Горлицкий Бурсак (часть Ѵ)
ЧАСТЬ Ѵ.

В ИТАЛИИ

В Италии я прожил перешло три с половином рока — от марта 1916 до октября 1919. Большу часть я просиділ в таборах для воєнноплінных, потом 6 місяцев в чехословацком и карпаторусском легионах, якы были организованы итальянцами из австрийскых воєнноплінных для борьбы против Австро-Венгрии, и, наконец, уж послі окончания войны, близко один рок в Римі.

С передовой позиции, послі мого перехода на итальянску сторону, мене привели в штаб дивизии. Там уж выпытовалися подробно о всьом, што я мог сказати о ситуации в Австрии — не тилько о росположении войск, воєнных складов, артиллерии при фронті, но также о настроєниях среди солдатов и цивильного населения за фронтом. Я говорил охотно про всьо, што знал. Офицеру, котрый вел допрос, я объяснил найперше, што по национальности я русский галичанин, то Австрию ненавижу и желаю, штобы Италия с Россиом и другыми союзниками прикончили єй чым скорше. Росповіл я йому и за свое заключение в Талергофі. Офицер был бесідливый и проявлял интерес к тому, што я говорил о положении в Австрии. Он говорил добре по-німецки. В штабі были солдаты, котры знали так с грубша и славянскы языкы. А свободного часу у того офицера розвідкы было достаточно. Мене продержали там два дни, но больше ни одного плінного австрийца за тот час с фронта не привели.

Я призерался с великым интересом к воєнным итальянцам. Впечатліние получалось, што они не милитаристы. Ни солдаты не выглядали як солдаты, ни офицеры як офицеры — вы зараз познали в них цивильов, одітых тымчасово в воєнны мундуры. Даже профессиональны офицеры из воєнных школ якось не мали в собі воєнной выправкы. Може то от того, што Италия виділа и пережила за свою долгу историю больше воєнной славы и воєнной біды, чым котра-будь инша краина Европы, то теперь там народ не воодушевляєся войнами и воєнном славом.

У нас в Австрии взяли такого простого Грица або Ваня зо села до войска, потримали два-три рокы, и уж он ставал чистым милитаристом, особенно як выбился на даякого капраля або цугсфирера. Он тримался по войсковому и думал по войсковому, и потом до смерти не мог забыти, же был австрийскым вояком. А профессиональны офицеры, што выходили из воєнных школ, то ани думати иначе не могли, лем по воєнному, и здавалось, што без войскового мундура ани ходити бы не знали. Но в Италии як солдаты, так и офицеры не показовали и не мали воєнного духа.

По двох днях дали мні одного итальянского солдата и послали дальше в Италию. На маленькой станции недалеко штаба дивизии мы сіли на поізд и через Удину поіхали на юг. На фронті, в Альпах, я оставил за собом ище добру зиму и полно снігу, а тут, як мы переіхали за ріку По, была уж весна — дерева зеленіли и вкрывались цвітом.

Итальянске правительство розміщало воєнноплінных переважно по старых монастырях, якых в Италии велика сила. Я попал найперше в один старинный монастырь коло місточка Сиена, в Тоскані. Там было около 50 человік — всі дезертиры из австрийской армии, котры, подобно мні, перешли добровольно к итальянцам. Найбольше было меже ними югославов — далматинскых хорватов, словинцев и боснийскых сербов. Было также несколько чехов. К великому мойому удивлению я встрітил там и двох украинцев от Перемышля: один был цугсфирер, другий капраль. Из галичан там никого больше не было на початках, но через несколько дней привели из воєнного шпыталя двох краянов от Самбора: бывшого талергофца Лесева, молодого преподавателя гимназии, и цугсфирера Стефанишина. Они были ранены итальянцами, як переходили в ночи на итальянску сторону фронта.

Мене интересовали найбольше сербы. О геройстві и неукротимом патриотизмі сербов я читал много в старой и новой истории, як они воювали с турками, а в послідных роках то всі газеты в Австрии были переполнены відомостями о сербах. Така велика держава, як Австро-Венгрия, объявила перед цілым світом, што она мусит идти войном на маленьку Сербию, бо сербы угрожают самому существованию Габсбургской империи. Сербы розгромили Турцию в Балканской войні, потом побідили Болгарию, а так взялися до Австрии. Непосередным поводом к первой світовой войні было убийство австрийского престолонаслідника в Сараеві, довершенне сербскыми террористами. И там в таборі меже дезертирами были боснийскы сербы, котры говорили, што и они участвовали в подземном руху против Австрии.

Сговоритися с сербами не было трудно. По пару днях, як я прислухался их бесіді, уж можна было добре розуміти их, а и можна было так крутити свойом бесідом, што и они розуміли мене. Я зараз припомнул себі историчны предания о том, што сербы, а головно хорваты жили колись в нашых Карпатах. И выходило в самом ділі, што хорваты и нашы лемкы походят из того самого гнізда. Но со словинцами было уж труднійше сговоритися.

Тоты боснийскы сербы там в таборі для воєнноплінных оставили у мене впечатліние горячых и отчаянных людей, но притом и добросердечных товаришей. Кто с ними друг, то и они будут друзья и готовы помочи, чым можут. Меже далматинскыми хорватами было несколько низшых офицеров — фенрихов и лейтенантов, горячых сторонников югославской идеи, котры из ненависти к Австрии и німцам перешли добровольно на итальянску сторону.

Но и мы галичане мали уж свою компанию, бо были упомянуты выше дезертиры-руссофилы Лесев и Стефанишин, а также тоты два украинцы от Перемышля. Мене интересовало, чому тоты австрийскы унтерофицеры, котры назвали себе украинцами, біжали с фронта. Они сами скоро россказали о том охотно. Капраль біжал, бо сталася йому кривда при австрийском войску там на фронті. Он и раненый был попередно на сербском фронті и на патроли охотником ходил, но потом в його цугу иншого капраля зробили цугсфирером, а його самого цілком поминули при “бефердерунку”. То так нагнівало человіка, што проклял австрийске войско, и перешол к итальянцам.

А цугсфирер был замішаный до якойсь криминальной провиантовой аферы. Из магазинов за фронтом говорили, што на фронт до компании доставили больше провианту, а рахунку из того не было, то подозріние упало на фельдфебля и того цугсфирера. Фельдфебля покликали найперше до рапорту, а цугсфирер не хотіл уж чекати, аж и його самого покличут, лем сбіжал к итальянцам.

Они оба называли себе украинцами, но не были “свідомы” украинцы. Украинском национальном политиком цілком не интересовались. Єсли у них была даяка “свідомость”, то лем австрийска. За то их можна было назвати австрийскыми патриотами, но нияк не украинскыми. В австрийской армии в часі войны по приказу с горы стали именовати галицкых русинов не “рутенами”, лем украинцами, то и они трималися того.

Так и меже дезертирами из австрийской армии встрічались розмаиты типы. Не всі втікали из ненависти к Австрии и німцам. Находились и такы, што служили вірно австрийскому цисарю и не знали ниякой иншой лояльности, лем к Австрии, но мали свои особисты причины для дезертирства.

И не все было легко на фронті перейти на другу сторону. Много солдатов гибло при переході: або были схвачены своими же и росстріляны, або итальянскы солдаты открыли огонь, коли такий дезертир приближался к их передовым позициям. Из упомянутых выше нашых галичане проф. Лесев был раненый в руку. Он думал, што найлучше буде перейти в ночи, бо свои не замітят. Но коли он приблизился в ночной темноті к передовому итальянскому посту, то не знал, як дати знак, што хоче поддатися, лем кричал. Итальянский солдат настрашился, и коли увиділ якусь фигуру на снігу, то выстрілил пару раз. Проф. Лесев тримал білу хусточку в рукі над головом, и куля оторвала му цілком мизельный палец и покалічила руку. А со Стефанишиным было ище горше. Он так само переходил в ночи. Итальянцы, як замітили його перед своими позициями, то думали, што то австрийска ночна атака, и открыли огонь из машиновых гверов. Кули пересікли му ногы ниже колін. Потом итальянцы успокоились и нашли го в снігу перед своими окопами, перевезли до шпыталя и вылічили, но и так он остался кулявым на всю жизнь.

По пару тыжднях цілу нашу группу перевели до пустого монастыря в Биббиені, коло Ареццо, где держали не тилько дезертиров, но и правдивых воєнноплінных. Там уж было нас около 300 человік.

В роспоряжении итальянского правительства было много старых монастырей по цілой Италии, котры перешли на державу уж давнійше в результаті якойсь церковной реформы, так в войну тоты будинкы оказались дуже выгодными для приміщения австрийскых воєнноплінных.

Монастырь в Биббиені представлял собом громадну двоповерхову будову в формі штыреугольника с великым двором в середині. В том дворі был огород с цвітами, каменными статуями и сборник воды с фонтаном. Меже внутренными стінами будинка и огородом был широкий ходник, накрытый дашком, так што мы и в дождливу погоду могли выходити на прогульку и любуватися фонтаном и цвітами. За наружными стінами монастыря с двох сторон простирались виноградникы, а с остальных двох припирал обширный двор, окруженный невысокыми каменными мурами. Туда выпускали нас каждого дня на большу прогульку и забавы. Всі окна в комнатах и залах монастыря были заложены грубыми желізными прутами.

В таком будинку было легко стеречи воєнноплінных. Выход из монастыря был тилько один. Вы проходили широкым корридором, по боках котрого были поміщенния для итальянскых солдатов, што охраняли нас, а в конці корридора были тяжкы желізны двери на двор и на дорожку, котра вела на звычайну сельску дорогу. Двери были все замкнены и один солдат с гвером стоял там на варті. В середині мы мали полну свободу. Мы жили собі там, як и тоты монахы, котры колись в середных віках упражнялись тут в монашеской жизни. Втечи было неможливо, бо для того треба бы было выбивати желізны штангы в окнах, замуруванны глубоко в каменны муры монастыря.

Но никто и не думал втікати, бо воєнноплінным жилось там, як австрийскым баронам. Ниякой роботы не было. Итальянскы воякы варили нам істи и робили всю потребну обслугу. Сніданье рано приносили нам до лужка. Каждый воєнноплінный мал свое отдільне лужко с чистыми сінниками, простиралами, колдрами, заголовками. Постельну білизну часто міняли, то нияка гидота не завелась в нашых комнатах. Мні приходило на мысель, што так мы жили и в бурсі в Горлицах. На полуденок и вечерю мы собирались в великых ідальнях. Мы получали таке саме ідло и таку саму платню, як и итальянскы воєннослужащы. Кто мал даяку рангу при австрийском войску, то и в пліну получал то само, што и та же ранга в итальянской армии. Офицерам выходило дост приличне жалование. В монастырі была ище своя войскова торгова лавочка, где можна было купити вина, папиросы и всякы дробны речы. Можна было доставати итальянскы газеты и выписовати книжкы.

Меже плінными, особенно меже далматинскыми хорватами было дост много гимназистов и студентов высшых учебных заведений, то они выписовали собі книжкы по свойой специальности и приготовлялись к екзаменам на тот случай, як по окончании войны выйдут на свободу. Так мы читали много. Я сам читал найбольше книжкы по политичной економии и истории. Специально интересовала мене история французской революции и Наполеона. Но найперше я изучил итальянский язык. Часу было полно, то человік мог сидіти цілыми днями над итальянском грамматиком. Так в коротком часі я мог читати свободно итальянску литературу и писати по-итальянски.

Но можна было достати научны книгы и на иншых языках, даже на німецком. Наша русска группа под ведением проф. Лесева начала переписку с настоятелем русской православной церкви во Флоренции (Фиренце), котрый стал присылати нам русскы книгы и журналы.

Пребывание в монастырі наводило нашых интеллигентов на бесконечны дискуссии о монахах и о роли монашества в истории. Были такы, што пробовали доказовати, же монастыри отограли положительну, прогрессивну роль в средневіковой Европі. Но большинство участников нашых дискуссий откидували тоты аргументы и стояли на том, што монастыри гамували прогресс европейскых народов, и на доказ того приводили отсталость католицкых краин и России, где монашество было найбольше поширено. В протестантской краині таку огромну будову, як тот наш монастырь, обернули бы на даяку фабрику и выпускали бы даякы ужиточны народу и краині продукты. А тут в Италии по монастырях сиділи соткы тысяч монахов, котры всю задачу свого житья виділи в молитві. И краина давала грошы, отдавала труд цілого народа, штобы будувати приміщения для монахов и обеспечити им найлучшы условия для молитвы. По правді, монастыри являлись свого рода фабриками молитвы. Народ был так воспитаный, што купувал молитву, бо вірил, што молитва монахов по монастырях и остального духовенства єсть йому потребна, як и пожива, одежа и другы житьовы продукты, а даже єсть важнійша, бо она обеспечит человіку по смерти вічне блаженство в небі. И тысячы молодых здоровых людей выберали занятие молитвотворов як житьову профессию.

Один студент-серб из Боснии особенно любил все заводити дискуссию о монастырях. Он выводил таку теорию, што монастыри могли бы мати огромне значение в средневіковой Европі, єсли бы даяка авторитетна власть поставила перед ними иншу задачу, а не молитву. Розумієся, то мусіло бы быти связано с религиом, бо в тых часах иншого выхода не было. Напримір, єсли бы папа римский або даякий церковный собор объявили, што головна религийна задача человіка на землі заключаєся в познании окружающой його природы и в розвитии сил природы. Можна было сказати, што Бог сотворил найперше природу, а потом человіка, котрому дал розум и другы таланты. В природі Бог скрыл всякы тайны, як загадкы для человіка, а то в той ціли, штобы человік упражнял свой розум и старался розгадати загадкы, скрыты Богом в природі. То было бы назначением человіка на землі.

Монастыри на такой основі принесли бы напевно огромну пользу человічеству в тых часах, коли люде брали религию дуже серьозно. В монастырях розвивались бы наукы, и монахы продукували бы научны познания, а не молитву на продай. Такы фабрикы молитвы ани не можна, по правді, погодити с основами христианской религии, бо молитися повинен сам человік за себе, а не купувати молитву от другого.

Я не хочу тым сказати, што меже нашыми воєнноплінными дискуссии велись лем о монахах. Мы мали дискуссии на всевозможны темы. Прочитал кто книжку або газету и уж выходил побесідовати и поспорити, бо так час скорше сходил.

Наша группа русскых галичан-талергофцев под руководством проф. Лесева установила связь и с российскым посольством в Римі. Мы написали им письмо, што мы хотіли бы переіхати из итальянского лагеря воєнноплінных в Россию и поступити добровольцами в русску армию. В письмі было объяснено, што до призыва нас в австрийску армию мы просиділи один год в Талергофі с тысячами другых русскых людей из Галичины, арестованных за свои русскы национальны убіждения, и што мы перешли из австрийской армии в Италию с той цілью, штобы достатися в Россию и в рядах русской армии боротися против віковых угнетателей славянскых народов — Австро-Венгрии и Германии. По пару тыжднях мы получили отвіт из посольства, што к нам в лагерь в Биббиені приіде официальный представитель российского амбасадора и переговорит с нами. И дійствительно не взяло долго, як нашы итальянскы солдаты и офицеры наробили крику по цілом таборі, што приіхал “амбасадоре руссо”. Но не приіхал сам амбасадор, лем первый секретарь посольства, молодый, стройный, елегантный дипломат, и якийсь другий чиновник посольства. Имени того дипломата не помню уже, но то было не русске имя, а греческе. Тот факт остался в памяти, бо мы потом с Лесевым много говорили о том, што Россия русска держава, но якось так выходит, што на высокых воєнных и дипломатичных постах у ней полно людей с чужеземными, нерусскыми именами.

Секретарь российского посольства поговорил с нашом группом дуже любезно и сказал нам, што наша просьба буде увзгляднена. Он просил нас зараз на місци приготовити список всіх желающых іхати в Россию для поступления добровольцами в русску армию. Нас русскых галичан было там не больше 10, но як рознеслася в таборі вість о приізді представителя русской амбасады в Римі для регистрации охотников в русску армию, то зараз явились чехы, сербы, хорваты, даже один галицкий поляк-дезертир, што был в нашом таборі, явился тоже и просил включити и його в список “русскых добровольцев”. Так наш список вырос до 70 человік.

Мы переписали то начисто, поміщаючи имена в алфавитном порядку, и передали секретарю посольства. Он сказал, што нас будут посылати группами по 7-10 человік на торговых кораблях, котры от чаcу до часу идут с воєнным снаряжением в Мурманск, но и то буде связано с риском для нас, об на морях бушуют германскы подводны лодкы.

Мы и с тым погодилися и чекали нетерпеливо, коли приде час на выізд из Италии. В осени 1916 року была покликана перва группа — 10 человік. Потом выіхало ище несколько меньшых групп — всего около 20 человік. Дальше всьо было застановлено, бо в России скинули царя, и до власти пришло тымчасове правительство Львова и Милюкова. Там мали свои старункы далеко важнійшы, то нашу справу цілком занехали.

В Россию брали по алфавитному порядку имен, як был составленый список, то вышло так, што гдекотры сербы, хорваты и чехы, а даже тот один поляк из Галичины выіхали в Россию, а Лесев, Стефанишин и я, котры сме начали всі тоты старания, осталися в Италии.

Може там дагде в архивах в Москві и дотеперь находится наш список охотников из лагеря воєнноплінных в Биббиені. Мы не могли довідатися ничого, што случилось с тыми, котры выіхали в Россию.

Треба сказати, што Италия в тых часах находилась в найлучшой дружбі с Россиом и кооперовала щиро с российскым посольством в ділі перевода охотников для русской армии. Россия и русска армия были надзвычай популярны меже итальянцами, бо наша робота припала як раз на момент найвысшого розвития великой офензивы Брусилова на русском фронті.

Весном 1916 року Италия нашлась в дуже критичном положении, бо австрийске командование сконцентровало дост великы силы против Италии и открыло остру офензиву на фронті в Тиролі. Выглядало так, што австрийцы забрали войска с русского фронта и хотіли прорвати итальянский фронт в горах, штобы выйти к Венеции и так отрізати всі итальянскы войска коло Гориции. Итальянскы газеты подняли жалобный крик, што Россия ничого не робит на свойом фронті. “Где суть русскы?» — звідувались патетично итальянскы газеты. Меже итальянскыми солдатами рознеслись слухы, што царь уж договорился тайно с германскым кайзером о сепаратном мирі, и теперь всі силы звалятся на бідну Италию.

Но в момент найбольшого переполоху пришло спасение — Брусилов начал свою грандиозну офензиву на русском фронті. С каждым днем вісти приходили все лучшы. Русскы прорвали фронт в одном місци, потом в другом, шли вперед и заберали огромну массу плінных. На итальянском фронті австрийска офензива была цілком застановлена, бо австрийске командование перекидувало свои дцвизии на восток спасати ситуацию на русском фронті. Тут и итальянскы войска перешли в контр-офензиву и отзыскали всі утраченны попередно позиции.

Вот тогды треба было жити в Италии, читати итальянскы газеты и говорити с итальянскыми солдатами. Всі хвалили русскых под небеса — просто на світі не было лучшых людей, як русскы. Так и к нам было велике уважение, што мы записались охотниками в русску армию.

Но “медовы місяцы” той итальянско-русской дружбы минули скоро. Початкову революцию против царя в России в марті 1917 року итальянцы встрітили под аплодисменты, як рождение русской демократии, но притом зараз начали поднимати вопрос, ци русскы демократы сможут удержати дисциплину в русской армии и продолжати войну по стороні западной коалиции.

Надіи на русский фронт слабли все больше. В рядовых итальянскых газетах стали все частійше паскудити большевиков, же они розвалюют русску армию и хотят заключити сепаратный мир с Германиом. Коли Ленин вернулся из Швейцарии в Петроград, то в Италии проголосили, што он сам и связанны с ним русскы большевикы являются агентами германского генерального штаба.

Я пробовал интересоватися социализмом ище в гимназии в Горлицах перед войном и даже выписал собі журнал, який издавала во Львові группа Вальницкого. Може в том журналі и в другой литературі, котру я читал, споминалось и за Ленина, но якось його имя не вбилось мні нияк в память. Так в Италии, коли газеты зачали все частійше писати о Ленині, як головном лидері самой революцийной, самой радикальной социалистичной партии в России, я сам гнівался на себе, што перед войном я ничого не знал за него, хоц ище в гимназии интересовался литературом, котра мні представлялась социалистичном. А потом я ище узнал, што Ленин перед войном, в 1914 року, жил близко нас — в Кракові и Закопаном.

В Италии я уж читал о Ленині ище перед його поворотом в Россию, бо в итальянскых газетах споминали його имя, коли писали о международных содиалистичных конференциях в Циммервальді и Кинталі (в Швейцарии) в 1915 и 1916 роках. Для итальянскых газет то была дуже актуальна справа, бо в тых конференциях принимала участие и итальянска социалистична партия. Ленина в итальянскых газетах называли лидером найбольше редикальной антивоєнной группы меже всіми социалистами, революцийным фанатиком, котрый выступат против обороны свойой отчизны и предлагат программу переміны империалистичной войны в гражданску и организации революцийного ІІІ Интернационала для подготовкы загальной социалистичной революции в Европі. Патриотичны итальянскы газеты называли Ленина типичным русскым анархистом-нигилистом, котрый хоче всьо знищити, бо ненавидит порядок и цивилизацию.

Так к моменту переізда Ленина через Германию в Петроград його имя было уж мні знакомо до певной міры, и я мог лучше ориентоватися в наступившых революцийных событиях в России.

Надіи западных союзников, а в первой мірі надіи итальянцев на русску “демократию” оказались пустыми и даремными. В осени 1917 року австро-венгерскы войска предприняли нову большу офензиву против Италии и розгромили итальянцев при Капоретто, а так гнали недобиткы аж к рікі Пьяве, недалеко Венеции.

Теперь не было русского фронта, то итальянскы газеты не кричали “Где русскы?” — лем плакали на большевиков. Паника охватила цілу Италию. Итальянскы войска были так деморализованы, што здавалося, же Италия буде примушена капитулювати.

В нашом монастырі, где ище недавно велися бесконечны дискуссии о русской революции, теперь нараз всі заговорили о нашой власной небеспекі. Што буде с нами, єсли итальянскы войска кинут фронт и отдадут Италию австрийскым и германскым генералам? Итальянске правительство буде примушено подписати всякы условия, якы накинут йому Австрия и Германия, так оно згодится выдати и дезертиров из австрийской армии. Для нас не останеся ничого иншого, лем втікати самим в даяку нейтральну краину. Но австрийскы войска, єсли возмут Италию, то придут с сівера, так нам не можна буде втікати на сівер — во Францию або Швейцарию, лем придеся глядати спасения в бігстві на юг. Мы потішались тым, што Англия удержит господство в Средиземном морі и створит даякий союзный фронт на южном кончику Италии, подобно як и в Салониках, и прийме нас.

Но до такой біды не дошло. Австрийскы войска не потрафили подвезти наскоро припасы, штобы форсувати ріку Пьяве и идти дальше в глубь Италии. А к тому ище на итальянский фронт были перекинены с западного фронта английскы и французскы войска, котры помогли итальянцам задержати неприятеля и стабилизовати фронт.

Тымчасово в России власть захватили большевикы и проголосили пролетарску революцию против империалистичной войны и против капитализма. Ужас охватил и патриотов, котры хотіли продолжати войну до побіды, и богатшых людей, котры боялись за старый порядок житья. Итальянскы газеты вышли с огромными жалобными заголовками: “Конец России!” Но они не жаліли России, а боялись за себе.

О русской революции и Ленині говорили теперь всі — не тилько воєнноплінны, но и итальянскы солдаты. И всяди творились дві партии: прореволюцийна и антиреволюцийна. Из того можна было видіти, што русска революция порушала найширшы массы народа и заставила людей розберати такы справы, о якых попередно и не думали.

Из бесіды с простыми итальянскыми солдатами и с самими воєнноплінными разных национальных групп выходило, што интернациональны кличы русской революции с призывами к солидарности международного пролетариата находят заграницом слабый отклик. Тоты кличы не промовляли до сердца и розуму простых людей в Италии. Я знал и простых австрийскых німцев по селах и містах, то был єм певный, што они ище меньше будут перениматися такыми кличами из России. Єсли бы подобна революция началась не в России, лем в Англии або Франции, то итальянцы принимали бы єй ближе к сердцу, бо в их понятиях и чувствах и Англия и Франция были передовы цивилизованны и культурны краины. А Россия у них то была чужа Азия. Простый неграмотный итальянский солдат держал себе за больше культурного от всіх людей, якы жили в России. И найбіднійший селянин або робочий в Италии виділ бы унижение культурных традиций свойой краины в такой ситуации, где приходилось бы йому брати примір в чом бы то ни было от России. Позже я іздил много по Италии и встрічался и с такыми итальянцами, котры были членами социалистичной партии, котры и нас, бывшых воєнноплінных, агитовали в сторону социализма, но и они не принимали серьозно русского социализма. В русской социалистичной революции они виділи далекий интересный експеримент, а не свое кровне діло.

Но антивоєнны кличы и призывы к миру без аннексий и контрибуций, што выходили из революцийного Петрограда, находили глубокий отголос и среди итальянскых солдатскых и народных масс.

В осени 1917 року, послі Капоретто, итальянскы власти начали брати воєнноплінных на роботы. И в нашом монастырі объявили набор охотников. Мы с проф. Лесевым зголосилися и с одном группом выіхали прокладати дорогы в Аппенинскых горах. Нас переводили с місця на місце, так я мал нагоду приглянутися ближе житью итальянской бідноты. Мы жили в невопостроєнных бараках або в старых будах по горах и лісах под войсковом вартом, а в день ишли на роботу, также под вартом. Из сел и глухых поселков приходили к нам місцевы люде, головно дівчата, и заводили бесіды. Им интересно было посмотріти на австрийскых солдатов. Я говорил уж дост прилично по-итальянски, то стал переводчиком и помочником итальянского лейтенанта, командира цілой нашой группы. С ним я мог выходити уж до міста, а и самого мене он часто посылал свободно, без итальянского солдата, за покупками.

В маю 1918 Лесева и мене покликали с роботы обратно в монастырь в Биббиені. Комендант сказал нам, што получил из Рима интересну новость для нас. Мы писались добровольцами в русску армию, но по причині революции в России нас не могли послати туда, так теперь нам дают можность поступити добровольцами в национальны славянскы отділы, якы формуются из воєнноплінных на итальянском фронті для борьбы против Австрии. Мы зараз пристали на то. И того самого дня в сопроводі одного итальянского солдата мы выіхали на фронт Третьой итальянской армии, котра держала позиции на рікі Пьяве.

Мы приіхали до місточка Местре, недалеко Венеции. Там встрітил нас капитан Кобылянский, котрый попередно служил в русской воєнной миссии в Римі, а послі захвата власти большевиками поступил на службу в итальянску армию и носил итальянский воєнный мундур. Йому было поручено организовати славянскы отряды на фронті Третьой армии. Капитан Кобылянский сказал нам, што чехы уж мают маленький отряд там в Местре, то можеме поступити в чехословацкий легион, або остатися в Местре и организовати свой карпаторусский. Мы записалися тымчасово в чехословацкий легион, але зараз приступили к формованию свого карпаторусского батальона. Из таборов воєнноплінных нам присылали охотников — нашых галичан и закарпатцев. Люде голосилися, бо як раз в том часі в таборах воєнноплінных стали давати меньше істи. Певно то робилось по плану, штобы больше воєнноплінных нагнати в славянскы отділы для борьбы против Австрии.

Из таборов привозили разных людей. Мы найперше накормили их добре и помістили до спанья в призначенных нам бараках, а на другий або третий день вели с ними бесіду о том, чого их прислали к нам на фронт. Звычайно всі охотно писалися в наш отряд, бо уж перед выіздом из таборов им было повіджено, куда и в якой ціли их посылают. Но были такы случаи, што человіку в таборі не объяснили правильно, чого його везут на фронт, то трудно было намовити його остатися в нашом отряді. Гдекотры из них говорили:

— Я думал, што мене хотят на роботу, а вы даєте мі гвер в рукы и кажете воювати против Австрии... Того я не можу зробити, бо я присягал на вірность австрийскому цисарю.

Такых мы отсылали обратно в таборы, откуда их привезли.

За короткий час в нашом карпаторусском батальоні собралось до 200 охотников. Мы мали итальянскы мундуры, но дали собі нашити русскы национальны отзнакы. Австрийско-німецку ани итальянску команду мы не хотіли приняти, а иншой ани нашы подофицеры ани офицеры из австрийской армии не знали, то на початках мы мали трудности. Мы хотіли мати русску команду, як и в русской армии. На счастье вышло так, што к нам из таборов прислали и пару бывшых русскых воєнноплінных унтер-офицеров, котры біжали из Австрии в Италию. Так они ввели у нас русску войскову команду. Мы получили итальянске вооружение и ходили каждого дня на воєнны вправы.

Мы с Лесевым оставались якбы политичными комиссарами нашого батальона. Итальянскому командованию полюбился наш батальон до той степени, што из штаба Третьой армии послали в министерство в Римі на одобрение проект организовати карпаторусску дивизию. Уж были выбраны охотникы, котрых думали послати на курс в школу артиллеристов и в офицерску школу. А кандидатов не браковало, бо в батальоні мы мали дост много университетскых студентов из Восточной Галичины, як Шемердяк, Юрков, Лагола и другы.

Но при конці июня австрийска армия предприняла свою послідню офензиву на рікі Пьяве — як раз против нашой Третьой армии. Наш батальон находился в том часі в 15 километрах от Пьяве. В ночи мы всі побудились от сильного гуку артиллерии. На другий день мы узнали, што австрийцы перешли ріку Пьяве и прут вперед. Наступил критичный момент не тилько для итальянского фронта, но и для нашого батальона. Мы ждали, што и наш батальон буде киненый в бой, бо мы находились близко місця прорыва. Но мы получили инший приказ. Мы должны были помагати итальянскым карабинерам (жандармам) ловити итальянскых солдатов, што втікали с фронта. Зараз в первый день офензивы в гдеякых итальянскых частях на фронті настала паника — солдаты кидали оружие, переодівались в цивильны лахы, где лем могли, и втікали в тыл. Так солдатам нашого батальона было приказано розвернутися в линию через виноградникы по лівой стороні от головной дорогы и затримувати всіх мужчин в войсковом віку, котры пробирались на запад.

Но деморализация в итальянской армии была быстро ликвидована. Австрийскы войска, котры перешли Пьяве, не могли посунутися дальше. Фронт был удержаный. На третий день через Местре прошли маршом войска английской дивизии, яку союзникы прислали на помощь итальянцам. То подняло зараз дух в итальянскых войсках. Они предприняли остры контратакы и откинули австрийскы части обратно за Пьяве. Дорогом через Местре потянулись долгы колонны австрийскых воєнноплінных, захваченных в боях на рікі Пьяве. В тоты дни мы виділи постоянно великы итальянскы бомберы “Капрони”, якы пролітали над нами к Пьяве бомбардувати австрийскы мосты и чолны с войском.

Volunteers1918
Группа карпаторусскых добровольцев на итальянском фронті в составі чехословацкого отряда (Май 1918 г.)

Австрийска офензива на Пьяве была цілком розгромлена. Италия праздновала велику побіду. Всі признакы говорили о полной деморализации в рядах австрийской армии.

Штобы ище больше усилити тоту деморализацию на австрийском фронті, итальянске командование начало посылати группы славянскых добровольцев на передовы линии — для пропаганды. С одном группом солдатов нашого батальона послали и мене. Нам призначили участок фронта, где по другой стороні Пьяве находился 20-й піхотный регимент австрийскых войск. Так я мал нагоду встрітитися с солдатами мого старого регименту, но теперь по другой стороні фронта. Нас повезли войсковым троком тыми місцями, котры недавно были заняты австрийскыми войсками. Под вечер привезли нас в штаб итальянской бригады и примістили на ночлег в одной землянкі. Мы не спали, бо цілу ночь меже итальянцами и австрийцами продолжалась артиллерийска перестрілка. Снаряды пролітали над нашом землянком и розрывались часто дуже близко нас.

На другий день мні объяснили, для якой роботы нас привезли на фронт. Мы пойдеме в передову линию коло самой рікы Пьяве и там будеме кричати по-польски на австрийскых солдатов, котры находятся в окопах по другой стороні рікы, заводити с ними бесіды, єсли дастся, и заохочувати их к дезертирству. Так само мы получили летучкы, напечатанны в польском языку, и вязанкы тых летучок мы должны были выстрілювати из гверов, як ракеты, на другу сторону рікы. Но штобы привабити австрийскых солдатов ловити тоты летучкы, то от часу до часу треба было выстрілити бохонком хліба. До гвера мы вкладали желізну жердку, на концу котрой привязували вязанку литературы або бохонок хліба, и так стріляли под углом 45 градусов. При таком выстрілі то попадало к австрийскым войскам.

В первый день наша робота прошла дуже гладко. Мы покричали на одном місци, а єсли не было ниякого отвіта, то выстрілили пару хлібов и летучок и ишли дальше глубокым ровом, який итальянцы вырыли вздовж фронта. В одном місци якийсь поляк озвался на нашы крикы и признался, што там у них “бардзо зьлье”, бо мало істи дают. Мы сказали йому, што выстрілиме до него хлібом, лем жебы смотріл добре, куда он упаде.

Вечером я дал рапорт итальянскому офицеру с нашой роботы. Он похвалил и казал продолжати. Так мы пробыли там 10 дней. Спали все в той самой землянкі, а в день ишли в передову линию к рікі вести свою агитацию. Но в слідующы дни было уж труднійше, бо на австрийской стороні звернули на то увагу и так нарыхтувалися, што як тилько мы выстрілили ракету, або начинали кричати, то зараз австрийска артиллерия концентровала на тото місце густый огонь. Мы лишали тото місце чым скорше могли и начинали свою роботу с иншого пункта.

Так мы дразнили постоянно австрийску артиллерию. Итальянскому командованию то любилося, и нас хвалили, што наша робота дає добры результаты, коли австрийске командование таке нервове. Но итальянскы солдаты на передовых позициях не любили нас. Говорили, што мы стягаме на них огонь австрийской артиллерии. Правда, итальянскы солдаты не мусіли стояти в тых ровах коло рікы, бо они мали свои глубокы бункеры, но и так боялись, што артиллерийский снаряд, як попаде прямо в бункер, може побити и поранити людей. На нас итальянскы солдаты смотріли як на дикых людей, котры не можут сидіти без войны, то теперь зголосилися сами на войну. Але зато и боялись нас. Мы заходили в их землянкы, то они нас угощали и красно с нами говорили. Там на итальянском фронті солдаты мали всього дост. Хліба и мяса получали стилько, што выкидували то коло своих бункеров. За то там намножилось щуров, котры цілыми стадами шуркали коло землянок и в окопах.

Интересно, як люде на фронті можут скоро привыкнути до гуку артиллерии. В перву ночь мы не могли спати в нашой землянкі, но потом мы так привыкли, што спали твердо, хоц там наверху постоянно гуділи артиллерийскы снаряды.

По 10 днях наша группа вернулась в батальон с гонором, бо мы получили похвалу. Сам капитан Кобылянский пришол к нам из штабу Третьой армии и передал благодарность.

Скоро послі того мы с Лесевым были назначены на иншу роботу. В свойой контр-офензиві итальянскы войска захватили массу воєнноплінных. От воєнноплінных заберали всьо — всі письма, ножы, пуляресы, голякы и то складали в мішкы. Потом в итальянском штабі рішили переглянути всі тоты письма и другы предметы, забранны от воєнноплінных, же из того можна буде получити добру информацию о положении не тилько в австрийской армии, но и меже цивильным населением Австрийской державы. Так выбрали специальных переводчиков для всіх языков, якыми говорила австрийска армия, и поручили им переглянути тот захваченный от воєнноплінных материал и перевести на итальянский язык всьо, што може оказатися интересным для итальянского командования. Так мы с Лесевым были призначены для польского, русского и украинского языков.

Нам дали велику комнату, посередині котрой был долгий стол. На тот стол приносили мішкы с материалом от воєнноплінных и казали розберати и читати. Нас было за столом 8 человік. Мы открывали письма, оглядали записны книжочкы и всякы записанны кавалкы паперу, и передавали один другому, в зависимости, на яком языку то было написано. С початку всі хватали за пуляресы, же там будут и грошы. Но звычайно всі пуляресы были порожны. Певно итальянскы солдаты там на місци пліна уж их перетрясли. Но в заклеєнных письмах и даже в пустых конвертах без всякого адресу трафлялись грошы. Звычайно попадались меньшы суммы— по 20, 50 и 100 корон. Но были случаи, што в таком конверті мы находили и по 500 и 1,000 корон. Мы уж сами меже собом условились так, што о тых грошах не будеме давати знати итальянцам, лем каждый, кто найде, бере собі. Бесіда меже нами была така, што воєнноплінный, до котрого належали тоты грошы, всьо ровно их не получит, хотя бы мы и передавали их итальянскым воєнным властям, так лучше, най то останеся при нас.

Так майже каждый из тых переводчиков пришол до грошей. Мы получали добре офицерске жалование за свою роботу переводчиков, а до того ходили істи до офицерского касино, где и вино было бесплатне, скилько кто хотіл. Мы начали перевідуватися, где и як можна вымінити австрийскы грошы на итальянскы. Оказалось, што и в воєнный час банкы в Венеции принимают охотно австрийску валюту и платят итальянскы лиры по дост высокому курсу. Так мы часто брали отпуск и іздили в Венецию для выміны австрийскых грошей. Там мы ишли в найлучшы готели и найлучшы рестораны, як даякы богаты туристы.

Переводы интересного материалу в солдатскых письмах мы передавали в штаб Третьой армии. Там выбрали, што интереснійше, и напечатали отдільном книжком. И дійствительно то был интересный материал для офицеров итальянской воєнной розвідкы. Были письма, полученны солдатами на фронті от своих родных дома. Во многых письмах была описана вся біда, яку переживали міста и села в том часі за фронтом. Так само были письма, котры писали солдаты с одного фронта своим товаришам на иншом фронті. В одных и другых письмах споминалось часто о солдатах, котры вернулись домой или в кадры своих региментов из русского пліна, як они бунтувалися против своих офицеров и вели большевицку пропаганду против войны. В письмах постоянно упоминалось о “зеленой армии”, то єсть солдатах, котры пришли домой на урльоп, а потом не хотіли вертатися на фронт, лем крылися по лісах. Из тых писем получалась ясна картина, што в Австрии деморализация охватила не тилько цивильне население, но и армию.

И на австрийском фронті множились признакы наростающой деморализации. Все больше дезертиров переходило на итальянску сторону. Хотя на фронті Третьой итальянской армии не легко было австрийскым солдатам перейти к итальянцам, бо меже фронтами была дост широка ріка, но и так находились такы, што переплывали ріку и поддавались итальянцам. Мы знали о всіх такых выпадках, бо нас кликали часто як специальных переводчиков для допроса дезертиров, штобы мы могли включити информации от свіжых воєнноплінных в тот материал, який мы приготовляли на основании прочитанных писем.

Были и такы случаи, што коли итальянцы взяли в плін офицера, котрый не хотіл говорити, то выберали дакого из нашой группы, казали переодітися за австрийского офицера и зробили из него “австрийского воєнноплінного”, а потом к нему в камеру приводили и поміщали разом того правдивого австрийского офицера. И выходило майже все так, што плінный австрийский офицер принимал того переодітого “офицера” за настоящого австрийца и в бесіді росповідал всьо, што знал.

На той роботі мы дочекалися и конца войны. Австрийский фронт в Италии заломился сам собом от деморализации своих же войск и от революции в самой Австрии. Коли австрийскы войска отступали уже в беспорядку, то Третья итальянска армия перешла ріку Пьяве и объявила триумфальну офензиву. День в день итальянцы посувалися быстро вперед и брали массу воєнноплінных. Видно было, што по другой стороні никто не сопротивлятся, и итальянцы брали в плін тых, кто не успіл втечи с фронта.

На Балканах фронт розвалился ище скорше. На западном фронті німцы сопротивлялись найдольше, но и там ишло к полному розвалу германской армии. Так пришло 11-е ноября, коли объявили перемирие и конец войны.


Volunteers1918End
Группа добровольцев Карпаторусского батальона в Италии в свойой униформі, сділанной на русску моду. (Конец 1918 года).

Мы с Лесевым вернулись до свого Карпаторусского батальона, бо итальянске командование не было заинтересоване больше в письмах австрийскых воєнноплінных. Австрия роспалась и перестала существовати. На єй розвалинах формовались новы национальны державы. Итальянскы воєнны власти и итальянске правительство не знали, што теперь робити с нами. Говорили нам, што єсли бы мы мали свою державу в Австрии, то послали бы нас зараз с оружием и воєнными гонорами, под охороном своих войск, домой к своим. Но свойой державы у нас не было. На Лемковщині была уже Польша, а в Восточной Галичині самостійникы пробовали будувати самостійну Украину и билися с поляками. В России кипіла гражданска война.

Итальянскым властям было неудобно розоружити зараз наш батальон и объявити нас наново воєнноплінными. Так в первы два місяцы послі розвала Австро-Венгрии они уживали нашых бойцов для охороны австрийскых воєнноплінных захваченных в послідньой офензиві, котрых брали на роботы при очисткі дорог и окопов. Потом перевели нас в воєнны баракы недалеко міста Брешья, где мы просиділи и пролежали до февраля 1919 року. Там отобрали найперше гверы, же они уж нам непотребны, а потом роспустили и батальон. Малой группі из 8 человік позволили поіхати в Рим старатися перед итальянскыми властями и представителями новых держав, што формовалися у нас дома, о поворот до родного краю.

С том группом и я переіхал до Риму. В Римі мы заходили до Русского клубу, где я познакомился с русскым писателем и журналистом М. Первухиным. Он предложил мні и проф. Лесеву переіхати к нему на квартиру. Сам М. Первухин с женом и 16-рочном дочком занимал апартмент в 4 комнаты, то уступил нам одну комнату.

Так я прожил в Римі от февраля до конца октября 1919 року.

М. Первухин до революции в России был дост извістным русскым журналистом, писателем и корреспондентом либеральных газет в России. Он писал также короткы оповіданья для русскых журналов. Писательский труд приносил йому дост добры доходы, и он жил в Римі на широку ногу, як заможный русский барин. Но послі революции всьо то оборвалось и пошло с вітром. По старому знакомству с итальянскыми журналистами он устроился на якусь роботу в римской газеті “Мессаджеро”, но платили мало, то жити не было уж легко. Його жена не раз споминала нам с жальом, як то добре было им перед революциом, як они каждого літа выізжали на отдых в приморскы виллы або на остров Капри, а теперь и при скромной жизни трудно связати концы с концами. А виноваты всьому, говорила она— “проклятые большевики”.

И сам М. Первухин любил оповідати о минулом. Он был редактором якось провинциальной газеты в Южной России, но потом мусіл емигровати в Италию, бо грозила йому ссылка в Сибирь за революцийну діятельность. Говорил, што в тых часах он был острым революционером, а потом в Италии встрічался часто с Максимом Горькым, даже Ленина знал лично. Максим Горький заходил к нему и на квартиру.

Теперь он стал контр-революционером. К нему на квартиру заізжали видны политичны діятели старой России, котры втікали от большевиков. В його домі я встрітил Гучкова, знаного кубанского діятеля Бича, котрый в том часі приіхал в Рим с якомсь делегациом от Кубани просити у союзников автономии ци даже независимости для Кубанской республикы, и много другых.

Так теперь в домі М. Первухина я мал дуже добру нагоду познакомитися ближе с русском революциом. Правда, я встрічал там лем людей, котры были против большевиков и проклинали Ленина, но то не были стары чорносотенцы, а свого рода стары революционеры, котры так само хотіли переворота в старой России и жили для революции. Теперь русска революция их “зрадила”, як тота красива дівчина, котра лишит почтенного залюбленного кавалера с солидным состоянием, а кинеся в объятия малознаного пройдисвіта. Они были дуже обижены, што революция ушла от них и пристала с большевиками. Но от них можна было узнати много.

Ленина они рисовали узкым, безоглядным фанатиком, но признавали, што то сильный духом и умом человік. Майже в каждой бесіді тых старых революционеров повторялись слова: “Ленин погубил русску революцию и матушку Россию”. Коли меже ними не было єврея, то говорили также, што “жиды губят Россию”. Но от большевиков втікали и жиды. К М. Первухину зашол раз видный революционер-єврей, котрый при Керенском был бурмистром Петрограда — предсідателем городской думы. Он так само говорил, што фанатик-Ленин губит Россию.

М. Первухин представлял мене и Лесева своим гостям як карпаторусскых добровольцев, котры на итальянском фронті воювали славно против Австрии, то они тепло и дружелюбно стискали нам рукы и говорили, што “такых людей треба теперь найбольше, штобы спасти Россию от большевиков”. В присутности тых заізжых гостей я мало говорил, бо стіснялся вступати в дискуссию с такыми речистыми революционерами. Но коли мы остались с одным М. Первухиным, то за обідом, за вечерьом, при чашкі чаю я говорил много. И сам Первухин говорил больше откровенно, коли не было посторонных посітителей. Он бил головно на то, што Ленин допустил к управлению Россиом не тилько русскых “жидов”, но и всякий “международный сброд”, всяку “интернациональну сволочь”. С початку такы фразы дійствовали на мене сильно. Но потом то волновало мене все меньше. Я начал вставляти свои замічания, што кажда революция має свои внутренны законы розвития. И тут на доказ я споминал ход французской революции, о котрой я начитался так много в монастырі в Биббиені. Тут важно, говорил я, на яку верству народа оператся тота або инша революция, бо тоту верству она буде двигати и поднимати культурно до управления краином. Большевицка революция в России оператся на робочых и на сельску бідноту, то она мусит двигати тоты верствы русского народа. Так с часом русскы робочы и селяне, як наберут науки, выдадут сами из свойой среды новых управителей краины. А простый народ всяди больше привязаный до родной краины, як аристократия або буржуазия. За то “международный сброд” або и “жиды” не можут долго удержатися на верху русской революции, бо их там совсім мало — они просто утонут в морі русской революции.

М. Первухин отвічал на то, што поки солнце зыйде, то роса очы выіст. То должно было означати, што Ленин приведе к росчленению России и к захвату русскых земель другыми державами.

И события, сдавалось, подтверждали мрачны предсказания М. Первухина. Большевицка революция привела уж к жестокой гражданской войні в России и к заграничной интервенции. Под видом поддержкы білых генералов чужеземны войска со всіх сторон входили в Россию и заберали одну область за другом. Сибирь была уж оторвана от России. Теперь можна было направду сказати, што “международный сброд” затопил Россию. И всі начали ділити русску державу. В итальянскых газетах день в день писалось о том, якы земли при розділі России должны перейти к Италии. Выставлялись претензии на Закавказье и всьо побереже Чорного моря. Во Франции, Англии, Японии робили то само.

В том часі мы встрітили в Римі Петра Гаталяка из Америкы. Он приіхал с карпаторусскыми делегатами на Парижску мирну конференцию, но оставил их в Парижі, а сам цілком неожиданно явился к нам в Рим. С ним приіхал и один царский генерал. Петро Гаталяк остановился в одном из лучшых готелей и приглашал часто нашу группу, особенно Лесева и мене, на свидания в ресторанах, где нас угощал обідами и итальянскым мороженым (“айс-кримом”). Он говорил осторожно и заходил все сдалека, як настоящий дипломат с Парижской конференции. Но из його бесіды выходило, што было бы добре организовати из нашых карпаторусскых добровольцев в Италии и другых воєнноплінных галичан и угроруссов дивизию або и корпус для генерала Деникина. Мы не проявляли ниякого ентузиазма к такой идеі. Тогды он стал открыто агитовати нас на таке предприятие и говорил так:

— Я знаю, што вы глядате способу, як вернутися домой в Галичину. Но каждому ясно, што в теперішньой обстановкі вы и нашы воєнноплінны в Италии можете вернутися лем через Южну Россию, напримір, через Одессу. Як воєнноплінных Италия вас не пошле в Одессу, бо вы из Австрии, но як часть русской добровольческой армии вы можете достатися в Одессу. Союзны державы дадут вам оружие и содержание, а высшых командиров достанете из рядов русского офицерства. Англия охотно перевезе всіх в Одессу.

Идея показалась нам дост интересном. Мы сами меже собом говорили и так, што якбы мы досталися до Одессы в силі цілого корпуса, то никто не примусил бы нас воювати с большевиками, бо мы могли бы повернути и на Галичину. Вот чехословацкы легионы в России грают майже самостоятельну роль. Але при больше серьозной дискуссии то показалось нам пустом фантазиом. Раз, што у нас не буде ниякой гарантии, што нас перевезут в Одессу. Як мы будеме уж на английскых кораблях, то нас можут высадити в яком-будь пункті Черноморского побережа и роскинути там меньшыми частями. А друге, што мы будеме робити в Галичині, єсли бы мы и попали туда?

Я говорил П. Гаталяку полу-жартом, полу-серьозно, што в Одессі было бы найлучше для нас пристати к большевикам и разом с Красном Армиом вступити в Галичину. П. Гаталяк принял то за шутку, но просил ничого такого ани в шутку не говорити больше, бо єсли бы “союзникы” узнали о такых настроєниях меже нами, то николи не згодились бы приняти нас за добровольцев на войну с большевиками.

С нами в Римі находился и лейтенант итальянской армии Марущак, котрый перед войном был широко знаный в Восточной Галичині як старорусский политичный агитатор. Он так само сиділ в Талергофі, а потом попал на итальянский фронт и перешол к итальянцам. Но он успіл якось зараз вкрутитися за переводчика, ци експерта-розвідчика и остался при итальянской армии на фронті, што ани не переходил через таборы для воєнноплінных. В тых часах ище не было ни чехословацкых ни ниякых другых славянскых добровольческых отрядов на итальянском фронті, то його приняли прямо на воєнну службу в итальянской армии и зробили лейтенантом. Так он прослужил до конца войны при якойсь итальянской части в Тиролі. Послі окончания войны он узнал о нашом карпаторусском батальоні и приіхал к нам. Потом с нашом группом переіхал в Рим.

То был интересный тип сельского политичного агитатора и крутаря, якых было полно в Восточной Галичині перед первом світовом войном. Його стихия — то были народны віча меже селянами. Он знал говорити до селян и мог выкрутитися быстро из самой неприятной ситуации. Говорил нам, што раз украинскы самостійникы пришли розбивати йому віче, причом хотіли и його самого схватити и набити. Было их так много, што сдавалось, же не буде выхода. Коли уж началась битка на галі, он вскочил и затяг на цілый голос австрийский державный гимн “Боже, буди покровитель”. Тут битка зараз утихла, бо всі розуміли австрийску дисциплину. Всі стояли и співали набожно в честь австрийского цисаря, а за тот час наспіли и жандармы и зробили порядок. Раз в Римі пару из нас сиділо с ним в кавярні, где было полно публикы, в том много итальянскых офицеров. Мы сиділи при столику и говорили по свому. Случилось так, што за сусідным столиком присіло двоє прилично одітых незнакомых нам мужчин. Они споглядали на нас, прислухувались нашой бесіді, як бы розуміли. Один из них познал Марущака ище по встрічам в Галичині и сказал до свого товариша дост громко, што и мы могли чути: “А тот москвофил што тут робит в мундурі итальянского офицера!” Марущак вскочил, як опаренный, схватил за рукоятку шабли и наробил крику на цілый ресторан, што тоты два украинцы суть германскы агенты, котрых треба зараз на місци арестовати. Другы итальянскы офицеры собралися, обступили тых двох галицкых украинцев и остро до них, што они роблят в Римі. Они показали свои документы. Выяснилось, што то были якысь делегаты галицкого украинского правительства и приіхали легально. Но Марущак дальше кричал, што они приіхали на германскы грошы для подпольной роботы против Италии, так украинскы делегаты мусіли чым скорше уйти из кавярни.

Вот с тым Марущаком мы заходили в министерства в Римі и подавали разного рода прошения и меморандумы. Мы просили, штобы наш карпаторусский батальон не роспускали. Потом мы просили, штобы Италия признала Галичину с Лемковщином и Угорском Русьом як часть єдиной Русской державы. Интересно, што в итальянскых министерствах принимали нас и говорили с нами дуже деликатно и охотно, хоц мы просили и таке, чого в данных условиях не можна было нияк осуществити. Раз нас принял и министр заграничных діл. А в воєнном министерстві мы были як дома. Меморандумы писали мы оба с Лесевым при помощи М. Первухина, но на авдиенциях Марущак любил найбольше говорити. Он страшно калічил итальянский язык, то не раз треба было поправляти його слова. Раз в воєнном министерстві хотіл похвалитися, што наш батальон получил признательность от командования Третьой армии, но выразился так, што мы были на фронті и сами меже собом хоробро воювали перед лицом австрийскых войск. Он хотіл сказати, што мы “хоробро воювали” с австрийцами, но вышло у него так, што мы сами меже собом воювали.

Мы заходили и в редакции итальянскых газет со своими статьями и меморандумами. Раз в газеті “Мессаджеро” появилось заявление представителя польской дипломатичной миссии в Римі о территориальных, культурных и историчных правах новой Польшы на Востокі. Я написал отвіт, наділ мундур карпаторусского добровольца и пошол с тым отвітом в редакцию газеты. Там приняли мене дуже дружелюбно, поговорили и напечатали ціле письмо.

Всьой той политичной роботы было дуже мало, так мы мали дост освободного часу. Можна сказати, што мы ничого на ділі не робили, лем бавилися и оглядали Рим. Мы оба с Лесевым мали при собі достаточно грошей ище с фронта и получали также от итальянскых воєнных властей маленьке жалование, то в Римі мы справили собі цивильне убранье и переодівались по воєнному лем для специальных оказий. То разом, то в одиночку мы бродили много по улицам Рима, оглядали картинны галлереи, музеи, паркы, библиотекы, памятникы Римской империи и иншы достопримічательности. Папу римского я не виділ, но в соборі Св. Петра был несколько раз, а также в Ватиканской библиотекі. На Великдень мадам Первухин будила нас, што в соборі Св. Петра сам папа буде служити, и што там буде велика церемония, на яку с цілого світа приізжают люде, но нам с Лесевым не хотілось вставати. В Римі єсть много храмов, в котрых служат кардиналы, но я туда не заходил, бо то нияк не интересовало мене.

В літі мы выізжали к морю и несколько раз іздили трамвайом в Кастель Гандольфо, где находится літня резиденция римскых пап, но не с тым, штобы видіти папу, а штобы купатися в озері и оглянути памятну в истории Римской империи околицу. Лесев преподавал в гимназии классичны языкы — латинский и греческий, то он не росставался с латинскыми авторами.

Меже Марущаком и Гаталяком зараз на початках возникло непорозуміние. Они оба были за организацию нашых воєнноплінных на борьбу с большевиками, но начали зваду на том, кто из них должен грати руководящу роль. Гаталяк говорил скромно, што для фронтовой службы он не годится, бо не має бойовой подготовкы, но охотно возме должность начальника провиантуры. А Марущак мітил попасти в головный штаб. Но ситуация на фронтах гражданской войны в Южной России обернулась скоро так, што и они оба стратили надію на большу карьеру. Білы армии, котры в один час подходили уж к Москві, были розгромлены, и покотились в беспорядку обратно к Чорному морю. А дальше пришла панична евакуация білого офицерства и политичных діятелей в Константинополь и на островы Егейского моря. В руках білых генералов остался лем Крым.

Теперь и наш хозяин М. Первухин не говорил уж так авторитетно, як давнійше, што большевикы погубили Россию. Он начинал признавати, што велике большинство русского народа было с большевиками, раз они потрафили розгромити и прогнати русскых білых генералов, за котрыми стояли и заграничны державы. Теперь была надія, што совітска власть и на другых фронтах потрафит розбити білых генералов и очистити Россию от заграничных интервентов.

Планы П. Гаталяка потерпіли крах. От нашого имени он писал ище письма в Америку и отдільным людям в таборах для воєнноплінных, но видно было, што ничого из того не выйде. Так и он махнул руком на всьо и уіхал в Прагу.

Гдекотры из нашой группы добровольцев в Римі згодилися іхати в Южну Россию, и за старанием русскых генералов и воєнной миссии при русском посольстві в Римі были перевезены туда. А я остался в Римі и рішил глядати даякого способу вернутися домой. Получити цивильны документы — паспорт и визы в тых часах не было легко. А притом не знати было, до кого звертатися за такыми документами. Правда, я встрітил в Римі свого школьного коллегу по Горлицкой гимназии В. Бохнака, из Кобылянкы, котрый приіхал в Рим с польском воєнном миссиом. Он был в рангі польского капитана и готовый был помочи мні достатися дуже быстро в Польшу — но в рядах польской армии, через Францию. Каждый знал, што то означало: по приізді в Польшу треба было идти на войну с украинцами в Восточной Галичині, а дальше напевно и с большевиками.

В Римі была также чехословацка дипломатична и воєнна миссии. Так я достал из куфра свои стары документы чехословацкого легионера, нашил на итальянский мундур чехословацкы отзнакы и так явился в чехословацкой воєнной миссии с заявлением, што хочу іхати с чехословацкым воєнным транспортом в Чехословакию. В тых часах такы справы рішали дуже быстро. Послі короткого объяснения причин мого пребывания в Римі, чехы выдали мні потребны документы и казали іхати в Бусто Арсицио, в сіверной Италии, где собирался транспорт чехословацкых солдатов и воєнноплінных для отъізда домой. На основании тых документов я получил от итальянскых воєнных властей бесплатный проізд желізном дорогом в чехословацкий табор и 20 октября 1919 року выіхал из Рима.

Но перед тым я зашол ище к начальнику русской воєнной миссии при русском посольстві, князю Волконскому, с котрым я был добре знакомый, бо даже на короткий час он нанял мене подготовляти його сына к екзамену по математикі и физикі на получение свідоцтва о закончении средньой школы. Князь Волконский приготовлял также брошюру против украинского сепаратизма, то охотно принимал мене и Лесева и говорил с нами об украинском руху в Галичині. Он носил рангу полковника, но воєнными ділами мало интересовался. Моя просьба к нему была така, штобы дал мні даякий официальный кавалок паперу к русской воєнной миссии в Прагі, бо тым он може освободити мене от воєнной службы в чехословацкой армии. Он охотно згодился и приготовил зараз рекомендацийне письмо к начальнику русской воєнной миссии в Прагі и сказал, што тот генерал, то його личный друг, котрый всьо зробит для мене.

В Бусто Арсицио был уж готовый транспорт для отъізда в Чехословакию. Я присіл к ним и бесплатно проіхал через Австрию в нову Чехословакию. В Будьейовицах я показал рекомедацийне письмо от князя Волконского, так мене без ничого освободили от дальшой службы и позволили іхати в Прагу. На тот самый воєнный документ от итальянскых воєнных властей в Римі я получил в Будьейовицах бесплатный билет и выіхал в Прагу.

На том закончилась моя воєнна служба в первой світовой войні.




[BACK]