И Я Будувал Америку (из оповідання старого емигранта) — Василь Магера

Я приіхал в Америку — в Соєдиненны Штаты по самой той причині, што и другы нашы люде. Мы приіхали за куском хліба, котрого браковало каждому из нас в старом краю. Населения там приростало, а земля оставалась тота сама, и система житья тота сама, то не было способу до житья.

Я того куска хліба шукал в краю на заробку. Но заробити на житья в старом краю было трудно, бо заробку не было, фабрикы не было. Попод наше село Андреивку проходила желізна дорога из Нового Санча до Орлова, то подакотры люде робили на той дорогі. Под селом Миликом было много; такого дробного камінья, што ріка Попрад нагорнула, то люде просівали його через желізны сита, бо было дуже піску в ньом, и тачками возили на купу коло той колеи. Так и я достал там роботу.

Робота была дуже тяжка, то я привязал мотуз до ручкох тачкы и давал через плечы — и так пхал тачку, наладованну каміньом, на тоту купу. А моя тютчана сестра сіяла тото камінья. Мы робили довъєдна и заробком ділились по ровной части, то мы заробили от двох до трьох шусток денно. Платили от тачкы, але як тачка не была полна, то мушено было брати назад, бо не принимали. Там стояли якысь контракторы, жиды из Мушины, што того дозерали. Видно, они мали контракт с желізном дорогом на доставку того камінья, а мы для них робили. За каждом тачком давали нам маленький кусок синього папера и ведля тых папериков выплачали в субботу.

Народа там робило много, то роботы той долго не старчило. Як навозили гору камінья, то роботі приходил конец.

Камінья на колей ладовали иншы роботникы и брали до Орлова.

На другий рок я Достал роботу при укріплениях, котры будовали понад туннель, где колей ишла попод гору. Я зберал камінья по лісу и товк на дробно. Тото камінья давали до цементу и льяли до мура, котрый был грубый на один метер.

Потом на слідующий рок я достал роботу через літо на желізной дорогі. Инженер, што мал надзор над роботом, виділ, же я ище дуже молодый и слабый до хлопской роботы, то мене отрядил робити с дівками, котры пололи траву и чистили попод мосты, где было намулено камінья и глины.

В зимі той роботы не было, то я молотил зерно, ціпами дома, а часом трафилося молотити такым женам, што их мужове были в Америкі. Платили дві шусткы и істи.

Одного разу говорю отцу: “Няню, дайте мі грошы на дорогу, то поіду до Америкы”. Отец и мати ани слухати о том не хотіли. Но я настоювал и говорил: — Коли я тут можу робити, то и в Америкі потрафлю. Сестра из Америкы посылат вам грошы, то и я буду посылати.

Тобі ани паспорт не дадут, — говорит отец, — бо ты ище за молодый.

— Но війт даст служебну книжку, — говорю я. — Теодор Головач и Стефан Мурин идут на другий тыждень так само на служебны книжкы, то я можу идти с ними.

Отец говорит, што они старшы от мене, то втічут перед войском, а мні лем 15 літ, то не мушу втікати. Но наконец и отец згодился, то я достал служебну книжку.

Так мы поіхали разом. Отец дал мі 18 ринскых на дорогу до моря, а больше пошле, як достане телеграмму от мене.

— А як тебе навернут, то додому не приходь, — сказал мі остро отец.

Нам удалось перейти счастливо німецку границу, и приіхали сме до Бремен. А о тыждень мы уж сідали на пароход “Барбаросса”. То была стара шифа, но ище плавала. Я такой в первый день захворіл на пароході, и три дни не мог ничого істи. Оба мои товаришы сміялися с мене, бо им ничого не шкодило.

Но чым дальше мы ишли по воді, тым барже колысало пароходом. А мы были в самом передньом концу парохода, то скоро и бляшаны шалкы начали летіти со столов на подлогу. На шестой день матросы донєсли каждому пассажиру мотуз, штобы сме привязувалися до лужок, бо приходила страшна буря. Пароходом так метало на всі стороны, неначе с одной великой горы на другу. Матросы так літали як сумасшедшы. Двери на палубу были позамыканы. Приказ был, штобы никто не поважился с лужка сходити. Матросы, што привыкли к морскым бурям, не могли утриматися на ногах. Кухня была закрыта, істи не варили, мы жили тилько сухарями. Люде, што перед тым співали, грали на гармониях и гуляли по палубі, теперь плакали и молилися.

Никто не думал больше увидіти суху землю. Пароход девять раз трубіл жалостно за одну годину. А по споді того парохода такий трескот был, як бы до него кто канонами стрілял. Из пассажиров никто не знал, што ся робит. Каждый думал, што приходит нам конец.

На девятый день буря устала. А 13-го дня мы прибыли до Нью Йорку. Ночь мы переспали на пароході, а рано перевезли нас на “остров плачу” — в Касигарду. Там я был отлученый от своих товаришох: их пустили, а мене обернули долов сходами и заперли в желізну клітку, якбы даякого звіря. До той самой кліткы заперли одного поляка от Кракова. Нас тримали в той кліткі якы три годины. Поляк говорит, што нас будут вертати назад до краю. Он дуже боялся того: повідал, што втюк с краю перед криминалом, то скочит с парохода в воду, єсли його завернут.

Но мене забрали из той кліткы, а поляка оставили. Припровадили мене перед окенко офису и довідуются одно и друге. Я отповідам по правді, о што ся просили. Кажут мені заплатити за телеграмму, котру хотіли выслати до мойой сестры, што жила в Клифтоні, коло Пассейку. А так мене взяли до великой комнаты, где было дуже народа. О два дни знова кличут мене перед тото саме окенко и говорят, што телеграмма не нашла сестру, то ся вернула. Говорят, што або сестры не мам, або адрес не правильный. Я кажу, што всі письма мы посылали по тому адресу, то сестра их получала. Повідают, што попробуют выслати ище одну телеграмму. Але я не ждал на другу, а зараз написал письмо. Сестра письмо получила и пришла по мене, але случилось так, што она мое письмо забыла дома, то єй ани не пустили мене видіти.

Мене знова покликали перед комиссию. Тоты панове, што там сиділи, говорили так серьозно и напоминали, штобы я поправді отвічал на вопросы, якы будут мені давати, бо як ніт, то они и так довідаются, а я за неправду достану битку полицейском палком. И показали мі тоту полицейску палку направду.

Но седьмого дня пришла по мене сестра другий раз и принесла моє письмо, так єй пустили. Вперед, чым мы могли привитатися, она мушена была присягати, што я єсть єй власный брат. Так мене выпустили.

Коли мы приіхали до Клифтону, то я все тото шматья взял: долой, и мы його спалили, бо страшно было заушивлене. Тота иммиграцийна станция на Еллис Айленд, або як єй называли Касигарда, была брудна и заушивлена. Потом в перву світову войну я читал о концентрацийных таборах в Австрии, як там люде били ушы, то мі зараз пришла на мысель картина из Касигарды. Мы спали там на голых “шпрингах”, як в тюрьмі. Правда, были “бланкеты” на купі, но никто их не брал, бо то было вошаче гніздо. Ночном пором тота гидь переходила и по голых шпрингах на человіка и жерла тіло.

Скоро я достал перву роботу в Америкі. Один поляк мал маленьку фабрику в Гарфильд, Н. Дж., где вырабляли докторскы инструменты, то краян постарался мі там о роботу. Выробил я 8 дней и получил перву “пейду” в Америкі $2.00, што выходило по два центы с пол овином на годину, або 25 центов на 10 годин. При таком заробку было тяжко выжити, хоц все было дуже дешеве, то написал я до уйка в Шамокин, Па. Уйко написал, што можу приіхати к нему, бо робота єсть.

В Шамокин я достал роботу коло майны — платня была $3.35 на тыждень.

Поробил я там 6 місяцев и прошу подвышку, што не можу на житья заробити, бо с того треба было не тилько істи, но и убранья купити. Жил я переважно хлібом — купил “джели” и тым мастил хліб до роботы, бо то было найтуньше. Кавалок мяса то тилько раз на тыждень я собі позволил. В подвышкі мі отказали, то я оставил Шамокин и переіхал до Мариан Гайте, где был на “бурді” у Василя Олесневича. Роботу я достал, то платили $4.90 на тыждень. На той роботі я може остался бы дольший час, но случилось, што на наш Великдень в понеділок газда сказал мі: “Не мусить идти до роботы, лем пойдеме до церкви в Маунт Кармел.” Я послухал, а коли во вторник я пришол до роботы, то босс просится:

— А ты чого не робил вчера?

— Я мал свято, то был єм в церкви.

— То иди и днесь святкувати, а больше до роботы не приходи.

Так я остался без роботы. Но газда забрал мене туда, где он робил, такой на другий день, и я роботу достал. Мы мусіли вставати о год. 5 рано, бо до роботы было дуже далеко, а транспортации ниякой не было. Треба было идти пішком по такой старой и уж оставленной коляі. Місцями коляй завалилась до старых, выробленных майнох. Нас ходило штырьох до той роботы, и мы все ходили разом, бо одному было дуже опасно ходити по той коляі. Там было множество ядовитых гадов, котры выходили на швали и грілися до солнца. Каждый из нас носил зо собом здорову палку.

Я получил там $5.50 на тыждень. Але тут пише отец с краю: “Сыну, што с тобом? Полтора року ты в Америкі, а цента ты ище не прислал нам. Ты знашь, што нам треба. Не марнуй надармо грошы, а присылай додому. Всі, што поіхали в Америку в тот час, як и ты, то уж повертали за дорогу, а ты ничого не присылашь.”

Я написал отцу правду за свое житья, но он не хотіл повірити, што в богатой Америкі я так бідно жию.

Близко того плейзу, где я жил, была отворена нова майна и бреха, то мы всі штыри получили там роботу. А было нам близко ходити, то могли сме цілу годину дольше спати. На такой брехі робило и до 150 хлопцев в віку от 13 до 17 літ. Майнеры организовался до юнии, но митингы собирали тайно по пивницах. И я вступил в тоту майнерску юнию. Майнеры платили до юнии по 50 центов на місяц, а мы по 35ц.

Мы робили тыждень, а не могли довідатися, скилько нам будут платити за тоту роботу. Но поголоска была, што будут платити меньше, як по другых брехах. Майнеры дали нам раду выбрати из-помеж себе комитет и послати до компании. Мы так зробили, но и так не могли довідатися.

Одного дня, коли мы ишли до роботы, там у входа стоял наш комитет и говорит нам, што не пойдеме до роботы, поки нам не скажут нашу платню, бо мы не знаме, за што мы робиме. Бреха затрубіла — час на роботу, а мы до роботы не идеме. Почали угля домпувати до “крошеров”, угля росходится по “шутах”, а мы стоиме собі на дворі. Так мусіли бреху застановити, бо не было кому камінья выберати.

Приходит босс и просится нас:

— Што вы не чули, же бреха трубіла на 7-у годину?

— Так мы чули, — каже наш комитет, — но мы не чули, яку платню будеме доставати.

Босс не сподівался того. Мы смотриме, а он поблідніл на лицу, а за хвилю каже, што платня залежит от того, кто в яком углю робит, бо был векший и меньший и ділился на много частей. Наш комитет мал наперед приготовлену таблицу, скилько в яком углю мы хочеме мати заплачено. Мы говориме, што не идеме до роботы, єсли нам не дадут таку платню. Босс страшно россердился на то, лишил нас и пошол до офису. По неяком часі вернулся и сказал нам, штобы мы верталися на роботу, але аж на другий день, бо он думат, што компания прийме нашу таблицу.

На другий день при вході до брехы был “нотис” с повідомлением, што компания приняла нашу таблицу. Так мы вернулися до роботы. В том углю, где я робил, платили $1.10 на день, бо то был найгрубший уголь. А где меньший уголь, то платили меньше.

Из той пейды я уж мог пару центов отложити и выслати отцу перву рату на сплату долгу за мою подорож.

Я робил при твердом углю полны два рокы. Коли мі минуло 17 літ, то я переіхал до мягкого угля, недалеко коло Джиннетт — называли тот пляц Манор, и получил роботу до майны. Заробок не был великий: от 15 до 20 долларов на два тыждни. Гдекотры майнеры зарабляли и больше, залежно от того, яке місце кто достал в майні. Платили золотом, в монетах по 5, 10 и 20 долларов, а дробны грошы серебром. Но коли настал президент Тафт, то платили нам т. зв. “сквибс”. Коли мы купували дашто в склепі, або міняли “сквибсы” в банку, то стігали 10%.

Русскых церквей не было близко. Одна была в Лайтробі, а друга в Брадокс. То были греко-католицкы (униатскы) церкви. До той в Брадокс належало перешло 600 фамелий, а скилько самотных, то ани никто не знал. Фамелии держали в тых часах много “бурдеров”. Здаєся, што такой фамелии не было, котра не мала бы от 5 до 10 бурдеров, бо народа приходило дуже с краю, и каждый такий новый емигрант старался найти місце у свого краяна. Тоты новы емигранты были майже всі самотны, то хотіли бывати у фамелийных краянов, где жена могла приготовити істи, выпрати лахы и білизну.

Раз выбралося нас трьох до той церкви в Брадокс на великому сповідь. Приіхали мы дуже рано, бо каждый трен не ставал на таком маленьком плейзі. За билет по желізной дорогі платилося 56 центов в одну сторону. Мы пришли к церкви, а церковь была ище замкнена, так мы чекали и пошли первыми до сповіди, як тилько двери отворили. А потом треба было знова чекати, поки служба начнеся, бо до сповіди ище было дуже много народа. То было в будный день, так мы вышли из церкви походити по місті. Мы ходили без слова, неначе бы нам бесіду отобрало. Але за хвилю обзыватся мой братняк и говорит:

— Як ся вам тота сповідь любит?

Я отповідам, же сповідь як сповідь, лем тота покута, яку мі священник надал, цілком мі ся не любит.

— Та чому? — просится братняк.

— Тому, — кажу я, — што за два рокы я не был в сповіди, а тот священник за покуту назначил мі дати на 4 службы.

— Ей то ище нич 4, — говорит братняк, — бо мі казал дати на 8.

А наш газда, што был с нами, говорит:

— Я вас обох перевершил, бо мі казал дати на 14 служб, то я не знам, за што тот поп хоче мене держати. Ци он думат собі, же я простый дурак? Таж мені треба на то робити в майні перешло два тыждни, а он хоче лем от нас забрати — перешло 40 долларов. А вы виділи, скилько там народа было в сповіди? В року лем 365 дней, и тилько одну службу може служити денно, то коли он их отправит, єсли вшиткым даст таку покуту, як и нам?

На том наша покута кончилась такой там на улиці, бо мы не хотіли робити с того пана превелебного миллионера.

День 15 марта 1908 года я николи не забуду. В той майні, где я робил, была експлозия газу, и лем чудом можна назвати то, што мы там всі не погинули. Правда, експлозия случилася тилько в одной части той майны и там кончилась, но то могло росстягнутися и на другы части. На наше счастье там близко была велика “фена”, котра давала сильный вітер, и то нас спасло от погибели. Но и так попалило сильно двох майнеров.

Я мал противогазову лямпу, при котрой я робил, но я стоял при вході в мое отділение, бо там в ночи завалилось, то “файер”-босс и майн-босс приіхали туда разом со мною. Они вышли на тото обломиско шукати за газом и переходили што раз дальше. Нараз наперед мене стался страшный огонь такой силы, што метало в том огню угльом величины конской головы, и земля колысалася. Я скоро скочил назад и кричу: “Експложин!” Боссове поскакали долов, полігали на землю и головы поприкрывали своими ковтами, штобы их не попалило, а за ними уганял тот страшный огонь газу. Но сильный вітер от фены навернул тот огонь назад до того завалениска. Боссы скоро повставали и так втікали, што сил им старчило, ближе к той фені.

Я мал товариша по роботі поляка, а он был дуже лінивый человік, до роботы приходил нескоро. Як увиділ тот огонь, то так ся настрашил, што стоял, якбы вкопаный до земли. Я ним потряс и кричу: “Втікай за боссами!” Он пришол до себе и як пустился, то перебіг и боссов, хоц то не было далеко.

Коли мы прибігли близко той фаны, то майн-босс говорит до файер-босса, што там осталося около 18 майнеров, и каже йому идти по тых людей. Но файер-босс говорит, што то не його повинность, бо то належит до майн-босса. Наконец оба боссове говорят мені, штобы я поіхал. Я поіхал и всіх выдостал. Но то не было легко с ними порадити. Гдекотры мали отворене світло. Я им казал гасити, а котры не хотіли, то я сам зрывал им с готовы, гасил и метал в сторону. В другом місци я нашол майнеров, што повтікали за двери и так собі сиділи разом, бо не знали, што робити. То были всі американцы, не крайовы люде. Два из них мали волосы и тварь цілком опалены. А світла ниякого не мали коло себе, бо свои “сейфти” лампы охабили там, где кто робил. От того огня могли видіти двери, а як заперли двери, то осталися в полной темноті, и дальше идти не могли. Я им казал, штобы один тримался другого зозаду, бо тилько я один мал маленьке світелко противогазову лампочку. Так я их провадил, и мы вышли из майны, як дикы гуси, один за другым.

Майну заперли, не робили місяц. А потом мы верталися до роботы — каждый на свое місце. По мойом тілі неначе мурянкы ходили каждый раз, коли я послі того выпадку спускался под землю.

Коли я скончил тот столб угля, то дали мені друге місце до роботы. Там было по пряс воды. Я не надіялся, же тоты боссове, котрым я житья захранил, так со мнов поступят, и не мог того порозуміти. Аж о кілька літ, коли я робил в юнийскых майнах, мой сусід дал учити свого сына за стейтового инспектора на майны, и тот инспектор (Михаил Гарнек, наш руснак, но американский уроженец), коли почул мою историю, сказал, што тоты боссове могли достатися в тюрьму, бо то их повинность была тых майнеров достати.

— А ты повинен єс был получити нагороду за геройский поступок, — сказал тот инспектор, — Но то уж поздно теперь о том говорити.

Так я порозуміл, што в житью за твое добро часто платят тобі злом. И то єсть чиста правда, бо так платила русскому народу и небожка Австрия Франц-Йосифа.

В той майні юнии не было. Як забило майнера, або покалічило, то вытягли його на поверхность земли, и родина або краяне мушены были такым майнером заопікуватися, а убитого похоронити. Компания говорила, што она не отвічат за то. Вина была того убитого або покаліченого, же не знал хоронити себе, и ниякого отшкодования в тых часах не было.

В 1910 року я оженился в Пассейку с дівчином Мариом Ладна, из села Щавник, повіт Новый Санч. Роботы в Пассейку ишли слабо, тысячы народа стояло коло фабрик за роботом, то я вернулся в Пеннсильванию, місточко Донора, там достал роботу при желізі и робил якых два рокы. Но робили 11 годин на день, а 13 годин на ночь. Тоты долгы годины страшно уприкрились мені, то я шмарил фабричну роботу, и пошол в юнийскы майны. Там робили уж лем по 8 годин денно. Я достал роботу в Калифорния, Па., и проробил там от 1912 года до 1927.

В 1927 году был великий страйк. Но юния програла, бо компания набрала скебов из разных стейтов и велику силу полиции на охорону страйколомов. А до того ище шерифы и стейтова полиция давали охорону страйколомам. Против такой силы майнерам было трудно устояти на страйку. А тут ище больша часть майнеров мешкала в компанийскых домах, то компания выкидувала на улицу фамелии тых майнеров, котры были на страйку, а на их місце вселяла страйколомов. Юния ставила баракы, и много людей жило по тых бараках. Но біда была зас тота, што земля переважно вся на широку околицу належала до компании, то и тых бараков не было дуже где ставити.

Я в тото літо поіхал отвидіти свого уйка при твердом углю, и, достал там роботу до майны за помощника при майнері, або як то называли, за “лейбра”, бо там майнер мусіл мати майнерский папер, иначе майнеровати на свою руку йому не дали. Так было давно. Но можна было идти до роботы за помощника с такым майнером, котрый має майнерский папер.

Долго я там не робил, бо жена писала, же компания прислала уж два письма, абы выходити из дому, бо як ніт, то выкинут на улицу. Мы мешкали в компанийском домі, то не было иншого выходу, лем глядати нового помешканья.

Коли я вернулся от твердого угля, то уж больше половины майнеров вернулись до роботы. Вижу, што ніт чого больше оставатися в Калифорнии, то іду до Воррен, Огайо, бо я там уж давнійше купил кавалок поля и згодил контрактора ставити дом. Я думал, што поки дадут мені третий “нотис” о выселении из компанийского дома в Калифорнии, у мене буде готовый дом в Воррен, Огайо. Но не вышло так.

Одного вечера, як я уж вернулся из Воррен, кто-то запукал на двери. Иду отворити. Там стояли компанийский полицман и босс той майны, где я робил перед страйком. Босс говорит:

— Я вижу, што тобі чудно, же я ту. Но ты видишь сам, што майна робит полном силом. Мы больше до роботы не береме ни кого, бо нам непотребно, но так як ты был добрый работник, то я для тебе роботу маю. (Я робил в той майні “треклейером”, што прокладал дорогу).

Гварю тому боссови: “Ты для мене роботы не маєшь... Вы маєте роботу для страйкбрекеров, а я такым не был и николи не буду.”

— Ты знаешь, — говорит он гнівно, — што юнии больше не буде в той околиці, а може и в ділом стейті Пеннсильвании?

Я му отвітил, што окрем Пеннсильвании єсть ище 47 стейтов, то може найду честнійшу роботу от страйкбрекерской.

Так они оставили мене, бо порозуміли мои слова. Но и я порозуміл, што в том их домі я не остануся долго.

И в самом ділі 8 января 1928 “года я получил третий “нотис” от компании, штобы до 3 дней оставити дом, бо в противном случаю выкинут мене на улицу. Я нанял трока и двох хлопов, штобы выносили гратья и складам на трока. А тут приходят три компанийскы полицманы мене выкидувати на улицу. Видят, што я уж сам выберамся, то один звідуєся:

О ты выходишь сам?

Йес, — говорю. — Я вас выпередил.

— А куда ты ідешь?

— То не твой бизнес, куда я іду, — отповідам йому. — Я можу “муфуватися” куда хочу, бо я свободный американский ситизен.

На тоты мои слова компанийский слуга скочил злый, вымахує палком и говорит, што то полиция хоче знати, куда я іду, бо то єсть их “бизнес”. Я говорю йому спокойно, што я николи ниякого преступления не пополнил, то полиция за мнов не слідит, бо не має причины, а вы, джентельмены, не нияка полиция, лем приватны слугы компании и охоронцы страйкбрекеров. Як хочете знати, куда я “муфуюся”, то можете собі іхати за тым троком.

Но я не виділ их за троком. Мы с женом и маленькым 3-рочным сынком іхали за троком. С нами случился в дорогі несподіванный несчастный выпадок. В одном місци, коли я скрутил наремно мой модель ІІІ Форда, то вышол на берег и перевернулся с машином на бок. Жена и хлопец дуже перестрашилися и плакали, но никто из нас не был покаліченый.

По правді, я не знам, што было причином того выпадку, ци так в ночи дакто нарочно не выбрал трубку и не роспустил рулеве колесо, або ци сама не вылетіла, но дост того, што спростити колесо назад на дорогу не далося. Мы дали поправити в гараджу, што треба было, и доіхали до Воррен, Огайо.

Наш дом не был ище готовый, то сусід дал нам пивницу, где мы спаковалй гратья, и жили до часу, поки наш дом не был готовый. Роботу я получил в желізной фабрикі “Тромбыл Стил”, а позже то перебрала “Рипоблик Стил” компания.

Но наш хлопец с того страху достал недобру хвороту. На таку хвороту ліку до того часу ніт. Мы ходили по докторах долгы рокы, но то нич не помагало. А хворота принимала все острійший характер. Три дни каждого тыждня набивало ним.

Одного разу мы натрафили на доброго человіка, што прикладал погары на жолудок и хырбет, так розганял кровь, и хлопця попустила тота хворота настилько, што приходила на него не три дни на тыждень, а три дни на місяц. Ходили мы до того человіка долго, но больше не мог помочи. А то было 140 миль в одну сторону далеко, и мы перестали іздити.

Люде нам раили розмаиты методы и лікарства: одны докторов, другы — ріжных знахарей, а и в забобоны. Я тому дуже не вірил. Но я вірил, што коли єсть така хворота, то и лік дагде єсть, але где тот лік и який, то світ ище не нашол до сего часу.

Хворому на таку хвороту буде найліпшым ліком, коли перестанете цілком говорити йому о той хвороті. И треба давати йому яке-таке занятие, што хворый має до него охоту, абы он о том не думал, лем думал о дачом иншом.

Я тоту раду даю из власного переконанья. Наш сын вырастат из того и теперь мало коли хворіє на то. Теперь, коли пишу, то перешло уж три місяцы он хворый не был. Он заниматся малярством. Теперь йому уж 32 рокы. Значит, єсть прогресс.

Нам люде нашы говорили одного разу, коли хлопец мал 10 літ, в 1934 году, што в Питтсбургу єсть така церковь, а в той церкви суть люде убраны як апостолы, и тоты апостолы лічат тоту хвороту. Нашы люде заклиналися, што то правда. Думал я, што не може то быти, жебы Христос пришол с апостолами другий раз на землю, бо тилько он один лічил тоту хвороту, коли был на землі, а и так його за правду роспяли. А што бы днесь фальшивом пропагандом опутанный народ с ним зробил? Напевно не дали бы му на землі прожити 33 місяцы, а не то 33 рокы.

Но и так я был дуже цєкавый узнати, кто то суть тоты люде, што так ся высоко носят и таку власть и силу мают, то прошу тых краянов, абы мі дали адрес, же даколи поідеме. Говорят, што адресу не мают, але один из них має в Питтсбургу кума, котрый знає, где тота церковь с апостолами.

Так выбралися мы с женом и сыном до Питтсбурга и нашли того кума. Просимеся, ци знают они за тоту церковь. Кажут, што знают, што то недалеко, на горі. И они послали с нами свою дівчину, котрой было около 20 літ.

Приходиме на місце. Смотрю — дом великий из цеглы, довкола обгородженый желізным плотом. Заклопал я на двери, и выходит монах-іезуит и просит нас до середины. Просится нас, што нам треба. Я росповідам, што мы приіхали из Огайо, бо люде нам говорили, што “вы лічите таку хвороту”. И назвал єм тоту хвороту по-английски, як докторы называют. А он просится мене:

— What you want me to do? (Што хочете, жебы я робил?).

— Я не знаю, — повідам, — но як вы лічили другых, то так лічьте и мого сына.

Но такой думам собі, што он, не зна нич за лік, коли просится доене, як лічити.

Он провадит нас в другий конец того будинку. Я ишол остатний за ним. До одной комнаты двери были троха отворены, и выходил оттуда голос. Слухам — говорят чудным языком, як бы латинскым. Поглянул я в комнату и увиділ там трьох іезуитов, што сідили в темном, неосвіченном покою. Тот, што нас провадил, скрутил направо до комнаты. Коли мы были в середині, то он говорит хлопцу:

— Клякний и помолься.

Хлопец по-английски молитися не знал, то оглянулся на мене. Так я говорю за хлопця, што он може молитися на материнском языку, но по-английски не уміє, и то не єсть його вина, бо учителька, котра приходит до дому учити його одну годину в день, не учит английской молитвы.

— А он в католицку школу не ходит? — допытуєся іезуит.

— Ніт, — кажу.

— А якой вы народовости?

— Мы карпаторусскы люде.

Монах скочил назад, як бы го ядовита змія укусила, и повторил пару раз:

— Рошен, Рошен...

Карпато-Рошен, — поправил я.

Іезуит говорит мі, ци я знаю, што русскы не вірят в Бога. Я хотіл дашто сказати, но он прервал и допытуєся:

— А якой ты віры?

— Я православный.

И знова іезуит скочил назад и говорит:

— Зле, зле... Як бы ты был хотяй греко-католиком, униатом, то уж бы не было так зле.

И трясеся, гніватся, што мене аж напалило. Я виділ, што он нам не може помочи, бо он крайний религийный фанатик, а учены и мудры люде николи на таке не пускаются. Говорю йому:

— Може и вы достали тоту хвороту?

Но он ани не слухат, лем заламує рукы и повтарят: “Ортодокс, Рошен, Рошен”. А я перерывам його ляменты и говорю:

— Я Рощен и вірую в Бога, бо я його вижу.

Іезуит тупнул ногом и каже:

— То неправда, ты Бога не видишь, бо он невидимый. Як ТЫ можешь його видіти?

А я спокойно говорю свое: “Бог мені дал очы, то я вижу — землю, воду, солнце, звізды... Воздух не вижу, але я маю ушы, то чую. А розум, штобы розуміти. Так я розумію, што тота природа то єсть Бог, бо то не было сділано ниякым фабрикантом, як автомобиль або што друге.”

Іезуит зараз смяк и говорит, штю он не хоче мати со мнов “аргюмент”, но обертат в иншу сторону:

— То правда, што ты сказал, але знаешь, што Бог єсть на небі, а на землі його заступником єсть папа римский, то было бы лучше на світі, коли бы “Рошенс” признали римского папу.

Я отвічаю, што мы признаєме, же он єсть голова римо-католицкой церкви, но николи не можеме признати, што он бог або божий намістник, бо папа умерат, як и каждый другий человік. Поп хотіл продолжати дискуссию, но нам треба было вертатися додому, то прошуся, скилько я йому должен за визит. Говорит, што ничого. Я кажу, што за нич ничого не купит в Америкі, а жити треба каждому и за все треба платити, то я хочу заплатити за визит. Коли он ничого не сказал, то я вынял $2.00 и даю. Он взял один доллар, а другий вертат назад. Тут я йому говорю:

— Коли бы ты сказал мені таку ціну, што я бы тобі не в силі был заплатити, то ты мал бы гріх, но коли я тобі даю, што можу, то гріха за то ніт.

Так взял и тот другий доллар и просится мене, якы школы я маю, ци ходил я до “калледжу”, або и выше.

— Ходил, — говорю.

— А где? Ту ци в краю?

— В старом краю;

Он повірил, хоц я нигде до калледжу не ходил. И просил мене, коли другий раз буду в Питтсбургу, штобы вступити до их монастыря.

Правду мал русский царь Иван Грозный, коли прогнал от себе римскых послов, котры намавляли його приняти тоту фальшиву віру римского мертвого бога.

Все тое, што я тут пишу, кромі тых школ, єсть правда. В старом краю я перешол тилько шесту кляссу сельской школы, но и то забыл, коли приіхал в Америку. Моя высша школа, то єсть мое житья. Калледж мені дала газета “Лемко”, а теперь “Карпатска Русь”.

С великым трудом пережил я тоту страшну Гуверову депрессию. Дуже тяжко было переживати тоты часы. Найстарший сын по вині школьных властей при футболі побил ногу и достал рака, был в госпиталю близко одного рока, наконец отняли докторы ногу, но и то не помогло — умер на 21-ом году жизни.

Потом пришол великий страйк в “Рипоблик Стил” в 1937 году. 18 місяцев с половином я был на страйку. Завдяки Президенту Рузвельту компания была мушена нас обратно приняти на роботу. Мы выграли страйк, и компания мусіла признати робочу юнию. По неяком часі всі тоты роботникы, котры мали лужка в фабрикі в час страйку, вступили в юнию и помалы забрали локальный уряд в юнии. Начался “спидап”, робити треба было ділом силом. Вызерало так, што боссов компании не потребно больше тримати, бо тоты бывшы “скебы”, а теперь юнийны лидеры, барже гнали с роботом, як сами боссове. А коли не было роботы, то тоты юнийны скебы приходили до фабрикы и брали другых роботников працу. Говорили, што они мают старшинство (“сеньорити) на роботі.

Я знаю такий случай: один румун працувал на форнесах, называємых “нормалайзер”, то не мали ордеру, и робили тилько один день в місяц, так юнийный стювард отобрал тот день роботы от румуна, бо каже: “Я старший роботник, як он”.

Инший случай был в том отділении, где я робил. Мы робили на три шихты, то мы робили по 3 и 4 дни на тыждень, а юнийны урядникы ходили по офисах, штобы компания забрала с той роботы одну шихту, же мы выдаме тоту саму роботу и на дві шихты. Компания на том не тратила ничого, но роботникы стратили роботу. За час мы выдавали тоту 24-годинову роботу за 16 годин при высоком “спид-ап”, но потом не могли, бо при великых скоростях и машины начали ся часто ламати. Компания хотіла назад положити третью шихту (сміну), но тоты скебы сказали компании, што будут робити на дві шихты 24 годины, то єсть по 12 годин денно. И так робили мы по 12 годин денно довший час.

Я протестовал против того 12-го динного порядку, то сказали, што я не маю права протестовати, бо справа была рішена большинством голосов в юнии. Ище грозили мі: “Ты счастливый, што жиєшь в Америкі, а не в России”. Я говорю им, щто я родился не в России, а в Австрии, и я николи не был в России.

— Але ты сам говорил, што ты єсть “Рошен”, — сказал мі один из тых юнийных скебов.

Я отвітил, што быти русскым ище не означат преступство закона.

Хотіли конечно достати от мене даяке противне слово для сенатора Маккарти. Я знал по их бесіді, што так, то одного разу говорю, же коли бы я мал таку силу, то я бы всіх тых политикеров послал на один невеликий остров и дал им поживы лєм на три місяцы житья, то они мусіли бы ся погодити без войны. А як ніт, то най погибают там, и тота незгода в світі с ними, то певно, што больше сваркы бы не было, и народ роботный жил бы в згоді по цілому світу.

Они не знали, против кого я то говорю, но перестали мене напастувати. Але “спид-ап” остался надальше. Я достал ревматизм, бо ціле літо електричными фенами охолоджали роботников на роботі, штобы удержати “спид-ап”.

Компания заробила миллионы, а робочы тратили и тратят свое здоровье. Но тоты юнийны скебы надальше держат высокий “спид-ап” и побивают рекорд продукции, а с тым и рекорд высокых профитов компании. Я не мог того дальше выдержати, то по 66-ом году жизни и 52 годах роботы я подался на пенсию. В остатний день мойой роботы в той фабрикі пришол ко мні головный босс и говорит, же он “супрайзд” (зачудуваный), што я иду на пенсию. Говорит:

— Ты ище добрый хлоп.

А я говорю йому, што за то оставил єм роботу, же ище єм добрый хлоп, бо коли останусь недобрым, то и пенсия в тот час не поможе мні, ани не буде потребна.

Такы часы настали в той свободной колись краині, што приходится тяжко жити и боротися за тото житья и за правду. Штобы знати боротися за житья и правду, то нам треба читати свою газету “Карпатску Русь”, котра нас учит того. В ниякой другой газеті меже нашым народом той наукы вы не найдете для себе. А тота наука єсть найтуньша на грошы, бо тилько $3.00 на год платиме. Мы можеме быти горды, што мы маме такых редакторов, бо коли мы боремеся за свое тилько житья, то они провалят ту борьбу за всіх нас.

Я от щирого сердца желаю нашым редакторам прожити в добром здоровью десяткы и десяткы літ и трудитися так дальше для добра свого народа.

Давнійше я часом писал в нашу газету, но теперь на стары літа мои рукы не хотят повинуватися мені, трясутся и устают. Но днесь єсть уже много дописователей як мужчин, так и женщин, што розумны и красны пишут статьи. А мое тото житья, тут написане, може буде остатне, то я бы хотіл дати знати о собі, што я ище в живых.


Василь Магера.



[BACK]