Не Плачу за Старом Системом — Петр Филяк

Молоды свои рокы я пережил в родном селі на Лемковщині, но ничого веселого с тых часов не осталось в мойой памяти.

Говорят, што дерево треба напрощати, покля молоде: так и мой отец тримался того правила и напрощал мя суровом битком. Теперь ани порозуміти не можу, чому он мене так бил. А зачал бити от четвертого року мойой жизни и так продолжал аж до 12 літ. Раз повязал мене и привязал до копача, абы-м нигде не отышол.

Припоминатся мені, же найбольше биткы я доставал через сусідов. На сусідову загороду и поле ани кура наша не могла вступити, бо зараз робил крик, што му траву толочат и шкоду чинят. То и я певно мусіл траву толочити сусідам.

А у нас оба сусгды были чужы пришельцы. Они были в Америкі и оба поженились в Америка, а грунта откупили от емигрантов из нашого села и пришли газдувати. Так через чужых сусідов я натерпілся найбольше в своих молодых роках.

Днесь я смотрю на світ и вижу, што діти мают ліпшу опіку и ліпше житье. Тут в Америкі с материальной стороны діти мают аж за добре. Мают всі выгоды, никто их не бье — ни родиче ни учители, бо не вольно бити. За то, може, американскы діти аж за дуже роспущены, роснут без дисциплины и не берутся серьозно до житья. А в Совітском Союзі діти мают найширшы возможности до наукы и розвития розума и талантов.

Но мои дітинячы рокы пропали при дурной системі. Дома били, в школі били, а ничого дітині не дали. У нас в старом краю, на Лемковщині, родиче о дітей не дбали, не старались за их науку и будучность, тилько с коровами на поле гнали и роботом мучили. Над школом сміялись, бо любили повторяти стару приповідку: “Та я вырос неученый и жию, то и вы будете жити.” Так один другого мучил темнотом, и то переходило с діда на отца, с отца на сына.

Потом як, тота молода челядь дорастала, то не мала чым жити, бо ни грунта не было для вшиткых, ни наукы никто не мал. И так росходилися по світу куска хліба глядати с прибитым розумом и страченными талантами. В чужині до ничого тота наша молода челядь не была способна, лем до чорной роботы. Так не один из нашых молодых сложил скоро свои кости на чужині, бо тяжка и нездорова робота и нужда нагнали го перед часом в могилу. Тоты молоды емигранты на чужині плакали на свое горе, проклинали світ. Но выхода не было, лем треба было привыкати до чужины и выполняти найтяжшы роботы, переносити покорно всякы обиды и унижения, штобы даяк прокормится. А часто приходило так, што и той чорной роботы не было, то треба было голод терпіти.

Но я вернуся к тым сусідам в мойом родном селі. Коли в 1914 року выбухла война меже Россиом и Австро-Венгриом, то у нас на Лемковщині начались массовы аресты передовых людей русского духа, а и религийных, котры стояли за православие. Кто был против Рима и говорил, што наша родна віра єсть православна, а не римска и католицка, то уж ишол в тюрьму. Потом арестованных вывезли в концентрацийны таборы, и там их мучили и мордували. Так и одного из моих сусідов арестовали и вывезли, то больше не вернулся.

Другий сусід был війтом того села. То был вірный панский слуга. Но притом мал и гдеякы дохапкы, то не хотіл допустити, абы другого выбрали війтом. Коли выходил його час, то он все старался скликати громадску раду, як люде в даякых своих справах найбольше выізжали из села. Он мал свою шайку, то оставался все війтом.

Коли Австрийска империя роспалась, то люде зошмарили того війта и выбрали нового. Новый перебрал громадску печатку и всьо урядованье, но того не было надолго. Як настала польска власть, старый війт пошол к польскым панам с жалобом, же його за то звалили с війтовства, што тримал с Польшом. Полиция пришла до нового війта и так натиснула на него, што мусіл передати свое урядованье старому війту. Так тот дальше тримал війтовство и на цілу Лемковщину был найдольше війтом.

И за Римом стоял вірно. За то мал поддержку не лем от польского уряду, но и от униатского духовенства по нашых селах.

Як настала панска Польша Пилсудского, то нова власть хотіла зараз всьо сполячити в нашых селах. При старой Австрии каждый народ мал кус права на свою церковь, на школу и письмо. И громадскы печаткы мали русске письмо. Але новы польскы урядникы и жандармы постановили собі, што то треба знищити. И то ся им удало дост легко, бо помог им тот війт. Пришла полиция до него с аркушом чистого паперу, абы им прибил громадску печатку на тот аркуш. Он так и зробил. Потом полякы ходили и по другых селах, до каждого війта на Лемковщині заходили с тым аркушом на показ, но для каждого мали также особный аркуш паперу. Говорили, што як тамтот війт прибил громадску печатку на чистый аркуш, то и друга війтове повинны то зробити. Так собрали громадскы печаткы с многых сел, и потом они сами написали што лем хотіли и представили Вильсону на Парижской конференции, же тот народ на Лемковщині хоче належати до панской Польшы.

Но за короткий час потом полякы заборонили уживати тоты русскы печаткы с русскым надписом, а мусіл каждый достати польскы печаткы, на польском языку. Дальше всі русскы надписи при дорогах, якы где были, польскы власти обдерли, а поставили свои польскы.

Што до самого того війта, хочу навести ище один факт, где покажеся лучше, якого характера был тот человік.

На початку войны в 1914 року при массовых арестованиях нашых селян и интеллигенции был арестованый и православный священник Саидович. Но його не послали до концентрацийного табору, лем в тюрьмі в Горлицах, без всякого суду, росстріляли и там в Горлицах похоронили. Он был сыном селянина, то разом с ним были арестованы также його отец и брат. По войні отец и брат вернулись до свого села, и отец пошол до Горлиц, дал тіло свого сына откопати и похоронити на цминтарі в Ждыні. Раз в неділю православный народ из поблизкых сел собрался численно коло того цминтаря, штобы положити вінок на могилу мученика за віру о. Саидовича и почтити торжественно його память Но то не удалося, бо тот війт покликал собі на помощь великы отряды полиции и заборонил народу на цминтарь ногом ступити. Цминтарь был обгородженый колючым дротом, но и так пару людей продерлися через дрот и положили вінок на могилу о. Саидовича. Війт, як то увиділ, што сам скочил с полициом, тых людей выгнал, а вінок схватил, поторгал и шмарил.

До помощи йому там был и другий такий війт из иншого села, зараженный римском пропагандом. Оба они служили при австрийском войну, один был и на войні австрийскым “цугсфирером”.

Такы выродкы были меже нашым народом в тых часах. А потом, як пришла украинска фашистска пропаганда при Гитлері, то такых выродков и зрадников свого народа намножилось ище больше.

А што до старой господаркы у нас на Лемковщині, то так само ніт чого жаловати. Я не буду нарікати на горы, бо они не были уж такы послідны на світі. Кади я походил в свойом житью, особенно подчас службы при американском войску, то суть ище дуже горшы и біднійшы горы. На Лемковщині горы были богаты лісом и минералами, повітря было здорове. В нашых горах была чудесна вода, не лем проста до питья, но и всякого рода минеральны воды. Там были лісы прекрасного дерева, а в землі лежали неоткопанны розмаиты минералы, бо не было наукы, штобы их выкорыстати. И не вольно было то рушити, бо подземны богатства належали до правительства.

Раз в селі Баниці, Горлицкого повіту, копал студню один господарь, выкопал пару метров и докопался до якойсь руды, подобной до бронзы, то дуже втішился, же штоси нове открыл. Дал знати війтови, війт дал знати полиции, полиция дала знати до повітового уряду — и му заборонили дальше копати. Но пришли сами из повітового уряду, накопали пару міхов той руды и забрали зо собом, а йому казали назад тоту студню завалити.

И я чул от другых людей, што в нашых горах єсть всякого сорта руда, але то всьо нерушане. Може теперь то рушат, але нашого народа уж там нема, то не буде мати из того корысти.

А взяти и саму земледільску господарку на Лемковщині в тых часах, то нашы люде могли дуже выгоднійше жити, як жили, но не было кому завести там даякой лучшой системы. Не было кому дати лучший примір, то люде трималися старины. Взяти и помешканья, значит — хижы. Лісов было дост, и было из чого ставити лучшы хижы, но не ставили. Всьо ставили под одным дахом — и для себе, и для худобы, и для свиней, и для кур. Поставили для себе одну комнату, и там спали, варили, іли и дусилися на одной купі, бо як намножилось дітей, то тоты діти не мали где спати, тилько так ся валяли по пецу, по лавках. А дерева было дост, то можна было наставити больше комнат и далеко выгоднійше жити. Можна было мати всяди и громадскы домы, абы молодежь мала где забавитися. Но не было где собратися, то молодежь ишла по корчмах.

Притом нашы люде вірили в розмаиты забобоны, невидимы духы и пекла ся бояли якысого по смерти, а не розуміли, же они в пеклі жиют. Слухали и жалобно вдыхали, як им говорили на проповіди о загробном житью, а за тото правдиве житье перед гробом мало дбали. Ксьондзы наказували выполняти разны обовязкы против людской природы, а народ то принимал без протесту и без всякой критикы. Наказал ксьондз постити, то постили так завзято, што маленькой дітині навет молока не давали, хоц и было. Молоко свиньям выливали, а дітям давали постну варянку або кеселицу.

Таку “культуру” тримали меже нашым народом тоты, котры мали из того добры доходы. Говорили постоянно за віру, за святых, но выходило так, што не росходилося им ани о віру ани о святых, лем о доходы. Я николи не забуду, якы огромны доходы робили на имени Св. Николая. Люде стилько нанесли всякых продуктов, што потом то у ксьондза гнило. И большинство нашых людей, котры выросли в старом краю, привязаны до того, якбы желізным ланцухом, што ани в свободной Америкі не можут отрішитися от разных данин, наложенных на них в родном краю.

За таком системом я не плачу и не буду плакати. Я против такого порядку, хоц бы то прикрывали и именами святых. То не была религия, не было христианство, лем вызыск бідного народа.

В 1914 року началась перва світова война. И як зачали тогды воювати, так воюют до теперь. Миллионы людей выгинуло и гине дальше. Я то всьо сам переживал, бо на двох войнах был. Людей убивают задармо, палят и розбивают всьо, а то лем ради того, штобы сохранити стару систему житья. Житье уж так устроєно, што приносит все штоси нове, а богата клясса и римскы паразиты боятся нового, же стратят свои доходы, так они неустанно пускают меже народ свою фальшиву пропаганду и подбурюют одных против другых. Мали уж за нашых часов дві великы світовы войны, но все ище не задоволены. Докончат одну войну, и зараз приготовляют другу. Так и теперь приготовляют третью світову войну. А за грошы все такых найдут, што им будут помагати.

Не можу забыти панской Польшы Пилсудского. На початках и просты польскы селяне и роботникы тішилися, же польска держава воскресла. Всьо народу обіцували, але як лем трохи сильнійше паны на ногы стали, то ничого из тых обіцанок не выполнили. Як долго тота Польша Пилсудского стояла, так долго с богатом классом и римскым духовенством тримала. Тым жилося добре, но край был бідный и отсталый, то жебы богаты мали добре житье, працуючы массы народа мусіли терпіти нужду. Для робочой классы всьо было ограничено. Податкы дерли великы. От всього треба было платити податок, даже от кур. Коли я был в Кракові, то виділ єм таку подію. Один бідный поляк мал при улиці таку будку, што продавал дробны річы — газеты, сигареткы, шнуркы и т. п., а не уплатил податку, то пришол секвесдратор с полициом: бідного поляка прогнали, будку розвалили, а іыто мал в будкі, то му всьо розметали по улиці.

Я собі подумал: “Але то держава и порядок! Не знают иначе зарядити, лем так по батьярски, як дагде в лісі.”

Зашол єм там в Кракові до кавярни. То было велике поміщение, и там было дуже хлопов — сами полякы. Слухам, а они дуже тоту панску демократию проклинают. Хоц то была их национальна держава, но и так кричали, што такой Польшы не будут боронити, як до дачого дойде.

И так ся стало. Гитлер забрал тоту панску Польшу за 18 дней, а паны собі повтікали и до днесь ся товчут по світу, ведут пропаганду против свого власного народа и против новой системы, яка там в Польші была заведена послі минувшой світовой войны.

Они суть против новой системы, бо в той новой системі не видят ниного для себе. Даже якбы теперь вернулися назад до Польшы, то при новой системі мусіли бы на свое житье робити. Так они не хотят ани свойой “ойчизны” с таком системом, лем волят за границом на пропаганді жити.

Я был в Гданьску в 1930 року и виділ там богато фамелий поляков, котры были депортованы из Франции. Они жили во Франции як эмигранты и робили по фабриках и майнах, а як настала депрессия и безроботье, то французскы робочы устроювли демонстрации и домагалися роботы, хліба и лучшой зароботной платы, так и тоты польскы емигранты с ними ишли на демонстрации. Французьке правительство объявило поляков подрывным елементом, же суть коммунистами, и начало их выганяти назад в Польшу. Што ся потом стало с тыми польскыми фамелиями в Гданьску, я не знаю. Може быти, што тоты полякы из Франции вымерли в концентрацийных таборах, але як жиют, то они суть добрыми обывателями новой Польшы, и они напевно не будут втікати за границу к западной демократии, як польскы панове, втікали.

А коли я приіхал до Америкы, то ничым американска демократия не ружнилась от французской. Роботы не было, а где яка фабрика робила, то великы толпы робочых коло такых фабрик стояли за роботом. Безроботны пухли с голоду. А и тоты, што робили, мусіли робити за мизерну платню и долгы годины. Ище и банкы замыкали, то хоц кто и мал даякы отложенны грошы, не мог их достати. Много народа потратили свои ощадности в такых банках, и с того дуже людей смерть собі робили и с розуму сходили.

И на роботі была велика спекуляция. Як открылась даяка робота в фабрикі або ресторані, то властитель не нанял робочого прямо, котрый ся просил на роботу, а были такы агенты, через котрых люде доставали роботу, но такому агенту треба было заплатити 10-20 процентов місячного заробку. Як такий робочий выробил перешло місяц, то часто бывало так, же його выкидували с роботы, а агенту казали прислати другого робочого. И так агенты-спекулянты робили великы грошы на безроботью.

А як человік мал поверх 35 літ, то уж роботу не достал, бо был для них за старый. Аж 2-га світова война открыла роботу. Можеме быти певны, што якбы не война, то роботы для тых людей не было бы до днесь. Коли в 1945 року закончили войну, то зараз миллионы робочых были выкинены с роботы.

Тым, котры были забраны до войска, обіцували всьо, як ся вернут с войны: добры роботы, школу, ассекурацию. А по войні то забыли, бо навет роботы не было для ветеранов, што вернулися с войны. И якбы реакция не зробила нову войну в Кореі, то роботы бы так и не было.

Така єсть тота система в западной демократии. Кричат, же их система найліпша, же у них ніт рабского труда, примусовой роботы, лем єсть свободный труд, а тут видиме, же роботу треба купувати, штобы заробити на житье.

Коли я служил в американской армии в минувшу войну, то послали мя в Англию. Там я встрічался и с польскым войском старого правительства на выгнанью. То было в 1942 року. Познакомился я с одным польскым офицером. Раз говорю йому, што война ся скоро окончит, бо Гитлера стиснули со всіх сторон, а тот польский офицер отвітил так: “Може быти, же ся окончит война с німцами, но с москалями треба буде воювати дальше.” В том часі Гитлер мал под собом майже всю Европу, в том числі цілу Польшу и цілу Украину, а тут полякы на выгнанью не старались тым, як німцев с польской земли прогнати, а старались, як с москалями воювати. Такых союзников мал русский народ в минувшу войну.

Виділ я и французскы колонии в Африкі. Народ жиє там дуже бідно. Французскым колонистам жилось там ище не зле, но місцевому населению в тых колониях не хотіли дати ниякой свободы ани просвіты. Тот народ проклинал французов. Так днесь ніт ничого дивного, же тоты колониальны народы идут наліво и тримают с коммунистами, штобы ввірватися из-под системы западной демократии. И наше американске войско обходилось с арабами як с невольниками. Робили чорный рынок и продавали им по крыйому всякы материалы, а потом армия робила облавы и им тото назад отберали. То само робилось и в Италии. Американскы воякы продавали итальянцам черевикы, лахы войсковы, поживу, итальянцы за то дост дорого платили, а потом ишло войско и отберало назад.

Приведу один примір нашой роботы в Италии. Мы мали великий магазин с провиантом. Наше войско назберало цивильных итальянцев до роботы — по 200, по 300 и больше людей робило. Робили по 10 годин, а платили им по 80 центов на день и раз на день істи давали. Раз в осени, як был паскудный день, бо падал холодный дождь, нашы поставили варту на брамі, и каждого итальянца, што ишол додому послі роботы, розберали, и як кто мал на собі даякы войсковы лахы або черевикы, то заберали. А итальянскы цивильны люде мали дуже такого убранья, што купували на чорном рынку от американскых солдатов. Так в тот день там было много такых итальянцев, што с них всьо поснимали и лем в гачах пустили домой. Декотрым было далеко идти додому, то плакали, же як так вернутся к своим дітям, и говорили, же они тоту одежу купили и добре заплатили. Но никто не звертал увагы на их плач.

Я думам, же тоты люде николи того не забудут. Длятого нашы “релифы” и планы Маршалла ничого тут не поможут, бо певно и с тым ведеся така сама политика, як и с том одежом, яку нашы войска продавали арабам и итальянцам.

Коли войні пришол конец, то каждый из нас мал радость, же настал мир, и лекше буде жити на світі. Але той радости не долго было, бо реакция в страху за свою стару систему не могла спокойно спати. Они добре знали, што як не буде войны, то приде безроботье, депрессия. А тут всяди прогресссивный рух наберал силы.

Так начали “холодну войну”, штобы придусити прогрессивный рух в світі. Начинати зараз третью світову войну не можна было, бо народы не забыли ище минувшу войну. Тут можна было начинати лем с “холодной войны”. Видиме, што ныні всі религии объєдинились. Христианске духовенство разом с єврейскыми рабинами співат одну пісню: бий, убий, бо тот коммунист, а тамтот червеный. И одны и другы свідчатся Святым Письмом, а в Святом Письмі написано ясно, же всьо от Бога. Так теперь политична и религийна реакция объєдинилась в один генеральный союз, штобы боронити стару систему. Всі религии, котры оперед бились меже собом, и всі стары партии идут теперь в одном фронті против прогрессивного руху. Всяди видиме росслідования, всяди глядают “подрывны силы” — и в школах, и в театрах, и в запомоговых организациях, и в народных культурно-просвітительных организациях, даже по церквах. Невинных людей проганяют с роботы, иншых кидают в тюрьмы, ище иншых депортуют.

Ведеся велика пропаганда и меже нашым народом, як и меже другыми славянскыми народами, штобы обернута их против новой системы. Нашым народам говорят найбольше за Сибирь, же там в старом краю теперь всіх людей, котры не тримают с коммунизмом, засылают в Сибирь. И так страшат, што тота Сибирь то таке покляте місце, где каждый мусит пропасти.

Я за Сибирь не можу дуже говорити, бо я єй не виділ. Але я виділ людей зо Сибири. В перву світову войну русска армия дошла до Карпат на нашу Лемковщину. Один раз зашол до мого отца сибирский козак. То не был простый вояк, а офицер, котрый мал полну грудь розмаитых медалей. Он пришол заплатити за овес, што козакы забрали для коней, и начал сміятися, же мы так бідно жиєме в тых Карпатах:

— У тебя хороша жизнь, хозяин, ты хорошо кушаешь утром картошку, на обід бараболю, а вечером компери!

Выходило, же три разы на день нашы люде ідят то само, лем инакше то собі поназывали.

И говорил отцу, жебы кинул тоту бідноту, а поіхал в Сибирь, бо там можна добре жити — пшеничный хліб и мясо кушати. Говорил, што там дуже урожайна земля: посієшь, то видишь очами, як росне. Лем зимы суть остры, але зима для доброго руснака не страшна: надінешь валянкы на ногы, загорнеться в кожух, то в снігу можешь спати.

Так сибирский козак говорил за Сибирь, коли я ище был молодым хлопцем. А тут теперь так страшат людей тым великым и богатым крайом.

Я не можу писати за порядкы при новой системі в тых краинах, где коммунисты управляют, бо я там теперь не жил, ани не виділ. Я пишу тилько за порядкы в западных демократиях при старой системі, бо я то переживал и мал можность лично то познати. Из того, што я сам виділ и пережил, я пришол до переконания, што за старом системом не треба плакати, лем треба глядати даякой новой и лучшой. Може то и правда, же западный світ не мусит принимати восточну систему, як не хоче, но и так мусит глядати дачого нового, бо при свойой старой системі не може остатися. И тото нове, што найдут тут на Западі, мусит быти лучше для народа, як восточна система, бо иначе Запад не выдержит конкуренции с Востоком.


Петр Филяк,
Ньюарк, Н. Дж.



[BACK]