Байка-Приповідка с Молодых Літ — Николай Майчак

Не можу забыти молодых літ в родном краю — там на нашой любой Лемковщині, котра теперь опустошена. Всьо встає в памяти и проходит пред очами, як живе, ище от дІтинства.

Лем діти трохи подроснут, до 7 до 8 літ, так уж помагают своим родичам во всякой роботі дома и в полю.

Вот пригадую собі, як уж мі было 13 літ и пас єм коровы и волы. А то было под осін, то в нашом селі такий обычай мали, што гнали худобу подальше за село. Называли то на “през-день”. Пастухы си набрали до торбы мериндю, абы мали дост што істи. И ишло нас 6 або 8 хлопців разом, абы ся нам не цло. Як уж сме выгнали на поляны, где были великы травы, то худоба добри ся пасла, а мы наклали голузья и роскладали огонь. Под густом ялицом поробили сме собі сідла из камінья, и так собі сидиме и позераме, як ся нам худоба пасе. И мали сме в торбах компери, то сме пекли на огню. А другы хлопці мали хліб и кус солонины, то знов пекли солонину и так сме іли и докладали голузья до огня. А притом приповідали собі хоц-якы приповідкы, кто яку знал.

Аж тут смотриме, иде к нам якийсь хлоп. Але мы ся того дуже не бояли, бо мы не виділи на собі ниякой провины: худоба вся была на свойом. Так лем позераме, ци тот незнакомый человік приде до нас к огню. И пришол к нам. Привитал нас добрым словом, а мы так само дали му честну отповідь. Загрілся коло огня, а так сіл собі при нас на пняка. Мы дали сме му істи, што у нас было.

Он посиділ дольше и начал росповідати, откуда он єсть и по якой причині вандрує по нашых лемковскых селах. А то был муляр, што комины мурувал, а родом был с Буковины. Як то всьо объяснил, то повідат:

— Вы молоды хлопці, то я вам оповім одну приповідку с моих сторон, с Буковины.

А мы всі весело кричиме, же будеме радо слухати, най оповідат, бо правду сказати, што в тых часах у нас в старом краю всі любили слухати приповідкы. Иншой наукы не было, ани книжок люде не читали, но в приповідках люде знали передавати науку. Як хотіли даяку правду представити, то нашли на то приповідку, або притчу, и из того вывели цілу философию житья. Видно, то всяди была тота традиция поширена, бо и в Св. Письмі найбольше приповідками и притчами науку передавали.

Так тот буковинский муляр начал нам оповідати свою приповідку:

— В нашых сторонах на Буковині было одно невеличке село, так около 80 номеров, и так там люде житье провадили зо свойой господаркы, як и повсюду у вас в Галичині. Но была в том селі одна жестока фамелия. Муж ище не такий поганый был, але зато жена была не до вытриманья сусідам. Мали они одну дівчину, по имени Евдокию, а самой мамі на имя было Зофия. Так тота мама на ціле село біду робила, каждому за пазуры зашла як на нижньом, так и на вышньом концу. С каждым в селі даяку ключку нашла, абы мати згрызу. То про куры, же дакто єй покрал, то дашто инше выдумала на сусідов, и ціле село єй ненавиділо. Проклинали єй и просили Бога всі, жебы єй дакто карк скрутил, то бы село посбылося такой паскудной бабы.

А другы говорили: “Но хоц єй донька не така, як мати, бо подалася на тата — єсть доброго характеру и дуже красива.”

Але на світі так часто быват, же добрый помре, а паскуда остаєся жити. Так и в той фамелий ся стало. Захворіл муж, и не взяло дуже часу, як помер, а она на згрызу цілому селу осталась при житью.

Похоронила она мужа и осталась лем одна с дівчином. А Евдокия была дуже красива, то сельскы хлопці дуже єй любили. Но не могли с ней поговорити, ани залицятися, бо мати стерегла на каждом кроку и отганяла.

Одного разу было весіля в селі у близкой родины той Зофии, то и єй разом с доньком запросили. Но мати и там стерегла, штобы никто с ней не говорил. Хлопці танцуют, співают, попивают. Хотіли бы и Евдокию взяти до танцу, но мати не позволит. Але нарешті пришол якийсь панич, гардо убраный и красивый, и стал говорити до Евдокии и до мамы, котра рядом коло ней сиділа, так мати позволила донькі с ним танцувати.

В танці они обоє ся лучше роспознали и полюбили. А мати мала то собі за гонор, же такий панич интересуєся єй доньком, то позволила Евдокии с паничом ходити. От того часу он начал частійше заходити до дівчины. А тот панич то был лісничого сын. За старой Австрии было полно всяди панскых лісов, а до надзору за лісами паны тримали лісничых.

Не взяло долго, а панич уж просит Зофию о руку єй донькы, бо он хоче женитися с Евдокиом. Мати зараз пристала, бо и єй полюбился лісничого сын. Панич так влюбился, што майже каждого вечера приходил навістити Евдокию. Бывало приде вечером и идут обое за село на свои розмовы, як то у молодых и залюбленных быває. Она говорит, раз до него: “Ты мене любишь, и я тебе люблю, но я тя хочу предостеречи, што моя мама зла, дуже зла, такий характер має, отколи я запамятала. Мой тато был добрый, то я больше любила тата, як маму, но несподіванно смерть забрала його с сего світа. А ты, як мы ся пожениме и будеме разом мешкати с мамом, то сам познашь, яка моя мама.”

Но панич сказал, што он не звертат на то увагы, якого характеру мама, бо он с ней не женится, лем с доньком.

Так было уж назначено, коли отбудеся весіля. Зофия ходит с великым гонором по селі и смієся над другыми мамами и дівками: “Я лем вдова, а мойой дівкі посчастливилось за великого панича замуж выйти.”

Великого весіля не справляли, бо у панов инший обычай, як у простых людей, котры справляют весіля по два и по три дни. Была коротка, мала гостина, и уж по весілю.

Як уж поженилися, то часами мешкали у мамы Евдокии, а часами переходили на лісничівку. Молодый муж дуже скоро перезнался, який то характер у матери його жены, и рішил так, же разом с ней не можна дальше мешкати. Раз он говорит до свойой молодой жены:

“Знаєшь што, Евдокия, я полюю по тамтых панскых лісах глубоко в Карпатах и знаю всі закуткы, где што єсть — где волкы и медведи, а где лишкы и серны, и всяка друга звірина. Не раз застрілил єм и медведя. А яке добре и тепле с него футро, як даст выробити! Так я бы хотіл взяти твою маму до тамтого ліса, то увидит, як ся стрілят медведи, єсли ты не будешь мати ничого против.”

А Евдокия больше дбала за мужа, як за маму, то повідат, же най ідут, як лем дастся наговорити єй до того. То была зимова пора, як зять взял єй на санкы до того ліса. По дорогі говорил єй, же буде видіти там розмаиты чуда. И таке инше єй росповідал, бо боялся, же може му втечи с дорогы.

Як уж приіхали на означение місце в глубоком лісі, то зять взял Зофию с санок, водит єй тут и там и говорит: “Ту єм медведя забил... там — серну... там волков дуже єм побил. А тут дальше покажу вам правдиве чудо, то-есть Чортову дебрю. Тут завсе тепло выходит из глубокой діры, то так повідают, же там єсть перва станция до пекла, и же чорты тоты, што по землі ходят людей кусити, там ся перетримуют.”

И говорит дальше до Зофия, же як нахилится над том діром, то сама почує, як там из глубины розмаиты проклятья доносятся, бо то чорты меже собом вадятся и проклинают один другого. Зофии было дуже интересно почути, як то чорты вадятся меже собом, то надхилила ухо и слухат. И направду, якась велика суматоха там в глубині творится. Зофия надслухує ище больше и каже до зятя: “Ей дала бы я им, жебы не было той згрызы!” А зять, не думаючи, дуже взял и попхнул тещу до того чортового табору.

Зофия летіла долго том діром, аж ся нашла меже чортами. А зять теперь сам надставил ухо и надслухує, што буде. Чує, же там ище горша заверуха. Зофия зараз начала ище горшу згрызу, грішит, проклинат и кричит, што перекричала вшиткых чортов.

Так от того часу чорты не мали уж спокою в свойой дебрі. А зять кус послухал над том діром, потом перекрестился и пошол назад к санкам дуже веселый. Думат собі: “Добре всьо вышло, бо теперь будеме мати чистый спокой с жінком, не будут ся нести все проклоны в хаті. А же чорты будут мати згрызу, то так им треба.”

Вернулся додому и повіл по правді Евдокии, што он зробил с тещом там в глубоком лісі. Жена не довіряла, што он таке мог зробити, бо и тому не вірила, што чорты мают таку станцию тут на землі. Но за маму не боялася, бо была певна, што мама не дастся никому под коліно.

Так минуло пару дней. Старой Зофии дома нема. Сусідам дивно, што то ся стало, же так тихо, же крику не чути по подвірях.

О який тыждень зять поіхал отвидіти тото місце — Чортову дебрю, и послухати, што там ся творит. Приходит на місце, надслухує, а там проклятья летят, аж дебрьом трясе. Стара Зофия кричит из глубины: “Та я ся никого в селі не бояла, а вас дурных чортов буду ся бояти!”

И не знали чорты, што с ней робити. Выходит найстарший меже чортами из дебри, сам Люцифер и, увидівши молодого хлопа наверху, говорит:

— Та то може ты попхнул тоту прокляту жену ку нам на нашу станцию?

— Я, — каже спокойно зять.

— Та чого ты нам таке зробил?

— Тому, што она не добра была у нас в селі, то мы хотіли посбытися єй. А вы все глядате клопоту другым людям, то теперь мате свои клопоты.

А Люцифер начинат просити, жебы зять взял єй назад, бо он сам не може нияк с тым порадити. Повідат: “Мы знаме клопоты робити, но из клопотов не знаме выйти.” Зять не хотіл на то пристати. Люцифер предлагал и грошы великы дати, штобы лем посбытися той страшной бабы, а молодец и так не хотіл пристати. Тогды Люцифер говорит: “Я мам контроль над медицинскыми науками и филосифиями, то зроблю тебе найславнійшым доктором на цілу краину, будешь мати велику славу и гоноры, лем возмий тоту бабу от нас.”

Молодый панич подумал собі, што то не буде зле быти такым доктором. Будут знати го люде по цілой краині Австрийской и найвысшы люде будут приходити до него за порадом. Так пристал на тоту угоду с Люцифером, што забере страшну бабу из Чортовой дебри, як буде йому загварантовано таке докторство.

Получивши всі потребны информации и гваранции, зять забрал стару Зофию домой. Але як лем пришла домой, то зараз начала робити зваду с дівком и зятьом, а за сусідов ани не треба говорити. Зараз всі сусіды дозналися, где она была за тыждень, бо сама выкриковала: “Та я была в Чортовой дебрі за цілый тыждень и не поддаламся чортам, то и вас не боюся! Цілого села не боюся!”

А молодый панич стал доктором на таком уставі, як условился с Люцифером. Люцифер сказал йому так: “Я ти тут даю докторске зілья, штобы-с носил все в торбі. Як придешь с тым зільом до хворого, то можешь видіти и смерть. Як увидишь смерть в ногах пациента, то можешь братися до ліченья. Окуришь тым зільом хворого, и он зараз выздоровіє. Но як придешь до хворого и увидишь смерть у головы, то скажи тым людям, што даремно лічити, бо хворота неизлічима, и пациент мусит умерти.”.

Быстро рознеслася широко вість, што там и там єсть такий доктор, што лічит зільом и найтяжшы хвороты, а кого узнат неизлічимым, то зараз повіст, што шкода грошы выдавати, бо хворый мусит померти.

И великы грошы зараблял тот доктор аж до свойой старости. Але як пришла старость и на него, то начал старатися тым, што скоро и самому треба буде вмерати. Так пришло му на мысель, што добре было бы дашто таке придумати, штобы смерть не могла стояти му у головы. Нашол доброго механика и казал йому зробити таке лужко, штобы можна было його обернути ногами до головы. Механик так и зробил: выстарчило потиснути гузик, и лужко зараз обернулося ногами туда, где перед тым была голова.

Так пришла черга и на доктора, бо захворіл тяжко. Положился до того лужка и смотрит. А смерть пришла и стала у головы. Доктор зараз потиснул гузик, и лужко обернулося так, што смерть стояла уж у його ног. Смерть знова перешла к голові, а доктор зас за гузик.

Но покля крутил, то крутил, а потом смерть гварйт йому:

— Крути, верти, але треба вмерти!


Николай Майчак,
Плейнвилл, Конн.



[BACK]