Горлицкий Бурсак

В Прагу я приіхал як раз в день первой рочницы основания Чехословацкой республикы. Місто было прикрашене флагами, а його жители — полны национальной гордости и ликующого веселия. Всяди видно было порядок, всьо было на свойом місци. За один рок державной независимости чехы устроились так солидно в свойой новой республикі, як бы в ней и с ней прожили столітия. Будучи в Римі, я чул насмішкы над галицкыми адвокатами и попами, котры майже в том самом часі начали в Станиславові свою самостійну державу — західно-украинску республику: говорили о них, што мают свой украинский державный флаг, но ничого больше. Чехы мали не лем державный флаг, но и державу.

Розглянувшись трохи по Прагі, я зашол до российской воєнной миссии с рекомендацийным письмом от князя Волконского из Риму. Начальник миссии принял мене дуже любезно, просил росповісти за мое житья в Римі, за знакомство с кн. Волконскым, а так спросил, якы у мене планы: ци намірям остатися в Прагі, и ци суть у мене средства до житья? Я объяснил, што остануся в Прагі и буду старатися найти даяке занятие, бо средств до житья єсть трохи, но не много. У мене в плані было поступити в университет, но того я не хотіл зараз выявляти. Начальник миссии говорит, што єсли хочу, то можу остатися при них. Они мают специальный войсковый лагерь, где собирают добровольцев для генерала Врангеля и отправляют их в Крым, но я не мушу идти до того лягру, лем буду призначеный на роботу с приличным жалованием в редакции русской газеты, яку воєнна миссия издає в Прагі, бо он має информации, што и в Италии я писал в газеты.

Я принял с великом охотом, бо то давало мні можность остатися в Прагі. На слідующий день я был уж в редакции той білогвардейской газеты. Там было пару цивильных сотрудников, такых дочасных журналистов, но далеко больше было царскых офицеров в воєнной формі. Выглядало, што они тулились там коло газеты, штобы не идти до лягру “добровольцев” и на фронт. Отвічательным редактором был капитан из русскых німцев, бо фамелийне прозвище його было чисто німецке. Он предложил мні выберати из чешскых и німецкых газет звычайны новости дня и переписувати их по-русски. Для той самой роботы при новостях было призначено ище двох офицеров. Газетка была маленького формата и тилько на штыри страницы, то и тых новостей не поміщала много. Политичны статьи писали другы офицеры и цивильны сотрудникы.

Жалование было в самом ділі приличне, а робота свободна в том смыслі, што не потребно было сидіти постоянно означенны годины при столику, лем приготовити свою часть роботы и выйти, коли кто хотіл. В иншых часах и при инщых обставинах человік задавал бы собі вопрос, откуда така газета получає фонды, бо ясно было, сама она не оплачатся. Предплатников не было, платных объявлений майже никто не давал, а выглядало, што и читателей не было. Но то были часы, што и така газета могла процвитати. Грошы на “добровольцев” в таборі, на газету в Прагі и на другы ціли того рода давало правительство молодой Чехословацкой республикы. Прага тримала єдиный антибольшевицкий фронт с западными демократиями, то старалась робити то само, што робили Франция, Англия и другы союзникы. А окрем того, Чехословакия мала ище якыси тайны русскы фонды. От офицеров там в редакции я зараз в первый день почул, што чехословацкы легионеры заграбили в Сибири и вывезли громадну массу русского золота, на котром потом в Прагі створили свой легионерский банк.

— Это наши кровные русские деньги, — говорили офицеры о грошах, якы приходили от чехов на издание той газеты и на другы русскы ціли. А такых “рускых цілей” было в Чехословакии больше. Коло русской воєнной миссии групповались монархисты, а русскы “демократы”, “либералы” и “социалисты” мали в Прагі свои организации, котры так само получали от чехов регулярно субсидии. Всі они брали тоты грошы сміло и с достоинством, як свои “русские деньги”.

Прага в ту пору становилась столицом славянского студенчества. В высшы учебны заведения Прагы приізжали студенты из Югославии, Болгарии, а также много украинцев и бслоруссов из Польшы. Приходило все больше словаков и нашых карпаторуссов из Пряшевщины и Подкарпатской Руси, но тоты считались теперь в Прагі “своими”. К моменту мого приізда найбольше было в Прагі югославов, но уж через год, а то послі изгнания армии Врангеля с Крыма, Прага наполнилась русскыми студентами. Бывшы офицеры білых армий ставали студентами, они якось роздобывали матуричны свідоцтва о закончении гимназии або другых средних школ, и чехы принимали их в университет, техничны и торговы высшы школы. При концу школьного року 1920-21 в Прагі училось поверх 2,000 русскых студентов. То само было с галицкыми украинцами. Войсковы части західно-украинской “народной” республикы под натиском польскых войск отступили из Восточной Галичины через Карпаты на территорию Чехословацкой республикы. Много бывшых офицеров и солдатов той західно-украинской армии кидало оружие и так само поєдинчо або меньшыми группами, як цивильны біженцы, переходили в Чехословакию. Чехословацке правительство не лем открыло им доступ в свои высшы учебны заведения, но и открыло для них отдільну украинску высшу школу, земледільску академию, куда принимали всіх, кто знал читати и писати. А для тых, што были уж совсім малограмотны, то была открыта украинска гимназия, где на скору руку подготовляли тых украинскых біженцев из Восточной Галичины для поступления в высшы учебны заведения.

А чехословацке правительство утримувало то всьо на свои средства. Стипендии получали як русскы студенты из бывшой России, так и украинцы из Восточной Галичины. И знова бесіда была, што така щедрость чехов объясняєся русскым “золотом”, яке легионеры вывезли из Сибири. В Прагі я застал и группу нашых студентов из галицкой части Лемковщины, меже ними несколько и бывшых горлицкых бурсаков, а дальше приізжало их все больше. Они так само старались достати помощь от чехословацкого правительства на том самом основании, на яком получали русскы и украинскы студенты. Но нашым лемкам не было так легко достатися к тому “русскому золоту”. На початках чехы посылали их к дипломатичной миссии західно-украинской республикы, яка урядувала в Прагі ище долго послі того, як Польша захватила всю Восточну Галичину и ликвидовала саму тоту республику. Треба было достати посвідку от той миссии, што вы належите до их державы. Но потом был основаный в Прагі Союз Русского Студенчества в Чехословацкой Республикі, то нашы студенты-лемкы записались в члены того союза и уж через него могли получити гдеяку запомогу от чехословацкого правительства.

Русскы офицеры в воєнной миссии и в редакции нашой газеты, а потом и гдеякы члены Союза Русского Студенчества гнівались на то, што чехы роздают “русске золото” и на украинскы ціли. Говорили меже собом, што украинцы из старой России мают право получати стипендии, бо они бывшы российскы подданны, то державне золото России належится и им. Но якым правом своятся до того золота австрийскы галицияне? Студенты из российской Украины стояли майже поголовно в Союзі Русского Студенчества, в дійствительности они составляли большинство членов организации, и они протестовали найбольше против роздачы русского золота “чужеземцам”. В Прагі находились и гдеякы политичны діятели из Российской Украины, котры проводили самостійну украинску политику, но тым никто не закидувал, што они не мают права до “русского золота”.

Так были разны причины, што в Прагі на тот час собралось так много славянскых студентов. Чехы гордились тым. В газетах часто писалось, што Чехословакия веде перед в славянстві, и Прага перемінятся в столицу всіх славян, бо уж являєся головным центром славянского студенчества. И треба признати, што население Прагы розділяло тоту гордость и относилось дуже прихильно к славянскым студентам из-за границы. Но што до того славянства в тогдашньой Прагі, то идеологично оно было Масариковым славянством, финансованным золотом старой России.

В Прагі я прочитал дві большы политично-философичны книгы Масарика — старшу о России и нову о послівоєнной Европі, но он показался мні страшно неоригинальным и нудным философом, а в политикі бідненькым славянином. Славянство не тішило го, а больше огорчало по причині свойой генеральной отсталости во всіх областях духовного и материального житья. Он будто бы и любил славянство, но як “реалист” в политикі (а реалистом он себе все величал и гордился тым), Масарик не виділ ни в минувшой истории славянскых народов ни в теперішньом их розвитии ничого замічательного — ничого такого, што можна бы поставити рядом с чудесными осягнениями западной цивилизации. И русскых он будто бы любил, но плакал с жалю над ними, што якось такы неотесаны выросли, и не мают порядку ни в свойой философии ни в политикі. Писал так, што оно было бы желательно для всего славянства, если бы у русского народа пришол порядок и прогресс, бо русскых людей єсть много, то могли бы поставити сильный фронт против германизма. Но великой надіи на такий поворот діл в России он не мал, бо думал, што знає добре старе и нове “Руско”.

Зато осягнения западной цивилизации тішили го безмірно. На Западі он виділ світ и надію всего человічества. Так у Масарика была своя мірка, с яком он подходил к каждому народу: чым больше тот або другий народ приблизился у себе дома к западным институциям и порядкам, тым он стоял выше. Масарик подробно розберал и вызначал границу западной цивилизации в Европі. Германию ище включил в тоту цивилизацию и, розумієся, чешскы земли, но словаков уж выключил и большу часть Польшы.

В том “реализмі” Масарика воспитувалась молодежь Чехословацкой республикы. Меже чешскыми студентами брали все больше верх “реалисты” Масариковой школы, котры преклонялись сліпо перед Западном Европом и гордились тым, потішаючи себе, што и они належат до высшого круга избранных народов западной цивилизации. То переходило в свого рода мессианизм, бо “реалисты” из школы Масарика усмотрювали в новой чехословацкой демократии примір для всей Восточной Европы. От молодых чешскых студентов в Прагі можна было почути все частійше такы думкы:

— Мы, чехы, понесеме в Россию правдиву цивилизацию и даме русскому народу высшу культуру, а то буде нова, правдива славянска политика.

Но была в Прагі в тых часах и иншого сорта славянска политика, котру представлял старый славянофил Крамарж. Он уже ушол из правительства, но и так продолжал грати видну роль в чехословацкой политикі. Крамарж очолювал оппозицию против философии и политичной ориентации Масарика и Бенеша. В Прагі всі говорили, што меже Масариком и Крамаржом иде тиха, но запекла борьба за передову роль в державі и народі. Оба тоты соперникы мали попередно далеко ширше поле діятельности, бо выступали на великодержавной политичной арені Австро-Венгерской империи, то теперь им было тісно на свойой домашньой сцені в маленькой Чехословакии. Но и в той борьбі Масарик с Бенешом брали верх. Молоде поколіние чехословацкой интеллигенции все больше склонялось к мнінию, што то загранична акция и мудра дипломатия Масарика и Бенеша привели к створенню независимой Чехословацкой республикы, а не Крамаржова политика дома с його ориентациом на славянство. Крамарж глядал поддержкы среди тых масс славянскых студентов, якы находились в Прагі. Он устроювал вечеринкы для всіх славянскых студентов, а также и отдільны вечеринкы для русскых студентов и выступал там с патриотичными докладами о славянстві.

Крамаржа тішило таке славянство, яке было. В одном из своих докладов на вечеринкі для русскых студентов он выводил, што индустриализация с модерными фабриками и заводами, с их дымом и саджом испортит красиву русску природу и опоганит чисту душу русского народа. Молоды чехы называли Крамаржа “консерватором” и отжившым свой вік “идеалистом”. Но в дійствительности оба тоты лидеры молодой Чехословакии, Масарик и Крамарж, были идеалистами, оторванными от реальной ситуации в світі. Масарик идеализовал западну демократию може ище больше, як Крамарж славянство. Он закрывал очы на тот факт,што западны демократии суть оперты на приватном капитализмі, а при капитализмі тот грає большу роль, у кого больше капиталу. Мала краина в той системі подобна до бизнесмена с маленькым капиталом, котрого все можут задусити великы монополистичны компании с громадным капиталом.

По пару тыжднях я написал своим родным в Польші, штобы мі прислали матуричне свідоцтво из гимназии и метрику, и записался в университет — на правничий факультет чешского Карлового университета. По правді, я не мал николи особливого потягу до правничых наук. В гимназии я все думал специализоватися по математикі и физикі, бо то суть точны наукы, в котрых человік знає, где стоит, и результаты свойой роботы може провірити на практикі. По математикі, физикі, химии и другым природознавчым предметам я мал цілый час в гимназии найлучшы отміткы, то и учители радили мі все брати дальше тоты предметы. Но обставины сложились так, што записатися на такий курс не было можности. По причині войны я уже и так стратил 5 літ, то треба было думати, штобы чым скорше закончити даякий курс в университеті и найти собі постоянне занятие. Як бывший чехословацкий легионер, я мог легко достатися на державну службу в Чехословацкой республикі, а для такой службы найлучше подходил диплом о закончении правничого факультета.

Друге было то, што с науком на правничом факультеті можна было погодити и совмістити и мою роботу в редакции русской газеты, бо не мушено было посіщати регулярно лекции в университеті. Право можна было студиювати и дома. Так робило и перед войном много нашых юристов в Галичині. Записался на университет во Львові або Кракові, но сиділ дома на селі и учился сам, а потом лем іздил сдавати т. зв. “державны екзамены”. Я не знал, як долго продержится тота білогвардейска газета, або як долго будут держати мене там на роботі и платити жалование, но доки то продолжалось, то было выгодно брати жалование, бо оно было значно высше от студенческых стипендий. При мойой роботі в редакции я мал достаточно часу не лем учитися, но и посіщати дост часто лекции в университеті.

Так я стал студентом правничого факультета Карлового университета ище в зимовом семестрі 1919/20 и 8 июля 1920 року сдал уж первый штатный екзамен с результатом “добрым”.

Но ище перед тым я остался без роботы и регулярного жалования. Русска воєнна миссия в Прагі послала в Крым свои послідны транспорты “добровольцев” и на весну 1920 року закрыла газету. Всім офицерам и сотрудникам было предложено іхати в “дійствующу армию”, т. є. к генералу Врангелю. Як раз в том часі Пилсудский с польскыми панами и петлюровцами ударили на Совітску Россию, то и русскы білогвардейцы собирали всі свои силы для новой офензивы. Я отговорился от выізда и с послідным транспортом: як студент, я готовлюся к екзамену, то мушу остатися в Прагі.

И в самой Чехословакии поднималась горячка. Пожар пролетарской революции перекинулся неожиданно к єй границам, и лидеры хваленой чехословацкой демократии нашлись в надзвычай клопотливом положении. Польскы войска Пилсудского творили “чудеса” в войні с большевиками. Они блискавичным походом дошли до Дніпра и захватили Киев. В очах западного світа нова Польша выросла в велику державу, котра може взяти на себе оборону европейской цивилизации перед большевизмом и “азиатскым варварством”. На короткий час выглядало даже так, што панска Польша сама одна поборе русску революцию и довершит того, чого не могли довершити всі западны союзникы накупу. Масарик и Бенеш были приганьблены и занепокоєны тым, што Польша выбиватся так высоко и начинат грати головну роль в Средньой и Восточной Европі, бо то означало, што молода чехословацка демократия стратит престиж и значение в очах Запада. А до того ище Чехословакия мала неполагодженны серьозны территориальны споры с Польшом, рішение котрых зависіло в великой мірі от благоволения западных союзников. В Варшаві польске панство пересіло на высокого коня, то с чехами ани не хотіло говорити як ровный с ровным, лем грозило силом. Польскы газеты писали гордо, што нова Польша, як велике “моцарство”, свідоме свойой силы и историчной миссии, вызначит мечом границы не тилько на востокі, но также на югі и западі. В Прагі розуміли, што то значит, и ждали бури.

Буря пришла, але с иншой стороны. Войска Пилсудского были розгромлены и с великым поспіхом втікали обратно от Киева аж до Варшавы. Красна Армия, преслідуючи деморализованны польскы войска, подошла к Варшаві. В Галичині конница Буденного находилась коло Львова и передовыми загонами подходила к Карпатам, близко гарниц Подкарпатской Руси и Словакии. В Прагі мы ждали, што в кажду минуту красноармейцы можут перейти Карпаты. А што тогды?

В Чехословакии робочы выходили на демонстрации, котры с каждым днем принимали все больше революцийный характер. На желізных дорогах робочы не пропускали в Польшу транспорты с воєнными припасами. Всяди кипіло. Майже всі чехы были рады тому, што большевикы дали добру научку польскым панам. Єсли бы в том часі Красна Армия вступила на чехословацку территорию, то напевно не встрітила бы нигде серьозной оппозиции, бо молоде чехословацке войско отказалось бы стріляти в “русскых братов”. Но в головном штабі Красной Армии выбрали инший план. Вмісто пустити Буденного через Карпаты на Венгрию, Чехословакию, Югославию и Италию, они обернули головны силы против Варшавы, где горіла стара польска вражда к “москалям”. Там польскым и французскым генералам удалось подтягнути на скору руку свіжы резервы и погнати обратно части Красной Армии, котры и так были сильно вычерпаны долгими маршами и неустанными боями.

Правду говорили в Прагі, што пару неділь того літа 1920 року судьба Европы “висіла на волоску”. Єсли бы в том часі головный натиск большевиков был накеруваный на кипівшу революциом Венгрию и Чехословакию и дальше на Балканы и Италию, то послі-Версальска Европа може бы и была похоронена зараз тогды, и пожар пролетарской революции перескочил бы легко на Германию и Западну Европу. Но вышло так, што под Варшавом то было притлумлено, и польскым панам осталось “чудо” и слава, што они спасли Европу от большевизма.

Вакации того літа и потом слідующого літа я провел на Пряшевщині. В самом Пряшеві я остановлялся по пару дней, а так выізжал на села коло польской границы, где можна было все встрітити нашых людей с польской стороны, котры переходили тайно границу. То были або молоды лемкы, котры втікали перед службом в польском войску, або люде, котры занималися контрабандном торговльом. Таком торговльом занималися и жены, даже молоды дівчата, по обох сторонах новой польско-чехословацкой границы. Контрабандисты переносили из Польшы в Чехословакию такы товары, якы в Польщі были дешевы, а за границом цінились значно выше, потом купували што по чехословацкой стороні было дешевше и переносили на польску сторону. Они уж мали в пограничных селах свои “базы” — знакомых людей, котрым могли продати один товар и достати у них инший. Кому счестья служило, то мог дойти легко до грошей, што и в Америку не потребно было іхати.

Переход через границу был связаный с гдеякым риском, бо по обох сторонах находилась погранична финансова сторожа. Кто попался им в рукы, то не лем тратил свой товар, но и ишол под арест, если не мог откупитися зараз там на місци, где был схваченый. Помагало то, што во многых місцях гранична линия проходила густыми лісами або горными пасвисками, где літом по обох сторонах были пастухы с худобом. Пастухы не любили тых чужых финансовых стражников, котры в нашых горах наводили свои порядкы и тримали границу, якой давнійше не было, то охотно помагали каждому, кто нарушал тоту границу. Они вам сказали, коли тыми місцями переходят стражникы, а єсли стражникы засіли дагде в кряках и вычекували, то пастухы и то вислідили и вас остерегли. А лісами можна было свободно переходити, бо ни польскы ни чехословацки пограничникы звычайно не ходили по лісах, лем вартували на окраинах, где начиналось поле. За то при выході из ліса треба было найбольше уважати. Но вы могли там скрытися меже кряками и пороззератися, ци ніт небеспекы.

Я сам на тых вакациях переходил три разы тайно в Польшу, два разы одиночком, а один раз в группі с другыми, но николи не мал ниякой неприятности. Я не переносил торгову контрабанду, а тилько хотіл зайти до свого села и навістити маму, сестры и другу близку родину и знакомых. Раз мы переходили границу из Варадкы на Радоцину. В нашой группі была и молода дівчина, дочка священника Юрчакевича из Чорного, котра приіхала из Ужгорода на вакации к родичам. Из Варадкы мы ишли просто в гору и досталися до ліса. С нами был один краян из Радоцины, котрый знал добре дорогу, бо много раз переходил тым лісом. Интересно, што выше села в кряках мы встрітили двох чешскых финансов, котры задержали нас и выпытовалися, кто мы за одны. Мы объяснили и показали легитимации. Один из стражников был из Прагы, то аж воскликнул от удивления и радости, коли узнал, што я студент пражского университета. Они ище дорадили нам, як стеречися, коли будеме выходити из ліса на Радоцинскы поля, и потом при переході через село. Мы перешли счастливо, а за лісом встрітили пастухов, котры охотно россказали, где находятся польскы “финансы”.

В тот первый переход, в августі 1920 року, я не мог оставатися долго в родном селі, бо по нашых селах на Лемковщині польскы жандармы ходили як волкы и ловили молодых хлопцев до польского войска. Я пришол в ночи додому, а над раном, коли я ище спал, до хаты пришли два жандармы и стали выпытуватися мамы и сестры за сусідовым сыном, котрого отдавна глядали, бо втюк из польской армии. Я спал в задньой издебкі, а жандармы вели бесіду в передньой хижі. Мама перестрашились, што жандармы уж по мене пришли. Но скоро выяснилось, што они за мене ничого не знали, лем глядали сусідового сына-дезертира. Пыталися мамы, ци они не знают, где он ночує, бо хату його стерегли уж долго, но нияк не могли його там застати. Мама объяснили, што не лем не знают, где ночує, но уж давно нияк не виділи його, хоц и по сусідству живут. Так жандармы ушли. Я цілый день не выходил из хаты, бо жандармы крутились не лем помеже хижы, но и на поля выходили, ци не схватят дакотрого из войсковых хлопцев за роботом при жнивах. Одного нашли коло потока и пустилися за ним, кричали “Стуй”, але хлопец бухнул до потока, перелетіл помеж хижы и выскочил на другу сторону села меже меджы и крякы. Жандармы стріляли за ним, але он уж был далеко на горбу и махал им насмішливо руком. Их было лем двох, то не могли ничого зробити. Ани не пробовали доганяти го, лем закляли и пошли в иншу сторону.

Я дочекал вечера и пустился обратно горами через Бортне к чехословацкой границі. Я старался як найменьше переходити коло хат, штобы не будити собак и не наробити галасу. Но в Липні я зашол до Ивана Пелеша, с котрим был добре знакомый с предвоєнных часов и Талергофа и знал його хату. Иван Пелеш встрітил мене дуже гостеприимно, лем чудувался, откаль я так несподіванно нашолся в их селі. Он предложил мні отпочати у него в хаті пару годин, а так на свитанью он сам проведе мене за границу, бо о таком часі найлегче переходити. Тогды звычайно пограничникы спят. И так мы зробили. Ище солнце не всходило, як мы оба на верху меже Липном и Ондавком обнялись на прощание и розышлись. Он вернулся в Липну, а я пустился до Бехерова, где того літа пару неділь я жил на квартирі у старой учителькы Катреничкы.

Вакации подходили к концу, то треба было вертатися в Прагу. В Пряшеві я зашол к знакомым лемкам и росповіл им, што дієся теперь по нашых селах на Лемковщині. В самом Пряшеві жили на тот час два видны представители старшого поколіния нашой лемковской интеллигенции — доктор прав Дмитрий Собин из Бортного и доктор медицины Циханский из Криницы, оба стары знакомы по Талергофу. Д-р Собин занимал дост важный на тоты часы пост в державной администрации — был референтом в жупанаті и заступником жупана. Он получил тоту позицию, бо мал гдеякы политичны заслугы перед чехословацкым правительством. Зараз по войні он выступил с требованием, штобы галицку Лемковщину не оставляти при Польші, лем присоєдинити к Пряшевщині и так к Чехословакии. Чехы взяли його в составі свойой делегации на мирну конференцию в Парижі, где он подавал запискы от имени населения Лемковщины за присоединение лемковскых сел по галицкой стороні к Чехословацкой республикі. Чешскы дипломаты знали, што такий проект не буде одобреный головными лидерами великых союзных держав, но для чехов и так было выгодно, штобы в отвіт на чрезмірны польскы претензии до Тешина, Оравы, Спиша дакто выступил с подобными требованиями против Польшы. Из той роботы, розумієся, ничего не вышло, но сам д-р Собин получил потом державну службу на Пряшевщині, где много помог нашым молодым лемкам, котры мусіли втікати из Польшы на чехословацку сторону. За його поводом дост много нашых людей получили чехословацкы паспорты и выіхали в Америку. Такого біженца он приписувал до даякого села в Шаришской столиці, где мал знакомых рыхтаров и нотаров, и на основі тых документов выдавал заграничны паспорты. А так само он старался дати охорону тым нашым біженцам, котры не мали средств на выізд в Америку, но хотіли остатися даякий час на Пряшевщині. Д-р Собин робил всьо можливе, штобы чехословацка державна полиция не отставляла тых людей обратно к границі и не выдавала польскым жандармам.

Д-р Циханский не мал ниякого занятия в Пряшеві, бо он приіхал лем на тымчасово. Он был добрым специалистом на очны болізни и мал свою виллу в Криниці, а политиком дуже мало интересовался. Но може и за то послі всіх тых политичных переворотов и беспорядков, якы пережил, стал дуже полохливым. В Криниці кто-то сказал йому так под секретом, што полякы “думают” арестовати його, так он тайно ночном годином перешол в Чехословакию, штобы спасти себе от тюрьмы. Потом жена написала йому, што на ділі не было ниякой причины для него втікати за границу, бо то было сказано лем на жарт, што полякы “думают” його арестовати. Так д-р Цихинский по 6 місяцах вернулся в Криницу и жил там совсім спокойно аж до розвала Польшы.

Д-р Собин был дуже добрый человік и добрый лемко. Он не был ище женатый, то жил самотным кавалером и любил, штобы к нему зайти. В який час дня я бы ни приіхал до Пряшева, я знал, где його глядати. Дньом я заходил прямо до його канцелярии в жупанском уряді, вечером до каварни, а поздно вечером на квартиру.

Слідующого року, приіхавши на вакации, я просиділ пару дней в Пряшеві, а так рішил перейтися до Межилаборца посітити учителя Вацлавского. Посмотріл на мапу, и собрала охота идти пішком прямо через горы и лісы. На мапі вызерало не зле: выйду собі дньом, штобы под вечер быти в Гиралтовцах, там переночую, а потом на другий день доберуся до Межилаборца. Но вышло иначе. До Гиралтовец я дошол, як уж змеркалось, перешол мостом через Топлю и иду дорогом вліво. Люде позерают на мене якось непривітливо, а тут уж темніє. Заходжу до корчмы, выпил пива и прошуся, ци можут мя переночувати, або ци єсть близко готель. Крутит головом, же ніт місця. Но говорит дальше и выпытуєся, кто я такий, откуда и што мене привело до Гиралтовец. Потом я узнал, што он так нарочно затримувал мене на бесіді, бо уж послал по жандармов. Пришли два жандармы, но с ними не было трудности. По правді, я сам аж втішился, што виджу жандармов. Посмотріли на мою студенческу легитимацию, на котрой была и фотография, и зараз перешли с бесідом на “пане”. Сказали, што не радят мі идти пішком дальше в прямой линии до Межилаборца, бо попаду на великы горы и лісы, то и неприятности можу мати от місцевых людей. Лучше переспати, а на другий день вернутися до Пряшева. Корчмар заганьбился и уж был готовый найти спанье для мене, но я подякувал и вышол. Думаю собі, што через горы и лісы не можна пускатися в ночи, но до Вранова веде цисарска дорога, то можна идти, а там желізна дорога.

Так я не глядал ночлега, лем пустился пішком по головной дорогі до Вранова, куда пришол гдесь над раном. Там взял поізд и с трудом добрался до Вацлавского. У него пробыл пару дней. За него ище в Прагі я чул, што он один из лучшых народных учителей Пряшевщины. И там на місци я виділ, што он має велике уважение в народі. Он был не лем добрым учителем для дітей в школі, но и культурным роботником и общественным лидером народа того місточка. Он основал торговый кооператив, подготовлял молодых хлопцев для поступления на всякы державны роботы и упорно ширил просвіту в народі. За тых пару дней я сам виділ, што у него не было свободной годины. Все дакто к нему приходил, и все был занятый, хоц школа была роспущена на вакации.

Я встрічал попередно много сельскых учителей на Пряшевщині, якы остались в спадку по мадьярах. Такий учитель из мадьярской школы учил, но с великым гонором и повагом, бо на селі держал себе за пана меже простаками. Селяне говорили, што мают в школі пана учителя, и натиск клали на слово “пана”. И так было. Он держал себе паном, якбы лем за то платили йому жалование, а учитель был из него никудышний. Но Вацлавский был наш лемко от Сянока, он перешол иншу школу, выдержал Талергоф и повоєнну біду, то занехал панство и стал народным учителем.

Из Межилаборца я не вертался желізном дорогом, лем пустился пішком через верхы просто до Свидника. Погода тримала добра, то приємно было идти. Через Рокитовцы, Гавай, Виславу и Ладомирову я добрался до Свидника и просто до сенатора Лажа. Мы были добре знакомы из Прагы, бо он все, коли приіхал на засідания Сената, дружил со студентами. Кликал нас до ресторану, до каварни “у Гуса”, до свого готелю и бесідовал. Оіповідал за свои сенаторскы и другы пригоды, а и радился, як в той або другой справі поступити.

То был характерный и дуже интересный человік. Школы великой не мал, лем тоту, што окончил на селі, но был надзвычай интеллигентным и в житьовых ділах практичным, што мог быстро найтися в каждой ситуации. Чешскы лидеры выуживали для свойой колониальной политикы в Подкарпатской Руси языковы споры меже сторонниками русского, русинского и украинского языков, то раз Бенеш хотіл собі так слегка пожартувати и над сенатором Лажо. Стал до бесіды с ним и говорит:

— Сенатор Лажо, а який вы: великорусс ци малорусс?

Лажо зараз порозуміл, што пан министр дразнит його и хоче посміятися над русином, то отвітил йому:

— О пане министр, то так єсть: коли я был маленький, то я был малый русс, а теперь уж єм вырос, то я великий русс.

И вышло, што не Бенеш посміялся над сенатором Лажо, лем сенатор Лажо над министром Бенешом.

Я провел пару дней в Свиднику у сенатора Лажа, а так пустился пішком до Варадкы и знова тайно через границу до родного села.

В Польші за тот один рок настали огромны переміны. Теперь не треба было крытися перед польскыми жандармами або перед шпионами и доносчиками, бо тота панска Польша, котра лем рок тому назад спасала европейску цивилизацию от большевизма, зышла цілком на дзяда. Польска валюта стратила всяку вартость. Селяне рахували грошы на миллионы. Выпровадил хлоп телятко до Горлиц, и уж вертался домой миллионером. Но звычайно никто не вертался с тыми паперовыми миллионами домой, лем зараз купувал дашто, бо як бы потримал грошы лем один тыждень дома, то тратил половину вартости и больше. По селах люде ище трималися, бо мали продукт. А кто был задолженый, то одном куром або и одным яйцом очистил грунт от долгу. Но по містах люде йойчали и проклинали свою Польшу. Так никто дуже не дбал за “неподлеглость”. Выглядало, што нигде ніт одного польского патриота.

Я сам перешол нелегально границу, то мене могли всяди арестовати. Но никто о том не думал. Я іздил и до Горлиц, заходил по урядах, встрічался там со своими бывшыми польскыми товаришами по гимназии и другыми знакомыми, но никто не спросил, якым правом я там ходжу. Перед войном я мал в Лемковской Кассі в Горлицах около 1,000 австрийскых корон, котры откладал собі на университетскы студии, то раз взял єм вкладничу книжку й зашол к адвокату Пшибыльскому. Он был администратором и ликвидатором той кассы. Звідуюся, ци можна достати предвоєнны вклады из Лемковской Кассы. Говорит, што зараз выплатит, лем треба принести вкладничу книжку, або присягнути, што книжка пропала по причині войны. Я мал с собом книжку, то зараз выплатил и с процентами за всі рокы. Получилось того близко 1,500 марок. Но што с тых грошей? Перед войном я мог бы прожити на них три-штыри рокы во Львові або Кракові и докончити университет, а теперь я зашол до ресторану и заплатил всі тоты ощадности и с процентами за один обід.

Я пробыл дома близко два місяцы, бо и грошей уж не было, то треба было роздумувати, як тут достатися обратно в Прагу. Но вернулся из Америкы недавно один из моих ровесников, с котрым давно-давно я и на поле ходил. Раз в бесіді говорит мі, што не боится польской біды, бо свои грошы из Америкы вывюз в долларах.

— Та може пожичишь с двадцетку, бо мі треба вертатися до Прагы?

— Та чом бы ніт? — пожичу и больше, — говорит он.

Зашли мы до його хаты, он отомкнул американский куфер, а там на верху в маленькой шуфлядкі лежат красно поскладанны американскы банкноты по 20, 50 и 100 долларов. Взял одну пятьдесятку и дал мі так без ничого.

Теперь я сміло пустился за границу. Но зараз в Пряшеві треба было міняти в банку тоту пятьдесятку, бо на билет до Прагы не было уж грошей, хоц университетскы студенты іздили за половину ціны. Часы были такы, што за 50 долларов можна было прожити в Прагі несколько місяцев.

Для бывшых солдатов, котры по причині воєнной службы не могли продолжати университетских студий, были установлены ище в старой Австрии, а так и в Чехословакии гдеякы полегчения. На юридичном факультеті зачисляли им до первой половины студий два воєнны семестры, а потом в другой половині так само два. То значит, што бывшым солдатам можна было скорше писатися до екзаменов, но екзамены были однаковы для всіх. Я подал просьбу, штобы мі признали тоты полегчения, бо по причині воєнной службы я стратил штыри рокы университетскых студий. Так уж в маю 1921 року, ище перед выіздом на вакации, я получил тымчасовый “абсолюториум” и мог в июні місяці стати до “юдициального” державного екзамену, котрый я сдал, подобно як и первый, с результатом “добрым”. О пару неділь я сдал и повторительный, росширенный екзамен по тым самым предметам, т. зв. “ригорозум”. Вернувшись с вакаций, я получил окончательне свідоцтво о прослушании лекций по всім предписанным предметам правничого факультета. Так мі непотребно было записуватися дальше на лекции, лем сдати ище третий и послідний екзамен, послі чого я мог бы глядати роботы в суді або даяком иншом державном уряді, як дипломованый правник.

В Прагі собиралось все больше студентов. Крым был очищеный от білогвардейцев ище минувшой зимы, то в Прагу горнулись массом русскы студенты. С ними пришло дост много и нашых галичан, даже и несколько лемков, котры служили в білых армиях. Из Польшы пришло больше нашой интеллигенции. Одны из них получали назначения на державну службу в Подкарпатской Руси, но другы оставались в Прагі, Молодшы из них записувались в университет докончувати свои студии, якы прервали по причині войны.


LemkoStudents
Группа студентов-лемков в Прагі в 1922 году: (Сидят, сліва направо): А. Телех (Лосье), И. Пушкарь (Тылява), Кулявчик, В. Колдра (Святкова), С. Пыж (Вапенне). (Стоят, сліва направо): Фекула (сын гр. кат. священника из Фраквилл, Па.), Присташ (Ясельский повіт), Уский (Ждыня), Н. Собин (Бортне), Урбан (Ждыня), Теодосий Ядловский (Смерековец), Мих. Федорко (Гладышов).

Так Прага ставала и нашым лемковскым центром, бо в ней собралось найбольше лемковской интеллигенции. До того, в Прагу приізжали часто на короткий визит и тоты, што были на роботах в Подкарпатской Руси або на Пряшевщині. Ище в 1920 року нашы лемкы совмістно со студентами из Подкарпатской Руси и Пряшевщины основали свою студенческу организацию: Карпаторусский студенческий кружок “Возрождение” в Прагі. В первом року в правлении кружка было больше нашых лемковскых студентов, но уж в слідующом року с огляду на чешску политику мы условились, што репрезентативны уряды в кружку должны занимати чехословацкы граждане, котры мали бы полне право идти к чехословацкым властям в обороні интересов нашых студентов, а также в народных справах. Так в школьном року 1920/21 предсідателем кружка “Возрождение” был студент медицины С. Рокицкий, а секретарем студент прав Г. Г. Перевузник — оба из Подкарпатской Руси.

Нашы лемкы в Прагі основали и свою лемковску организацию, но не студенческу, а загальнонародну, политичну для обороны прав Лемковщины — Лемковский Комитет. До участия в той организации мы притягли всіх выходцев из Лемковщины не тилько в Прагі, но и по всей Чехословакии. Коли в Прагу прибыла торгова миссия из Совітской России, мы передали єй меморандум в справі Лемковщины. Ниякого практичного значения то не могло мати в тргдашных условиях, и мы сами розуміли то дуже добре, но всетаки хотіли сме заявити протест против насильства над нашым народом, котрого судьбу рішали на мирной конференции в Парижі без його відома и участия. От имени той лемковской организации в Прагі мы пробовали навязати переписку с нашом лемковском емиграциом в Америкі, но там не было на тот час ниякой организованной лемковской группы, котра интересовалась бы справами Лемковщины. Як и попередно за всі рокы нашой емиграции в Америкі, так и в том часі нашы лемкы там интересовались майже исключительно божыми и посмертными справами, сперечалися на попах и епископах, на их бородах и церковных отправах, то свому родному краю не помагали и не могли помочи. В Нью Йорку дыхал ище Союз освобождения Прикарпатской Руси, но там руководили стары львовскы діятели, котры приіхали в Америку не для народной роботы, а для коллекты. В письмах нашы студенты критиковали их остро, што не помагают ничого старому краю, то они нашли пару клубов и братств, котры обязались “адоптувати” поєдинчых студентов в Прагі и посылати им прямо от себе по 15-20 долларов місячно на докончение образования. Но и той “адоптации” было лем на пару місяцев. Прислали таку поддержку один місяц и другий, получили подяку от студента, а потом им то надоіло, то махнули руком на всьо и прервали всяку переписку с адоптованным студентом.

И в самой Чехословакии отношение к славянскым студентам и к славянству быстро мінялось в горшу сторону. Чешскы власти и чешскы люде начинали тяготитися тыми массами славянскых студентов, якых стягли до Прагы. Выглядало так, што многы из тых заграничных студентов, особенно русскы и украинскы, не будут мати великой охоты вертатися домой и послі закончения университетскых студий, лем захотят глядати роботы в Чехословакии. А тут уже по пару роках показувалось, што Чехословакия має свойой интеллигенции за много, и не може найти занятие для всіх. Так правительство укорочало запомогы студентам, а от тых, котры кончали высшы школы, приказало брати обязательства, што не будут глядати занятий в Чехословакии, лем выідут с чехословацкыми дипломами за границу. И на дипломах докторам медицины, инженерам, правникам и другым писали примічание, што они не можут оставатися на практику в Чехословацкой республикі.

С другой стороны, от нашых лемковскых интеллигентов, котры были приняты попередно на державну службу в Подкарпатской Руси, на Пряшевщині або и в самой Прагі, мы узнавали, што служба их меже чешскыми урядниками єсть тяжка, бо начальство относится к ним недоброжелательно, як к чужым людям. Такий человік набыл чехословацке гражданство, но меже другыми служащыми он оставался все чужинцем. Демократия демократиом, а житьє має свои порядкы. В старом римском праві сложилась поговорка: “Найбольша справедливость по закону може обернутися в найбольшу кривду”. Так и в демократии: на словах може быти свобода, а на ділі рабство. Нашы интеллигенты на державных службах в Чехословакии говорили нам, што на державной службі в демократичной республикі далеко горше, як было в цисарской Австрии. Г оворили, што боятся высказати свободно свои мысли, бо проженут со службы, або переведут на горшу роботу.

Третий державный екзамен я сдал 12 ноября 1921 року. С тым я мог уж идти на державну службу в Чехословакии. В судах старой Австрии и новой Чехословакии даже найвысшы судьи были переважно лем с тыми трьома державными екзаменами, бо то лем адвокату потребно было мати дополнительны екзамены на доктора прав. Но штобы получити службу в чехословацком суді, треба было мати чехословацке гражданство. А для набытья гражданства треба было достати в даяком селі або місті “домовске право”: даяка громада в Чехословакии должна была приняти вас за свого обывателя. Я был певный, што чехословацке гражданство достану без всякых трудностей, бо у мене были документы службы в чехословацкой армии в Италии. Но с “домовскым правом” было труднійше, бо там в громаді мусіли голосовати, ци вас приймут за обывателя. Иншы нашы люде получали домовске право в даяком селі на Пряшевщині, где мали знакомого урядника. Я написал также одному знакомому человіку на Пряшевщині, но отвіта не было долгий час, то я подумал собі: чого просити “домовске право” там на селі, коли я можу стати обывательом тут в столичном місті, в Прагі? Я подал просьбу до містецкой Рады с посвідченьом воєнной службы в чехословацкой армии и за два тыждни получил уж красиву грамоту, што Рада главного міста Прагы на свойом засідании 19 ноября 1921 року признала мі “домовске право” в ціли получения чехословацкого гражданства.

При таком домовском праві получение гражданства не представляло уж ниякых затруднений. Но я не подавал зараз о гражданство, бо все больше тратил охоту оставатися в Чехословакии, а выіхати за границу было легче чужинцу, чым новому чехословацкому гражданину. Но доки не было иншого выхода, то я рішил оставатися в Прагі и подготовитися ище к “ригорозум” на третий и первый державны екзамены. Тоты екзамены я сдал успішно и 26 марта 1922 року получил диплом доктора прав.

Так теперь уж не можна было откладати дальше, лем треба было рішати зараз, што робити: ци подаватися на службу в Чехословакии, ци выізжати за границу?

Службу можна было легко достати ци в суді, ци в финансовой дирекции, ци в политичной администрации, бо як нияк я был чехословацкий воєнный ветеран. Знакомы звали мене и до Пряшева и до Ужгорода. Писали, што можна добре “устроитися”, а до того и добре оженитися, бо у нашых священников на Пряшевщині и Подкарпатской Руси дорослых дівчат много, меже ними и такы с богатым віном. На Подкарпатской Руси можна легко купити свой дом, виноградник зараз коло міста и зажити мирно, зажиточно, по пански.

Но послі Талергофа, воєнных переживаний на фронтах и в таборах для воєнноплінных я змінил сильно и свой взгляд на “мирне житье”. Слово “устроитися” стратило для мене своє прежне значиние. А до того и саме житье в той новой послівоєнной Европі представлялось мні цілком непевным. Чым больше я розглядался и по той самой Чехословакии, тым сильнійше начинал отчувати, што нахожусь в яком-то дурацком раю. Бенеш говорил поважно и грал роль великого, мудрого дипломата, а в сусідньой Польші маршал Пилсудский морщил сурово брови и напускал на себе мину великого войовника. Но при реальном подході к положению, они оба выглядали комично. Дві великы державы, Россия и Германия, найбольшы в Европі, были повалены на землю, то маленькы, но зарозумілы акторы могли выдрапатися на сцену и показувати свои штукы. Но то было дочасне и несереьозне. В тых часах трудно было предсказати, котра из тых двох поваленных держав встане скорше знова на ногы, но было ясно, што они встанут, а тогды вся тота Версальска Европа розвалится в порох.

От державной службы отстрашала мене и скандальна политика чехословацкого правительства с карпаторуссами. По мирному договору и по свойой власной конституции чехы прирекли торжественно признати Подкарпатской Руси найширшу автономию, но чехословацкы демократы пустились грати там свою “реальну” политику. Автономию не проводили в житье, лем насылали туда все больше чешскых урядников и колонистов. А для отвлечения людской увагы от автономии они розвивали в Подкарпатской Руси “языковый вопрос”. Даже чешску Академию Наук затягли до спора о том: який народ там жиє — ци русский, ци украинский, ци самобытны русины? А другий спор был о том, який язык завести в школах Подкарпатья. Всі тоты “вопросы” на ділі не належали цілком до Прагы ани до чешской Академии Наук, бо и в конституции Чехословацкой республикы говорилось ясно, што рішение школьных діл належит до автономного сейма Подкарпатской Руси. Так потребно было лем провести автономию и оставити тоты справы на рішение місцевого сейма и губернатора.

Позже один из найблизшых дорадников президента Масарика, инженер Яромир Нечас, котрый заберал найчастійше слово в языковом спорі Подкарпатской Руси и оборонял украинску ориентацию, выявил откровенно, о што властиво росходилось чешскым “реалистам”. Он заявил: “Подкарпатскы русины, то невыявившася ище до сего часу етнична масса, из котрой можут быти чехы, словакы, украинцы або дашто инше”. Из того видно, як далеко скакали тоты люде и як нереально смотріли на світ чешскы “реалисты” из школы Масарика. Они уж тогды копали могилу для свойой республикы, но представляли собі, што занимаются “штатотворном” роботом.

Коли человік думал о том, то отходила вся охота не лем поступати на державну службу, но и “устроюватися” даякым иншым способом в Чехословакии. Мні выглядало, што ніт смысла роскладатися больше солидно до житья в той державі, котра може не продержится и пару літ, лем треба уходити чым дальше до світа. В том часі гдеякы украинцы начали выізжати из Прагы на Совітску Украину. Там совітска власть переводила в ударном порядкі “украинизацию”, то выізжали и галицкы самостійникы помагати в такой роботі. Так и у мене возникла идея о выізді в Совітску Россию, но не на Украину, а дагде аж в глубоку Сибирь, штобы там глядати роботы.

Совітска Россия была уже освобождена от заграничных интервентов и білых армий, бо лем на Далеком Всході — во Владивостокі держались ище японскы оккупанты. Но краина была страшно опустошена и голодна. Треба было будувати всьо наново. Мы о том знали, бо в Прагі можна было достати и совітскы газеты. Ленин признавал то открыто в своих докладах. Но у мене была тверда віра, што они там поборют и тоты трудности. Єсли они потрафили выйти побідоносно из гражданской войны и розбити заграничну интервенцию цілого капиталистичного світа, то там мусят быти добры организаторы и лидеры. Створити миллионовы армии из деморализованных солдатскых масс царской России и повести их от побіды к побіді на всіх фронтах — то было чудо. Так они покажут друге чудо в отбудові краины. Ище о старой России говорили, што там один добрый урожай може закрыти всі помылкы нездалых правителей. А такым енергичным людям, якы теперь там у власти, один-два добры урожаи дадут не лем достаточно хліба для домашньой потребы, но и надвышку для експорта, за котру достанут потребны машины и фабричны продукты.

Позже выяснилось, што с земледілием болышевицкы лидеры ниякых чудес не показали, и то осталось у них слабым місцем на ціли десятилітия. Такы лидеры, як Ленин, Сталин, Троцкий, Зиновьев и другы, котры в тых часах мали там головне слово, провели свою жизнь по великых містах, то о сельском господарстві мали слабе и смутне представление. То можна было замітити из каждой их бесіды о сельском господарстві. Они думали, што для фабричной продукции потребны суть досвідченны робочы и инженеры, но на селі ніт, бо на землі каждый може газдувати — картошка або пшеница каждому выросне, корова каждому даст молоко. Партия повела кампанию против кулаков, а дальше и против середняков, то-єсть всіх лем трохи больше заможных селян, и оперлась на бідняках. Єсли бы тогдашны лидеры Совітской России были лучше ознакомлены с селом, то они напевно повели бы иншу политику с земледілием, бо розуміли бы, што и в сельском господарстві потребны суть профессионалы и експерты. Тоты кулакы и середнякы, котрых партия преслідовала и проганяла с земли, были переважно найлучшы профессиональны земледільцы на селі. А меже бідняками было больше такых, што не дбал нич, не знал нич, то и не мал нич. Особенно в России, где были свободны богаты земли в Сибири, куда каждый больше енергичный мужик мог переселитися и стати добрым господарем, бідняками на селі оставались тоты найслабшы и найменьше трудолюбивы елементы. Так сельске господарство в Совітской России было подрізане на долгы рокы, коли партия в свойой политикі на селі опералась головно на бідняков. Тота Россия, котра мала найбольше урожайной земли и котра своим хлібом могла бы легко прокормити всю Европу, терпіла недостаткы як раз в земледільскых продуктах.

Но в том часі, на весну 1922 року, загальна картина не была ище ясна. Я вірил, што большевикам буде легче подняти земледілие на правильну дорогу, як индустрию. И охота переселитися в Россию была велика у мене. Но показалось, што єдиничным порядком было трудно достати позволение переіхати легально туда. Правда, можна было пробовати переіхати нелегально — просто достатися через Галичину к границі и там перейти так, як мы переходили польско-чехословацку границу. Но на таку авантуру у мене уж не было отвагы. Без легальных документов в революцийной России можна было легко попасти под серьозне подозріние, ище человіку с университетскым, образованием из-за границы. Человіка могли приняты за даякого чужеземного агента, а с такыми в тых часах была коротка росправа.

У нас на собраниях Лемковского Комитета в Прагі поднимали пару раз бесіду о том, што было бы добре послати нашого делегата в Америку и наладити даяку помощь от нашой емиграции в США для Лемковщины, а и освободити нашых людей от пустой политикы львовскых діятелей, якы все ище занимались там “освождением” Прикарпатской Руси. Но трудно было найти подходящого человіка для той миссии. Старшы нашы интеллигенты, котры были уж на державной службі в Чехословакии, не хотіли ани чути о том, бо державну службу не можна кинути сегодня, а потом вернутися на тото саме місце, коли человік захоче. Д-р Дмитрий Собин отказался, бо он недавно переіхал из Пряшева на Подкарпатску Русь и открыл там нотарску канцелярию, то не мог отлучитися. Василий Колдра из Святковы, котрый в том часі приіхал из Польшы в Прагу, отвітил:

— Я не хочу быти попом, то чого туда поіду?

Он уіхал на Подкарпатску Русь глядати там занятия. У нашых интеллигентов было таке мніние, што в Америкі иншого занятия не можут найти, лем поповске, бо несколько нашых бурсаков, котры попередно емигрували в Америку, майже всі понадівали поповскы рясы.

Тут я стал все серьознійше застановлятися над тым, ци мі самому не поіхати в Америку. С одной стороны, было неприятно кидати планы на выгодну державну посаду, яку я теперь мог легко получити в Чехословакии, но, с другой стороны, якесь чутье говорило, што лучше махнути рухом на всьо и уходити чым дальше в світ, бо той службы буде лем так долго, як долго продержится и сама Чехословакия.

Я не говорил ище никому из членов нашой лемковской колонии в Прагі о тых моих думках но зашол к американскому консулу перевідатися, ци можна достати американску визу. Консул объяснил, што бизнесмен, котрый іде як представитель даякой чехословацкой фирмы в бизнесовых ділах, може получити визу дуже легко. И студенческу визу можна достати, єсли получу посвідку от даякого американского университета, што іду в США для дополнения свого образования. Але иммиграцийну визу на постоянне житье в Америкі то уж труднійше достати, бо суть квоты и потребны аффидевиты, то часами треба чекати дуже долго. Я сказал, што хочу іхати як студент, но я не записался ище на ниякий университет в Америкі, бо властиво я уже окончил университетскы студии в Чехословакии, то там не намірям оставатися при одном даяком университеті, лем перейти пару их и ознакомитися с постановком юридичного научания в Америкі.

Консул начинал крутити головом, и я сам чувствовал, што можу запутатися цілком, як на перекрестном допросі в суді, но раз уж єм начал, то думам, што треба идти дальше. Говорю, объясням, што я думам открыти адвокатску канцелярию тут в Чехословакии и мати много адвокатскых справ от нашых иммигрантов в США, то мі потребно ознакомитися и с процедуром в американскых судах, а также с американскым легальными документам, с американскыми законами о контрактах и т. д. Консул слухал, а наконец говорит:

— Добре, я дам вам студенческу визу, але поідете на свой риск, бо як не получите наперед посвідкы от даякого американского университета, то нашы иммиграцийны власти можут вас вернути из Нью Йорка.

Я пристал взяти на себе такий риск. Якоси все удавалось попередно, то думам, што и тут удастся. Консул казал принести паспорт, то прибье студенческу визу.

Я не подал ище о чехословацке гражданство, то заграничный паспорт так на скору руку можна было получити лем польский. Беру метрику и иду в польске консульство. Там говорят, што дадут мі паспорт, але лем до Польшы, бо они не мают права видавати в Прагі польскы паспорты в иншы крайни:

— Пан поіде додому и там в Польші пан достане легко паспорт на выізд до Америкы, бо такий порядок у нас.

Но я начал выкладати, што то мі нияк не подходит, бо мі треба быти чим скорше в Америкі, а тут в Прагі я знакомый с американскым консулом, котрый прирюк мі дати визу без долгых церемоний. Консул розговорился, выпытался, где я ходил до гимназии, и потом змяк. Сказал, што он сам галицияк от Кракова и рад бы мі помочи, але може стратити службу через мене. То был ище молодый человік и доброй натуры. В тих часах новы польскы урядникы не были ище строгыми формалистами, лем як хотіли, то могли показати, што можут зробити и по свому личному усмотрінию. Казал принести фотографии, то выдаст мі паспорт, але выключно лем на выізд до США.

Так вечером того дня на собрании нашого Лемковского Комитета я говорю, што коли никто не хоче іхати в Америку, то я поіду. С початку всі приняли то за жарт. А я говорю дальше, што у мене майже всьо готово к выізду, лем грошей ніт на дорогу. Мы посиділи долго и говорили. Был меже нами один студент, котрый недавно получил от родителей в Америкі тысячу долларов на свою науку. Он сказал, што пожичит мі на слово 300 долларов, бо довірят, што йому верну, єсли достануся счастливо до Америкы, но хотіл бы мати даяке обеспечение на выпадок катастрофы со мнов в дорогі — пароход може розбитися и утонути, або дашто инше може случитися. Говорят йому жартом, што ище ани один лемко не втопился по пути в Америку, то ніт страху. Но несчастны выпадкы бывают, то и мы рішили, што напишеме нашым членам, котры уж суть на роботах и мают грошы, штобы они подписали таку гарантию. За короткий час пришли подписи, а я начал готовитися к выізду.

Мы в Прагі мали нагоду встрічати нашых людей, котры приізжали из Америкы, но из бесіды с ними немож было выробити собі ясного представления о том, як выглядат американске житье, бо каждый из них рисовал иншу картину.

В Прагі ище зараз на початку я застал нашого американского делегата с Парижской мирной конференции и старого знакомого из Рима Петра Гаталяка. Я заходил часто к нему на квартиру. Он жил поважно и ходил часто “на авдиенции” в чехословацкы министерства. Видно, старался выторговати для себе або даяку державну посаду або приватне предприятие. По пару місяцах он уіхал в Ужгород и там открыл маленький банк. Петр Гаталяк любил говорити за Америку, но все кривился на американскы порядкы. Говорил, што там полно циганства и блоферства — всяди спекулянты, блекмейлеры, надуватели, крутари, то честному человіку трудно утриматися.

В Прагі остановился на пару дней и наш лемковский православный священник Йоанн Кушвара из Юнкерс, Н. Й. Он приіхал с женом на короткий визит до старого краю. В бесіді с нами он говорил, што в Америкі интеллигентны люде не мают такой повагы и значения, як в старом краю. В Америкі и простый неученый хлоп хоче приказувати священнику. В подобном духі говорил и профессор Вергун, один из головных діятелей Союза освобождения Прикарпатской Руси в Нью Йорку, котрый кинул Америку и приіхал в Прагу глядати даякого занятия в Чехословакии. Он говорил, што в Америкі ніт ниякого культурного житья. Из Америкы вернулся и пряшевский делегат д-р Бескид, но он говорил больше лично о самом собі як о Америкі. Оповідал, што Америка дуже красива и богата, бо його всяди красно принимали нашы люде и угощали. Он вернулся назад, бо думат, што чехы назначат його губернатором автономной Подкарпатской Руси.

В Прагі остановился на короткий час и другий американский делегат с Парижской мирной конференции Виктор Петрович Гладик. Он хвалил Америку и кликал всіх нашых студентов в Прагі выізжати туда, же там найдеся робота для всіх. Но што до народной культурно-просвітительной роботы, то таку в Америкі можна начинати лем от церкви, бо нашы люде всі при церквах. За то нам треба мати в Америкі больше своих православных священников.

При концу мая 1922 року я мал уж в руках польский паспорт, американску визу и 300 долларов. Так попрощался с товаришами, взял поізд ка Германию и пустился в далеку дорогу до Нового Світа.




[BACK]