка с мертвого чловека. То ктоси зробил вам, што ся на вас гніват. Як ся затьмит добри, я піду и тоту костку выберу, бо я знам, где она єсть.”

Бача плете, а тоты люде слухают и плачут от страху, притом понукуют, жебы сой веце выпил. Але як уж ся добри затьмило, то бача повідат:

— Теперь я уж можу идти до роботы... Але жебы ся никто из вас не поважил идти за мном, 6о бы ся вам могло дашто стати. Я тилько сам мам там быти.

Бача пошол, постоял навонка, а за хвилю приходит назад до хижы, выберат из череса тоту костку и показує тым людям, же уж достал, и веце худоба уж не буде гинути. А тот бача нич не робил, ани ничого не нашол, бо он мал при собі вшитко, што людям показовал, и с тым людей дурил. Тот бача мал коло себе опоясаный широкий ремень, т. зв. черес, и в том чересі носил вшиток свой “тульц”.

Тото вшитко перешло из стародавных часов, коли люде не мали ище жадной цивилизации и культуры, то вірили во вшелякы страхы, ворожкы, забобоны, чары. В Библии написано много за Мойсея, якы чуда он творил в Египті, але як вышли из Египта, то уж не мог их творити. Коли он с єврейскым народом пришол на пустыню, то не было што істи, пити, и народ кричал, грішил Мойсея:

— Нам в Египті было не так планно, там сме мали што істи и пити, а ты нас выдурил стамади, завюл в пустыни и тут нас хочешь голодом выморити. Давай істи, бо як ніт, то мы тя тут забьеме, а и твого брата Арона.

Мойсей виділ, же не жарты, то повідат:

— Лем ся успокойте, я пойду там на тоту гору и буду с Богом бесідовати, то Бог мі повіст, што мам с вами робити.

Дальше люде и тому не хотіли вірити, бо Мойсей собі ходил, кади хотіл, а коли ся вернул, то людей дурил, же с Богом говорил, и Бог му повідал, штобы люде не грішили, то достанут вшитко. Но люде не достали ничого, то веце Мойсею не вірили. Он пошол на гору скаржитися Богу, а люде за тот час зробили собі идола. Мойсей, як ся вернул с горы, то так ся нагнівал, што потрепал таблицы, якы достал от Бога.

Мойсей был мудрец так само, як и тот бача, котрый у нас там в Карпатах дурил людей.

Люде найвеце о таком все звыкли росповідати и писати, што их найбарже мучило. И я так само не забыл и николи не забуду, як мі допекло, коли я в старом краю служил за три рокы на фарі у пана превелебного, його мено было Кошч Антал. Он мене много научил, дал мі добру школу, не тилько сельску и обчанску, але и высшу семинарию я перещол у него.

Зараз первого року, як я начал у него служити, коли пришло Різдво, або праздник Рождества Христова, то я так робил, як и другы люде: накормил худобу, а гной позгартал по конец худобы на бортницу, як у нас называли. Но прибігне мой пан тай на мене:

— Михал, та чом гной не мечешь зо стайни?

Я повідам, же гнеска велике свято, то люде не мечут гной. А пан ся погнівал на то, тай хопил вилы до рук и мі каже брати так само. То сме носили тот гной. Але он лем да-с два разы вынюс, тай шмарил вилы, и каже до мене:

— Михал, ты не підешь до церкви, покаль тот гной не вымечешь вшиток. Можешь метати, бо то гріху нема жадного гной метати.

Так с ним шмарило до церкви службы отправляти, а я носил тот гной на Рождество през службу.

То была перва моя школа у того священника.

Дальше, на другий рок мойой службы у него, поп купил два добры кони. Тоты кони не были тилько до коча (бричкы), але мы с ними робили вшитку газдовску роботу. Он не мусіл со своими коньми робити, бо люде поробили му вшитко от мала до велика, але што он был лакомый на грошы, то плугы продавал, а зо своими коньми робил. И со мном вшитко робил: где я, то и он. Але біда была завсе с тым, же он ся не розуміл нич до такой роботы, а як я повіл, же не так, то он ся барз гнівали и повідал:

— Ей там, што ты знашь, Михал? Озда ты мудрійший, як я?

Но я мусіл слухати, ци то было добри, ци ніт. Як сме вышли орати, то он мі не дал плуг тримати, але сам брал плуг, а я поганял кони. Я кони гнал помалы, а он на мене кричит, же треба “фришнійше”, то я нароком коньми шарпнул, а с паном плуг намітує — раз до загона, другий раз от загона, тай пописко впал с плугом. Кричит на мене, же то я недбри кони тримам, а я повідам, жебы он пошол кони тримати, а я возму плуг. Он повідат:

Михал, ты завше гундруєшь, озда ты знашь ліпше плуг тримати, як я.

А як сме пошли боронити, то пан повідат:

— Михал, знашь што, мы роспряжеме кони, то будеме боронити поєдинчо — ты с єдным, а я с другым, то веце поборониме.

И так сме зробили. Пан дал мі старого коня, а он забрал молодого, котрый был дуже вересильный и полохливый. Так борониме: пан наперед, а я за ним. Але пан свого коня шарпнул, конь скочил и як не зачне втікати с боронами долов верхом, тай попа за собом влече. Пописко впал, розбил нос, забабрал, заглинился, а коня не мог стримати. Конь потрепал бороны и ногы и прибіг аж до дому. Поп ся посберал, встал заліпленый от глины и повідат:

— А сорканош, а фрасина єдна, а здышка, а тя научу, як лем приду додому!

Але от того часу веце сме не боронили поєдинчу, лем разом обыдвома конями: я поганял кони, а пан завлікал бороны. На того коня пришла шалка часом, але на попа ище векша, бо он до вшиткого ся брал, а таку роботу не розуміл. Он розуміл евангелию читати, а не таку роботу.

И гной сме обыдвоме намітовали, возили. Як сме наметали, то я кони поганял, а поп скопувал на купкы.

Одного разу сме поіхали по сяговину до ліса. Як сме клали, то я повідам, же то буде дост, бо кони не потягнут. А он повідат: “Ей, што ты знашь”. Клал тай клал. Наклали сме велику фуру тай ідеме. Як сме пришли до берега, то кони стали и не підут. Я кони поганял, а поп воз тримал, бо то было на убочи. Тоты кони як стали в берегу, то шкода было их бити, гнівати, бо были бы вшитко поламали. Я повідам панови, же мусиме кус зметати, то кони вытягнут. Але поп на мене зачал кричати, же я ся на них не потримал добри, то за то стали. И повідат:

— Подь ту воз тримати, а я возму кони... Будешь видіти, ци не потягнут!

И так зробил. Схватил, потырмосил с ними и нагнівал их. Кони лем ся поозерали на него и зачали воз цофати дозаду. Поп як виділ, же не порадит уж нич, то зачал грішити на кони: “А сорканош, фрасина, здышка єдна!” И со мном ся вадит, же то про мене вшитко. Я повідам, же то не про мене, бо я наперед панови казал, што не треба стилько класти. А он ище горше до мене скаче. Але я ся го уж не боял, же буде мя бити, бо я уж был ліпший хлоп, як он, я уж мал 19 рокы в тот час, а он был такий, як какроч, но ціла сатана. Нажер он ся мене — так мі не раз допюк, што єм собі думал, же як го схвачу до своих рук, то го поламлю. Але єм ся якоси стримал.

Раз поіхали сме по сіно, а приходил наремный дойдж. Наклали сме до половины воза, а тут як раз загирміло и уж почало кропити. Я кажу, што треба втікати гет, бо нам замокне и тото на возі и тою на лукі. Але поп не слухат. Зачал кричати на мене:

— Лем давай скоро, Михал, озда складеме!

И як мі так повіл, то я зачал трепати до воза, нароком пописка притрепал, бо не старчил росправляти на возі. Я с сіном бухну до него, а он впаде, але не гварит нич, бо казал фришно давати, то я давал. Лем раз загирміло над нами, и дойдж зачал ся льяти. Поп попозерал догоры по хмарох и зачал грішити: “А сорканош, а фрасина єдна, то уж не могло вытримати, покля бы сме забрали сухе сіно!”

А я собі подумал, же в церкви кричит, што то Бог зо вшиткым завідує и управлят, а ту грішит, же Бог дойджику дал. То я знал, як он в Бога вірил.

То был мой третий рок службы, але я уж ани не дослужил у него, бо от того часу я уж му нич не вірил, ани-м не хотіл го слухати, ани-м ся го не боял.

Раз уж в осени я пошол со своими камаратами на оріхы, а як сме ишли додому, то сме зашли до корчмы. Там сме ся забавили так, што я запозднил додому придти. Як єм приходил до фары, то поп уж на мене чекал. Я вступил до двора, а он приходит до мене и зачинат дрыляти, же чом я не пришол на час. И поимал мене за груди и дрылят, же он мене не хоче веце. Я повідам: “Дай мі што мі прислухат, то я иду”. Але он не слухат, лем мене пхат. Як я виділ, же то уж не жарты, то я схватил пописка до рук, тай пхам горі цілым двором аж ку стайні. Подер я на нем цілый герок, кощелю, аж так мене пустил и повідат:

— А сорканош, та ты, фрасино, моцнійший, як я, то ты у мене веце не будешь служити.

Так я не дослужил свой час. На другий день мене мой пан выплатил, а мой брат молодший за мене дослужил. Я побыл за час дома, а так выіхал до Америкы.

Таку нам науку и свободу давно давали панове. То было перед первом світсвсм войном по угорской стороні — на Маковиці, в селі Нижня Писана.


Георгий М. Мосиленко,
Гарфильд, Н. Дж.



[BACK]