Горлицкий Бурсак, Часть ІѴ
ЧАСТЬ ІѴ

В Тарнові комендант конвоя припровадил нашу группу талергофцев в касарню и передал со всіми документами якомусь старшому віком фельдфеблю. Он переглянул документы, посмотріл на нас и сказал по-польски:

— О политичны интернованны из Талергофа! Добре, добре, будеме учити вас австрийского патриотизма.

Но то были пусты слова, бо мы скоро переконались, што австрийского патриотизма не было уж не тилько меже цивильным населением в Галичині, но и в самом австрийском войску. То не были тоты полякы и євреи, котры так опадали и ругали нас в дорогі до Талергофу не цілый рок тому назад. Тыми місцями перешла уж война. И в Тарнові были уж русскы войска — на Дунайці держали фронт всю зиму. Саме місто не было знищено, но коло міста земля была изрыта окопами и подіравлена артиллерийскыми снарядами. А што до цивильного населения и солдатов, то у них дух был пошарпаный ударами войны, як и тота земля коло міста.

Австрийске войско, яке мы встрітили в кадрі 20-го полка инфантерии, то были свіжо покликанны рекруты и несколько старшых подофицеров, оставленных в кадрі для тренования рекрутов и подготовкы новых марш-компаний на фронт. Ни у одных ни у другых не было патриотизма ни воєнного духа. Колись австрийска армия славилась своими подофицерами. Тоты фельдфебли, цугсфиреры, капрали — зупакы тримали австрийску армию больше, як офицеры. Но цвіт того австрийского подофицерства уж погиб на фронтах в первы місяцы войны, або попал в плін. Австрийску армию били немилосердно на всіх фронтах. Русскы розгромили єй под Люблином и Львовом, сербы потрепали єй над Дрином, а теперь и итальянцы добивали артиллериом коло Гориции. Австро-Венгрия опералась уж лем на германску воєнну силу. Подофицеры, котрых мы застали в Тарнові, то были або инвалиды, выпущенны из госпиталей, або спекулянты, котры придумували всякы выкруты, штобы не идти на фронт.

Нашых талергофцев розділили по цугам, дали мундуры, гверы, и так мы перемінились в австрийскых солдатов. Мы скоро узнали, што тых рекрутов тренуют там на скоро, бо хотят подготовити из них чым скорше марш-компанию и послати на фронт.

Студентам дали отдільну комнату, бо мы были зачислены до категории “однорочняков” — кандидатов в офицеры. Но войсковы вправы мы робили разом с другыми рекрутами.

Я сам спочатку тримался дуже осторожно як с начальством, так и с другыми солдатами, озерался на всі бокы, штобы не попасти в біду, бо в памяти все было, што мене ище недавно называли зрадником Австрии. Там в канцелярии были мои документы, што я политично подозрілый, так я знал, што мене чекат, єсли бы на мене теперь поступил даякий донос. Но скоро я переконался, што оно не так зле, як я собі представлял. Солдаты грішили Австрию и войну, но никто на них не доносил. С нами был один польский студент-агроном, котрый открыто при всіх ругал німцев и Австрию, а хвалил Россию. Он проклинал легионы Пилсудского и тых поляков, котры на початку войну тримали с Австриом. Розумієся, я был дуже осторожным в бесіді с ним, бо не был єм певный, ци в том не скрыватся даяке хитрунство або и пряма провокация. Он уж давно сиділ в Тарнові, але все якоси выкручался от марш-компаний, котры отходили на фронт. На ногі у него была якась рана, котру он дуже доглядал, жебы не загоилась. Все натерал травом, и коли треба было идти в поле, он все доставал свідоцтво от доктора, што не суцый для фронтовой службы. Хотіли послати його и до офицерской школы, но он и от того выкрутился. Говорил, што йому лучше быти простым “однорочняком”, як австрийскым офицером.

Было там больше старшых “однорочняков”, поляков и єврейов — адвокатов, гимназиальных учителей и др., бо до войска брали уж мужчин до 50-го року житья. Но рідко можна было встрітити меже ними австрийского патриота, котрый мал бы охоту идти на фронт обороняти Австрию. А меже простыми солдатами-рекрутами, тыми гуралями от Закопаного и Нового Санча, настрои были ище горшы. Так и я, коли вошол в тоту атмосферу, чувствовал себе якбы дома.

В той самой компании был наш новосандецкий бурсак Михаил Нестерак, сын сельского учителя из Мушинкы, котрого так само привели из Талергофу. Раз в бесіді я сказал йому:

— Михась, видишь, што они зле зробили, же нас из Талергофу привезли сюда, бо то треба было зробити як раз наоборот: цілу тоту компанию вояков треба было послати до Талергофу.

По пару тыжднях мы были готовы до выізду на фронт. Солдатов не учили дуже, бо не было часу. Дост было того, што солдат знал стати в ряд, обернутися на команду, почистити гвер и стріляти. Другы солдаты в компании, а головно “однорочнякы”, старались тым, што треба буде идти скоро на фронт, а я лем чекал, штобы тот час пришол чым скорше. Думка у мене была, штобы вырватися раз из той Австрии, а в воєнном часі то найлегче было зробити на фронті, бо там можна все перейти на другу сторону — к русскым або итальянцам. Но для того треба быти вояком, бо цивиля не пустят близко к фронту.

Так я был готовый идти зараз с первом марш-компаниом в поле, но вышло иначе. Тот польский студент-агроном дал мні иншу раду. Он сказал, што теперь старшы гимназисты, котры перед войном окончили 7-ый класс, мают право сдавати матуру перед тым, як их пошлют на фронт. Таке было роспоряжение воєнных властей.

— Ставай до батальонного рапорту, — сказал мні тот студент-агроном, — што ты подходишь под тото роспоряжение, то мусят ти дати позволение оставатися в кадрі до екзамену.

То была добра рада, бо єсли бы мні удалось перейти фронт на другу сторону, то там, в России ци Италии, лучше мати при собі матуричне свідоцтво о закончении среднього образования. В случаю чого с такым свідоцтвом и там можна буде без всякых трудностей записатися на университет.

Позволение от батальона я зараз достал и пошол до директора гимназии в Тарнові, што хочу сдавати матуру. Из дому я достал свідоцтва, а из гимназии послали мою просьбу до дирекции крайовой школьной рады, архивы котрой все ище находились в Бьельску. Там нашли мои школьны рекорды за всі рокы наукы в гимназии и прислали позволение, што можу зараз сдавати матуру. Но я тримался дальше рады того приятеля-поляка и сказал, што мні треба трохи часу подготовитися к екзамену. Войсковы власти дали мні два місяцы часу. То спасло мене от выізду на фронт с первом и другом марш-компаниями, котры за тот час были высланы на фронт.

Сам екзамен не представлял большых трудностей, бо в старых австрийскых гимназиях 8-ой класс был властиво лем повторением материалу, пройденного за попередны рокы, и кто перешол с добрым успіхом 7-ой класс, то был готовый до матуры. Получивши матуричне свідоцтво, я был готовый до вымаршу на фронт. Мене приділили до 19-ой марш-компании, котра отходила на итальянский фронт.

Отъізд марш-компании на фронт представлял важне событие для такого місточка, як Тарнов. Каждый солдат мал своих знакомых и приятелей меже воєнными в кадрі и меже цивильным населением, то они собирались громадно отпроваджати уізжающых на фронт. Приізжала и близка родина многых солдатов попрощатися може в послідный раз. Солдаты такых компаний іхали просто на фронт, то каждый знал, што многы из них не вернутся больше.

Так и при нашом отъізді станция желізной дорогы была завалена народом. На нас смотріли як на призначенных на смерть. Мені пришла на мысель сцена гладиаторскых бойов в стародавном Римі, коли гладиаторы перед началом схваток поднимали рукы к императору и кричали: “Идущы на смерть тебе привітствуют!”

Солдаты пробовали, як лем могли, выкрутитися от марш-компаний. Гдекому то удавалось. Напримір, мой приятель студент-агроном так и остался надальше в Тарнові. Солдаты придумували всякого рода хвороты, а даже и сами причиняли их собі, штобы не идти в поле. Но тут треба было доброй хитрости, штобы докторы не нашли, же то самовольно причиненна хворота. Але интересно, што никто ище не пробовал втікати из такой марш-компании. Як не удалось выкрутитись, то каждый ишол, хоц можна было втечи домой и скрыватися дагде в лісах. Так хоц на каждом кроку замітно было нежелание воювати за Австрию, солдаты, призначенны до марш-компаний, покорялись свойой судьбі. И тут можна было видіти, як стара державна власть, хоц отжиє свой вік, держится на старых традициях и привычках, на дисциплині, на страху. Всі тоты солдаты не мали найменьшой охоты идти на фронт, но єсли бы дакто отважился заявити протест и крикнути, што не поіде с марш-компаниом, то самы тоты солдаты на команду офицера без намыслу стріляли бы до него, як до бунтовщика и зрадника державы.

В перву світову войну армии даже передовых держав не были ище механизованы, а в австрийской армии не было ани сліду механизации, так солдат при вымаршу в поле мусіл брати всьо на себе. Солдаты были так обвішаны и обладованы аммунициом, резервом поживы, убраньом и всякыми приборами до копанья окопов, же зараз приходило на мысель, што тоты люде выбераются так, якбы на другий світ.

Наша компания выіхала из Тарнова под командом профессионального офицера, “штандового” оберлейтенанта из венгерскых німцев. В кадрі то был дуже строгий командир, с суровом дисциплином для солдатов. Так дакто мог бы подумати, што и на фронті он буде показувати себе великым войовником. Но старшы подофицеры, котры уж знали його, говорили:

— Он не доіде с нами на фронт.

И дійствительно на послідньой станции в Каринтии, близко фронта, где мы выходили из вагонов, сталася с ним “несчастна пригода”. Он потрафил якось так скочити с вагона, што выкрутил ногу, и треба было зараз санитетам брати його на носилкы и везти до шпыталя. На його місце прислали нам старшого віком оберлейтенанта из чешскых єврейов. То был резервовый офицер, по профессии банкир и дуже приятный человік. Он не показувал героя и не думал добиватися воєнной карьеры. Притом он владіл добре чешскым языком, то мог сговоритися с солдатами и по-польски. А тот мадьярский німец, котрый выкрутил ногу, знал лем пару славянскых слов, то с простыми солдатами нашой компании не мог нияк сговоритися.

Наш новый командир относился мягко к солдатам, а с нами студентами-однорочняками прямо дружил и, коли лем была нагода — запрашал нас к собі на квартиру, угощал и любил поговорити. Такых однорочняков в той компании было трьох: мы два талергофцы — Михаил Нестерак и я — и один студент-чех, котрый своими политичными взглядами и отношением к войсковой службі напоминал цілковито того студента-агронома, што остался в Тарнові.

В австрийской армии в том часі отчувался уж великий брак профессиональных, або як их называли — “штандовых” офицеров. Командирами компаний, батальонов и даже региментов назначали уж и такых резервистов, як и наш новый оберлейтенант. На початках войны австрийскы офицеры тримали свой гонор и шли звычайно напереді в атаку. Такий лейтенант, капитан, майор поднимал шаблю и летіл в атаку на чолі свого отділа. То выглядало так, як и на старых образках в календарях “Приятель Жолніра”. На маневрах то выглядало красиво, театрально, но в правдивой войні русскы и сербскы войска выбивали массами австрийскых офицеров. Так тоты найотважнійшы и найбольше гоноровы офицеры австрийской армии лежали уж в землі. Головне начальство выдало потом инструкции, штобы офицеры не пхалися за дуже вперед, лем держалися в тылу и так командовали и слідили за поведением солдатов. Такы резервисты, як и наш новый командир компании, трималися строго новых инструкций и так выживали дольше на фронті.

Нас розділили на ночлег по домам газдов в маленькой німецкой місцевости якых 30 километров от бойовой линии. Оттуда треба было уж двигатися пішком на фронт, бо желізной дорогы через гребень высокых гор не было. Нам сказали, што на фронт зараз не идеме, лем будеме тут за фронтом робити маршы и привыкати к гористому террену. И зараз на другий день рано собрали цілу компанию для маршу в бойовом еквипунку на верх поблизкой горы.

Я был звольненый от тых маршов. Провиантовым и административным подофицером пришол к нам старший віком баварский німец в рангі цугсфирера. Я нияк не мог порозуміти, чому он служил в австрийской армии и носил австрийский мундур, коли он был подданным германского кайзера. Так тот провиантовый выбрал собі мене за помочника до канцелярии. Сам он не знал ни слова по-польски, то хотіл мати в канцелярии солдата, котрый мог бы объяснятися на обох языках — німецком и польском.

Так за цілый час пребывания нашой компании на той бойовой подготовкі я оставался в канцелярии. Каждый день компания выходила на далекы маршы, с котрых всі верталися дуже изнуренными, а я сиділ с баварскым німцем, трохи дашто записал, но найбольше часу проводил в бесідах с ним. Он был дост интеллигентный и начитанный німец, но самоук. Любил надзвычай говорити на литературны темы.

В польскых гимназиях в Галичині німецкий язык был обовязковым предметом от первого класса, так мы изучали німецкий язык и литературу полных 8 літ, но сказати правду — ни один такий гимназиальный матурист не владіл свободно німецкым языком. Мы могли писати по-німецки, читати свободно и пересказати по-німецки прочитанне, но коли мы встрітилися в Талергофі с німцами, то нам было трудно их порозуміти и створитися с ними. Правда, просты німецкы солдаты говорили своим диалектом. Но и с образованным німцем, котрый говорил литературным языком, было трудно вести розговор. Я все чувствовал, што німецкых слов знаю надост, но в бесіді язык у мене был якбы связаный — потребне слово не проходило скоро на язык, штобы ужити го там, где треба. Аж в Талергофі и потом на воєнной службі в Каринтии язык розвязался до німецкой бесіды, што мож было говорити даже с малыми дітьми.

Німецку литературу проходили в польскых гимназиях дост подробно, то я мог говорити с нашым баварскым німцем о німецкых писателях и поетах и розберати их творы. Но он николи не признался откровенно, чому он служит в австрийской армии, а не в свойой германской, лем крутил так, што не можна было приняти того за правду. Коли он заходил с бесідом до политикы, я держался дуже осторожно и звычайно старался хвалити Германию, што она вышколена лучше от всіх другых краин Европы и с науком опередила всі другы народы світа. Не раз приходила мні в голову мысель, ци тот баварец не приділеный к нам за шпиона, бо и наш оберлейтенант относился к нему больше деликатно, як к другым подофицерам свойой компании. И мал он значение, бо раз сказал мні, што то не пасує, жебы я ходил так без звіздок простым однорочняком с паском на рукаві и гузиком на колнірі, а за пару дней уж было в “бефелю”, што я поднятый до “рангы” капраля.

В том німецком селі можна было видіти, як война вычистила не тилько молодых мужчин, но и средних віком газдов. Было там полно дівчат и жен без мужов, но из мужчин лем старикы и подросткы. Я с Нестераком попал на квартиру к одному старому німецкому газді. В домі был тот газда, його жена и дві дорослы уж дочкы. Но на стіні висіли фотографии трьох сынов, котрых не было дома. На фотографиях всі были в воєнной формі. Про одного уж знали, што погиб в Галиции, другий пропал без вісти, то сестры вірили, што може он в пліну в России, а третий находился на русском фронті, но от початку войны ище не был на урльопі. Тоты дві сестры дуже привязались к нам. Мы мали у того німца отдільну комнату, то они любили зайти вечером и поговорити. Но старик часто гримал до двери, же хоче им то або инше сказати.

Розумієся, тото німецке село относилось к солдатам нашой компании дуже приязно не лем тому, што то было свое войско, но и тому, што итальянцы были недалеко — 30 километров от села. В тых місцях фронт стоял майже на старой границі, бо там в горах обі стороны задоволялись тым, што держали свои початковы позиции.

По пару тыжднях пришол приказ, што компания иде ближе к фронту, а може и на фронт. Так я вернулся до свого цугу. В канцелярии я узнал, што наша компания не буде послана на пополнение батальона свого 20-го регименту на фронті, лем буде злучена с марш-компаниями иншых региментов в новой батальон, а так разом с другыми складаными батальонами — в горну бригаду, специально призначенну для итальянского фронта.

Мы перешли маршом через высоке пасмо гор и попали в меньшу долину, за котром простиралось нове пасмо ище высшых гор. Там на верху был фронт. Мы остановились в лісі, котрый на часы обстрілювала уже итальянска артиллерия. Спали мы в маленькых бараках, укрытых под деревами, коло дорожкы, яка вела к бойовой линии. Том дорожком не іздили уж фуры, лем на конях и муляках доносили провиант солдатам в первой линии. Итальянцы обстрілювали дорожку артиллериом, то были выпадкы, што забило коня або солдата от провианту. Не вольно было роскладати огонь дньом, штобы дым не притігал итальянску артиллерию.

Вечером перед Новым Роком 1916 нам объявили, што на другий день компания иде на передовы позиции змінити якуси мадьярску компанию. Наш оберлейтенант запросил двох молодшых офицеров, што были при компании, и нас трьох однорочняков до свого цельту на новорочну гостину. Мы выпили и начали співати. Нестерак мал добрый голос и знал много співанок не лем польскых, но и німецкых, так мы забавлялись весело до поздна ночы.

В день не можна было пускатися до первой линии, бо місцями стежкы были открыты и видимы для итальянцев, и так близко фронту, што неприятель мог стріляти из машиновых гверов. Мы подождали до змерку и так рушили вперед. Было темно, коли мы вышли из нашого лісика на горку. Тут я первый раз почул свист гверовых куль. Итальянцы на горі не виділи нас, но они знали, што том дорожком напевно проходят австрийскы солдаты, то стріляли насліпо. Свист пролітающых куль дал почувствовати каждому, што мы уж на фронті. Попередно, на послідньой стоянкі мы чули гучанье над головом тяжкых артиллерийскых снарядов и виділи их взрывы, но теперь свист гверовых куль в ночной темноті наганял солдатам больше страху, як взрывы артиллерийскых снарядов. Артиллерия стріляла сдалека и рідко, то все ище выглядало, што неприятель далеко. А гверова куля не могла приходити сдалека.

С початку мы, котры подходили первый раз к фронту, присідали або схилялись за каждым свистом куль, но старшы подофицеры говорили нам:

— То шкода тобі присідати, або схилятися, бо тота куля, котрой свист ты чуєшь, уж прошла далеко и тя не забье. А свисту той кули, котра тебе забье, ты николи не почуєшь.

В одном місци дорожка проходила через поточок и открыту поляну, котру итальянцы привыкли и в ночи обстрілювати густым огнем. Там затримали компанию и казали солдатам поєдинчо перелітувати быстро тот кавалок дорогы и держати всі бляшаны и желізны річы на собі так, штобы не бренчали, не робили шуму, бо иначе итальянцы почуют нас. Но один солдат и так был там раненый, то його зараз забрали санитеты назад.

Наша компания была призначена заняти позицию на горі, котру называли великий Паль. В полной ночной темноті гуськом мы дошли к рову, котрый провадил в передову линию окопов.

Я все старался выобразити собі, як то выглядают тоты передовы позиции на фронті перед неприятелем, и як там чувствуют себе солдаты. Но што я нашол теперь, показалось мні о много лучшым от того, што рисовало мое воображение. Не треба совсім лежати в снігу и болоті, бо там были вкопаны в землю бункеры, накрыты бревнами и земльом, и от бункера до бункера вздовж фронта был глубокий ров в рост человіка. Солдатов розділили по тых бункерах по 7-8 на один бункер. Приказ был такий, што коло каждого бункера треба мати постоянно на варті одного солдата, а остальны солдаты можут сидіти и лежати в бункері. Найстарший в бункері должен был міняти кажду годину варту и провіряти, штобы солдат на варті не заснул. Провірка была облегчена тым, што солдат на варті мал приказ стрілити от часу до часу в сторону неприятеля так на пусто, жебы дал знати о собі, но в случаю, єсли бы зауважил дашто недобре перед фронтом, то должен был дати три выстрілы на алярм. То само робили итальянцы, то цілу ночь вздовж фронта была дробна пукавина.

Памятам, што я аж втішился, коли спустился вниз до свого бункера. Та то выглядало як маленький покоик! Коло одной стіны был маленький желізный пецик, в котром горіло угля, коло бочных стін были лавкы, на котрых можна было посидіти и полежати, а по середині на подставкі світилась керосинова лямпа. В бункеру было сухо и тепло.

Бункер, до котрого я попал, был под моим начальством, то я выставил солдата на варту на місце уходившого мадьяра, а другым солдатам сказал, што можут собі дримати. Старый начальник бункера объяснил мні коротко ситуацию: итальянцы суть дуже близко, то в день не можна нияк показоватися из окопа, даже руку не можна выставити, бо стріляют дуже мітко. Але позатым єсть дост тихо, бо нашы закопаны добре, як и они, колючы дроты и мины суть перед нашом линиом, як и перед их, то никто не атакує, ани на патрули не ходит. Артиллерия так само не бомбардує ни наша ни их, бо обі линии окопов так близко, што не можна быти певным, в кого попадешь. Подал руку, пожелал доброго счастья и весело вышол за своими солдатами.

Перва ночь прошла дуже спокойно. Перешол раз фенрих-прапорщик провірити, ци мы тримаме порядок. Перешол и фельдфебель, но он больше объяснял, коли и як будеме доставати минаж. То лем половина компании єсть тут в первой линии, а два цугы остались в тылу в резерві, якых 500 метров за нами под горком, где єсть великий барак в боку горы, канцелярия и кухня, то оттуда будут приносити нам істи.

Потом, як розвиднилось, я начал роззератися по фронті и зазерати на противну сторону к итальянцам, ци єсть тут даяка можливость перейти к ним. Я собі уж давно постановил твердо, што при первой нагоді мушу втечи из Австрии, и тота мысель не оставляла мене ани на хвилю. Я даже боялся, штобы даколи на спанью не выкричати того, што сиділо на мысли.

Но в том місци фронт оказался цілковито невозможным для такого предприятия. На гребню горы была узка ровнина, а по краях той ровнины окопались итальянскы и австрийскы войска. Меже фронтами не было ани 100 метров, то до нашых окопов было чути, як итальянцы дашто острійше перегварялись меже собом. Перед нашыми окопами тяглась полоса кольчастого дроту, на несколько метров в глубину. То само было перед итальянскыми окопами. А за кольчастыми дротами была ровна, снігом покрыта прогалина. На снігу нигде не было ани сліду человіческой ногы. Так ясно, што тут никто ани на патруль не выходил, бо не было місця ани причины. Итальянцы знали добре, где мы, а мы тыж знали, где они. Дньом никто не мог выставити головы из окопа, бо зараз достал бы кулю. Даже тоты посты на варті коло бункеров мали перед собом вкопаны в землю сталевы плыты с отворами на очы и для гвера, штобы спрятати голову. В каждом бункері был и перископ, при помощи котрого можна было обсервовати противника, не выставляючи головы из окопа. Был острый приказ не выставляти рук, бо итальянцы мали такых добрых стрільцов, што попадали и до выставленной из окопа рукы, а были уж выпадкы, што солдаты нарочно выставляли рукы, жебы получити ранение и так попасти до шпыталя.

Я заходил и по сусідных бункерах, вроді на визиту, и до обіда перешол в одну сторону до конца фронта, занятого нашом компаниом. Всяди ситуация была тота сама: итальянский фронт был близко нашых бункеров.

Но я не пробыл ани до конца первого дня на передовой позиции, бо пришол посланец, што пан оберлейтенант хоче мене видіти. От оберлейтенанта я почул, што мене призначили до польовой канцелярии к новому фельдфеблю, якого мы достали тут на фронті до заряду над провиантом. Баварский німец не пришол с нами на фронт, бо його назначили провиантовым при батальоні, то он остался далеко за фронтом.

Того нового фельдфебля я виділ попередно, но не был с ним ближе знакомый. Он принял мене дуже ласкаво и просто сказал, што я буду помагати йому в канцелярской роботі, а потом додал:

— Тобі буде ліпше при мні, як там в первой линии.

И дійствительно было далеко ліпше. В канцелярии была и добра постель, то можна было все выспатися. Тот фельдфебель был старый вояк, який ище в мирный час остался при войску служити “на зупу”. Родом был поляк от Нового Санча. Он прошол сербский фронт на початку войны и был там тяжко раненый, то до фронтовой службы його не призначали, лем тримали в канцелярии. Уж по пару минутах знакомства он начал росповідати за свою войскову службу и за битвы, в котрых он участвовал. Любил и похвалитися, то я слухал и притакувал. Говорил, што сербы отчаянны люде, и с ними тяжко воювати, а итальянцы то страхопуды, лем артиллерия их тримат.

В канцелярии было дост істи и выпити, бо то через того фельдфебля компания доставала провиант. В том часі в австрийском войску давали ище добре істи, выдавали и рум до питья и сигареткы до куренья. А роботы мы оба дуже не мали. Треба было часом написати письмо по-німецки або по-польски, отвітити на даякий запрос и тримати рекорд цілой компании.

На третий день с передовых позиций принесли первого убитого солдата нашой компании — одного старшого віком поляка от Грибова. Гдесь неосторожно высунул голову и получил кулю просто меже очы. Убитого окрутили в цельту и закопали в землю зараз коло канцелярии. Там было уж несколько солдатскых могил с попередных часов. Фельдфебель казал мні написати “пьенкне” письмо жені того солдата, и конечно додати, што муж погиб геройском смертьом за цисаря и отчизну. Я приготовил дост долге письмо, объяснил, коли, где и як был убитый муж той жены, описал похороны, як солдаты дали послідню сальву в його честь, и додал трохи такых чувствительных слов, штобы потішити бідну вдову в єй смутку. Фельдфеблю дуже полюбилось тото письмо, прочитал його пару раз, а так подписал дуже штудерно и казал послати жені разом с дробными річами якы остались по убитом.

Правду сказати, я дуже полюбил мого фельдфебля, бо то был добрый и щирый человік, и был готовый всьо зробити для мене. Но вышло так, што я не выбыл ани цілый тыждень в його канцелярии. Мой старый знакомый баварский німец постарался якось, што мене назначили к нему до батальонной тыловой канцелярии. Он зробил то без мого відома, бо я ани не чул за него послі того, як мы вырушили на фронт. Но приказ єсть приказ. Так я собрал свои солдатскы річы и пустился сам один назад том самом дорогом, котром пришол с компаниом на фронт.

Ци єсть у человіка сила предчутья? О том я думал, як уж оставил за собом прифронтовы місця под прямым обстрілом и не чул уж свисту неприятельскых куль над головом. Я читал в книжках и чул от многых солдатов ище в Тарнові, што человік має в собі силу предчути наперед грозяще йому несчастье або смерть. Може не каждый человік має таку силу, но гдекотры люде можут ясно предчути, што им грозит. И в нашой компании старшы солдаты много говорили о том и приводили приміры, як их знакомы, коли ишли в атаку, говорили: “Я чую, же уж не вернусь назад”, а потом они в самом ділі не вернулись, бо были забиты. Я наслухался тых бесід так много, што коли мы ишли на передовы позиции, я сильно екзаменовал себе, яке у мене было в той хвилі предчутье: ци вернусь ище назад том дорогом, ци останусь уж там на той высокой горі? Но чувства не говорили мні ничого ни в одну ни в другу сторону — оставался лем темный вопросительный знак. Так теперь, вертаючись том самом дорогом, я думал, што ни предвидіти ни предчути ничого такого человік не може.

Тылова канцелярия батальона была далеко за фронтом, може якых 10 километров. Туда не досягла ани итальянска артиллерия, лем рідко коли показался неприятельский аероплан для обсервации. Тут был провиантовый склад, с котрого верхом на конях и муляках довозили провиант и всьо потребне компаниям на передовых позициях. Мой баварский німец был уж старшым фельдфебльом и чувствовал себе там полным хозяином, хоц команду над всім тримал якийсь офицер-лейтенант.

В той прифронтовой зоні можна было всяди встрітити русскых воєнноплінных на роботі. И коло нашых бараков находилась группа тых несчастных людей, около 100 человік. Их уживали до найтяжшых робот: носили дошкы, грубы белькы, мішкы с цементом. Видно было, што істи давали им дуже скупо, бо такы рослы, плечисты мужчины, а ходили як тіни. Нам было строго заборонено говорити с ними. Все коло них были стары солдаты ляндштурмы с наіжеными багнетами. С плінными они обходились брутально.

Жаль был смотріти на тоту нужду русскых людей из великой России. Но в голові все стояла мысель: што дурны правители можут зробити и с великым народом. Та-ж в той России было далеко больше народа, як в Германии и Австро-Венгрии накупу, и природа краины была без поровнания богатша, а тут нездалый царь со своим дворянством и духовенством держал великий народ и велику краину в такой отсталости, што русска армия была майже безоружна перед лицом германской техникы. Уж по 6 місяцях войны в русской армии показался недостаток не тилько артиллерийскых снарядов, но и простых ручных гверов, то німцы брали массами тот народ в плін. Такы здоровы, крепкы люде, а они были бессильны против высшой германской машинерии. Для полновластного правительства, яке было в России, то не была велика штука дати народу техничну подготовку и створити воєнну индустрию. Но царь с дворянами и попами не додумались до того, лем пускались до войны с надійом на “Божу помощь”.

Тут зародились у мене тоты мысли, котры привели мене потом к ентузиастичному принятию большевицкой революции в России.

На роботі в батальонной канцелярии я пробыл близко два місяцы. Моя компания находилась на передовых позициях, а я сиділ собі в тылу за фронтом. Каждого вечера отходили караваны с провиантом на фронт, но мой фельдфебель ни разу не послал мене с ними. Я уж начинал подозрівати, ци он не узнал дагде о моих тайных замыслах втікати на другу сторону, и тому нарочно держал подальшо от фронту.

При конці февраля моя компания была снята с передовых позиций и вернулась на отпочинок. Так я мал нагоду встрітитись со старыми знакомыми и забавитися. Я узнал, што послі отпочинку компания буде послана на “больше активный” фронт. А в тот самый час мой фельдфебель в канцелярии часто заговорювал, што он має надію перейти до провиантовых складов дивизии, то и мене туда достане. Но мене то совсім не тішило, бо то означало бы оставатись надальше в ненавистной Австрии.

Я не мог николи узнати, ци мой фельдфебель, тот баварский німец, был ознакомленый с моим личным рекордом, ци знає, же я близко рок просиділ в Талергофі як политичный заключенный. Выглядало так, што не знал и не интересовался тым. Но гдесь тоты рекорды должны были находитись. Так я рішил взяти, як то говорят, быка за рогы и выйти с тым на порядок. Пишуся до рапорту к командиру батальона и говорю приблизительно так:

— Мене взяли до войска из табора политичных заключенных в Талергофі и тому находжусь под подозрінием. По образованию маю всі права идти до офицерской школы, но видно, што тот политичный рекорд на мойом имени стоит мні на перешкоді. Мои школьны коллегы суть уж офицерами. Так я прошу, штобы мене послали назад до компании на активный фронт, бо я хочу фронтовом службом доказати свою лояльность для державы и затерти тот противный рекорд на мойом имени.

Старый майор был дуже заинтересованый мойом просьбом, но сказал мні, што сам он того не може правильно и так наскоро рішити, а писемна процедура возме много часу, то он пошле мене прямо до дивизии, штобы я там предложил свою справу. За пару дней мене кличут до дивизийного рапорту. Генерал выслухал и похвалил, што я выбрал найлучшу дорогу для регабилитации. Зараз роспорядился, што я должен вернутися до свойой компании и там чекати на дальшы роспоряжения.

Компания была на отпочинку в сусідньом місточку. Там с солдатами проводили не так уж воєнной вправы, а больше политичну школу. Оберлейтенант наказал офицерам и подофицерам объясняти солдатам ситуацию на фронтах и потішати их, што мы стоиме добре и войну выграме. Но головный пункт был тот, штобы в солдатскых головах убивати всяку мысель о сдачі в плін або дезертирстві. Так солдатам говорили, што найбольше несчастье для каждого австрийского солдата достатися в плін к итальянцам, бо там знущаются дико над плінными. Ище горше для солдата поддатися самому в плін — то значит, дезертировати к неприятелю. Такий солдат нарушат присягу свому цисарю и не може николи вернутися назад к свойой родині, його маєток подпадат под конфискацию, родина не получит ниякой запомогы, а там в неволі такий дезертир не має ниякой протекции на основі международного права, бо наше правительство не буде його больше обороняти, то итальянцы можут с ним робити, што лем захотят. А по войні Италия буде примушена выдати назад всіх дезертиров нашому правительству, так по воєнному закону всі будут росстріляны.

В каждом цугу вели таку школу, а оберлейтенант заходил и надзерал. Сам он не мог дуже говорити, бо не владіл свободно польскым языком. Нашы цугсфиреры и фельдфебель старались, як могли, но у них выходило то слабо. Они были добры до командования, но не до такой бесіды. Были ище два офицеры — фенрих и лейтенант, но лейтенант был австрийский німец, то школу не мог вести с нашыми солдатами. Оберлейтенант покликал нас обох талергофцев-однорочняков — Нестерака и мене, штобы мы объясняли то солдатам.

Говорити против итальянцев и страшити солдатов пліном было легко. Но як тут объясняти воєнну ситуацию? Оберлейтенант сказал, што треба взяти газету и перевести на польский язык официальны коммуникаты генеральных штабов нашой и германской армий, а до того росповісти трохи за географию тых воєнных операций и дати духа солдатам.

Так и я часто тримал тоту школу. Я знал, што говорю глупоту, но мушеный был показовати вид, што всьо то беру дуже серьозно. В душі я был певный, што Австрия и Германия програли войну, бо мают против себе далеко большы людскы и материальны ресурсы. А што до пліну, то я так само был певный, што итальянцы не убивают и не мучат плінных. Я брал собі примір с нашых солдатов: єсли бы так к нам на фронті перешол итальянский солдат, то всі на нашой стороні, як солдаты так и офицеры, были бы дуже втішны, и ціла компания хвалилась бы тым, што взяла плінного. Не розуміл я ясно лем того, што можут робити с дезертирами послі войны, ци будут выдавати их назад тому правительству, до котрого кто належит, но в нашом выпадку то не было важне, бо я был свято переконаный в душі, што Австро-Венгрия роспадеся в той войні, так єсли бы даже международне право допускало примусову выдачу дезертиров послі войны, то старой австрийской державы не буде, штобы нас могла карати за дезертирку.

Приказ был страшити солдатов пліном и рисовати им дезертирство як найгорше преступление на землі, то я так робил, але в том самом часі думал, штобы лем самому чым скорше втечи до Италии.

Притом мене самого дуже цікавило, чому то теперь в нашой компании тримают таку школу с солдатами. Коли мы ишли первый раз на фронт, то того не было. Никто не страшил аж так в специальных лекциях страшными карами за дезертирство, ани не припоминал постоянно солдатам их присягу цисарю. Я сам думал собі, што певно дагде на фронті австрийскы солдаты подезертировали великом массом, то головне командование дало приказ поднимати духа у солдатов. Або може єсть тота причина, што теперь нас пошлют на такий фронт, где буде можность дезертировати, и где уж много попередно подезертировало.

По двох тыжднях нас послали знова на фронт, но теперь в иншом місци. Мы поднимались долго на высочезну гору. Сніг был глубокий, но дорожка была протоптана солдатами и муляками, котры доставляли провиант, то можна было легко идти. Приходиме уж к верху горы, а нигде не чути свисту неприятельскых куль, хоц мы ишли в білый день. Ище мы не дошли до верху горы, а уж нам говорят, што то фронт. Два цугы послали на самый верх, а другы два остались в резерві. Мой цуг остался в тылу.

Нестерак был в 2-ом цугу, котрый находился на передовой позиции, то на другий день я пошол навістити його. Вышол я на верх горы, а там солдаты ходят собі свободно по снігу.

— Та где тут фронт? — пытаюся Нестерака.

— Наш фронт тут, а итальянцы гдесь далеко на той там горі, — сказал Нестерак и показал руком на юг.

Тут не было ани окопов, лем в снігу вырыты не дуже глубокы ровы. Там мы тримали по несколько солдатов на варті, а решта солдатов сиділа и спала в сніжных туннелях. Сніг был так глубокий, што в нем были вырыты туннели и устроєны помешканья. Даже на передову позицию не треба было идти верхом по снігу, лем туннельом.

Мене то дуже утішило, бо тут лем треба росслідити добре, где итальянцы, и можна легко к ним перейти.

Но вечером того же дня пришла нова несподіванка. Оберлейтенант приказал закликати в свою канцелярию мене и Нестерака и говорит нам:

— Тут єсть приказ для вас из батальону: вы поідете до Клагенфурту до ассентерунку.

— До ассентерунку?

Мы страшно зачудувались на тоту новость. Мы были уж ассентерованы до войска в Талергофі, то чого же теперь наново с фронта кличут нас до ассентерунку? Оберлейтенант не хотіл ничого объясняти, лем сказал, што то дуже добра новина для нас, бо теперь напевно пошлют нас до офицерской школы.

Мы вышли из канцелярии и начали розберати тоту справу на всі стороны. То певно результат мойой просьбы, внесенной до дивизии. Нестерак был в той самой ситуации, як и я, то нас не можут послати до офицерской школы с тым рекордом, який мы принесли из Талергофу, бо то было бы нам все на заваді. Но нас можут ассентеровати наново и дати нам новы рекорды, а стары спалити.

На другий день рано мы пустились в дорогу. Перешли высоке пасмо гор и на той самой желізнодорожной станции, где наша компания была выладована из вагонов, мы сіли до поізда и поіхали до Клагенфурту. С собом мы мали документы с инструкциями, где маме голоситися. Ассентерунок был такий точно, як и на рекрутов. Треба было розобратися до нага и идти перед докторску комиссию.

Так мы были другий раз отобраны до войска. Мы походили трохи по місті, по ресторанах, зашли и до театру, а так назад на фронт. Нестеракови я довірял, то сказал йому, што ани не думам идти до офицерской школы, лем буду пробовати втікати к итальянцам. Он отгварял, указуючи на то, што в такых снігах дуже небеспечно, бо в горах снігы теперь обвалюются, и лавины засыпуют цілы компании войска. Но я сказал, што волю погибнути приваленный лавином, як служити тому ненавистному австрийскому режиму. И припомнул єм тото письмо, яке я написал в канцелярии жені первого нашого солдата убитого на фронті: “Погиб геройском смертьом за цисаря и отчизну.” Я не хочу, штобы дакто мойой мамі писал таке письмо, бо то означало бы найгорше унижение для мене по смерти. Но Нестерак все ище повтарял свое, што лучше почекати до весны.

Я не чекал до весны, лем почекал пару дней, поки наша половина компании не змінила тоты два цугы, котры находились в первой линии. Як уж єм попал на передовы позиции, то пробыл там лем три ночы и два дни. Оба тоты дни я большу часть провел в том рові, где стояли нашы посты, роззерался на всі стороны, штобы узнати точно, як то иде тот фронт направо и наліво от нас. С итальянской стороны никто не стрілял, но в ясный день видно было другу гору, росположенну скосом до нашой, и на той там горі должны были находитися итальянскы войска. Но в зимі была переважно густа мрака, то и дньом той горы не можна было видіти.

Наша гора была гола, без деревины, но на другой горі было видно рідкы дерева, як стырчали из снігу. Тота противоположна гора сходилась под острым углом с нашом направо от нас, то я не был певный, яку часть той горы занимают итальянцы. Направо от нас продолжение фронта держала марш-компания 10-го регименту піхоты, но кто был дальше за ними, того я не знал.

Так тоты неясности мене дуже старали, бо то немож пускатися на таке рисковне предприятие, єсли не знашь точно, где суть свои войска, а где неприятель. Раз, коли я стоял в передовой линии, пришол туда на контролю наш фенрих. Я сказал йому, што хочу потревожити трохи итальянцев, то пущу до них пару куль. А он говорит, што можу стріляти, скилько хочу, но то надармо, бо шкоды им не зроблю. Я виділ, што в воздушной линии до той горы не было больше, як 1,200 метров, то кулю из гвера туда донесе. Так я думал, што фенрих, єсли знає, то скаже, штобы не стріляти, бо там часть горы тримают нашы. Но он того не сказал.

На нашом оттинку фронта мы выставляли в передовой линии по одному посту на каждых 100 метров и так легко тримали фронт. Нам говорили, што в літі посылают патрули вперед, но теперь в зимі никто ани не споминал о патрулях. Перед нашом позициом был ровный сніг. Може в літі были и дроты, но теперь всьо было завалено снігом. Нам говорили, што снігу тут навалено на 12 метров.

На третий день команда над постами в первой линии перешла ко мні. Я должен был росставляти посты и міняти их кажды дві годины. Так я выбрал собі тот день для перехода на другу сторону, но думал почекати с тым до вечера. Правда, день был под мглом, то не робило великой разницы, ци то день ци ночь. Росставил я своих постов о 12 год. дня и сиджу в сніжном туннелю. Из другой половины компании, што осталась в резерві, пришол ко мні Нестерак с тым нашым знакомым однорочняком-чехом. Я им говорю:

— Кто хоче втікати до Италии, то сегодня найлучший час, бо я тримам варту, то пропущу, як попросит.

Я то говорил жартобливым тоном, штобы то можна было обернути на шутку и тогды, якбы наш приятель-чех дашто даколи выболтал. Но Нестерак порозуміл добре, што я мам на мысли. Мы говорили дост долго за иншы справы, а перед отходом Нестерак взял мене в сторону и звідуєся, ци може направду думам таке дашто робити. Я сказал йому, што то незмінне мое постановление. Ище просил єм його вернутися ко мні перед 6 год., то оба втечеме. Но он сказал, што не хоче ани думати о том, бо лем попереднього дня наліво от нас лавина присыпала в бараку отділ нашых войск, што и нашу компанию кликали откопувати их.

Так мы розышлись. А мні в голову приходят неспокойны мысли: А як тот чех зайде к оберлейтенанту и скаже йому лем так жартом, што я говорил... Можут начати росслідование, то хоц и выкручусь, але будут неприятности.

О год. 2 треба было міняти постов. Я выбрал собі нарочно такых солдатов, котры найменьше интересовались світом и войсковом службом и пошол с ними в передову линию. Там росставил их, а бывшых постов отослал назад. В кармані я мал с собом всі документы и свідоцтва, а в передовой линии ище заткнул за пояс дві ручны гранаты. Потом обышол ище раз своих постов и сказал им, што думам заглянути трохи вперед, то жебы не стріляли, як буду вертатися назад к нашой линии. Мои посты лем головами кивали, што добре порозуміли мои слова, и будут того триматися.

Так я вышол собі из рова на открытый сніг и начал спускатися вниз по горі. Но страшно было идти прямо вниз, бо свіжий сніг отрывался громадными пластами и ссувался в долину по старому, уже залежалому снігу. Штобы не попасти под рушеный сніг, я начал идти скосом направо. Оглядамся назад, а нашы позиции уж цілком скрылись во мглі. Так думам, што с тамтой стороны я уж цілком беспечный, бо за дві годины там никто не буде довідуватися за мном. Но спускаючись в долину, я брал за дуже скосом направо. Смотрю, а тут передо мном стоит за купом снігу якась людска фигура — видно, солдат, бо никто инший тут не може быти. Я не знал, ци он мене также замітил, ци ніт. Так само не можна было роспознати, ци то наш вояк, ци итальянец. Но цофатися тут было небеспечно, бо он мог замітити мене и стріляти, и так наробити суматохы. Я крикнул, замахал руками и иду прямо на него. Думам, што кто бы то ни был, то стріляти в одного человіка не буде, особенно коли тот человік дал знати криком, што має якусь справу.

Приходжу ближе, а то наш солдат из 10-го регименту. Говорю йому, што я от 20-го регименту иду на “Фербиндунг” — тримати связь с их компаниом. Он говорит, што тут их “фельдваха”, то єсть передова польова варта. А где комендат фельдвахы? Солдат показал на маленьку снігом приваленну будку. Я вошол туда, а там спит капраль и три солдаты. Я крикнул и ростворил свой плащ, штобы виділи мои отзнакы. Капраль зорвался як опаренный, бо на фельдвахі было строго заборонено спати. Я махнул руком и усміхнулся, же я того ани не виділ, што спали. Говорю, што иду на “Фербиндунг” от 20-го регименту, то трафил на них. Пытамся, ци не зауважили дачого подозрительного с итальянской стороны. Капраль говорит, што коло него всьо тихо, ничого не зауважили, но они дальше вперед не ходили.

Розумієся, я тримался цілый час польской бесіды. Говорю, што мы чули, же итальянцы в той части фронта приготовляют якусь зачепку, то треба уважати. Наконец додал:

— Як всьо спокойно коло вас, то я вертамся назад до свойой компании просто тым снігом, то уважай, жебы твой солдат не принял мене во мглі за итальяна и не стрілял до мене. Капраль зараз приступил к солдату и начал йому приказувати. А я пустился обратно в сторону свойой компании. Оглянулся пару раз, ци фельдваха скрылась в тумані. Коли за мном остался лем густый мрак, то я зараз обернул прямо в долину, не звертаючи увагы на сніг, який отрывался громадными пластами и летіл вниз. Я затримувался, поки сніг не созлизнулся, и сходил все ниже.

Так я спустился счастливо на дно долины. По другой стороні был высокий берег, то выглядало, што тут плыл потічок, но теперь всьо было завалено снігом. В долині были грубы дерева, то я переходжу осторожно от дерева к дереву и позерам по берегу на другой стороні. Думам, што там уж мусят быти итальянцы. Тут я чул себе беспечным перед австрийскыми солдатами, бо хоцбы и дали знати, што я пропал, то так далеко к итальянскым позициям не будут гнатися за мном. Но як тут поддатися итальянцам, штобы не стріляли до мене? Я пришол так близко к другому берегу, што и во мглі можна бы было видіти людей, єсли бы там были, вынял білу хусточку, помахую ньом и так переходжу от дерева к дереву. За каждым деревом роззерамся, ци не увиджу итальянца.

Смотрю так, а на горбку по другой стороні под деревом показался на хвилю солдат, но зараз скрылся. Так и я скрылся за дерево, наділ хусточку на гвер и помахую ньом. За короткий час в том самом місци поднялось може 5 солдатов с гверами готовыми до выстрілу. Я ище живійше замахал хусточком, но не выходжу из-за дерева. Они опустили гверы и дают знакы руками, штобы идти ближе. Так я уж был певный, што не будут стріляти. Иду просто к ним под берег, а они знова дают якысь знакы. Я думал, што они боятся мого гвера, то кинул єм ним до снігу. Але они ище больше замахали руками и показуют, штобы брати гвер.

Пришол я под их горбок, но так скосисто, што не можу выйти, бо сніг валится на мене. Они кинули мні долгий мотуз, по котром я выдрапался к ним.

Зараз обступили мене тоты солдаты — было их 5, сміются весело, ляпкают по плечах, а потом берут и ведут в тыл.

Привели мене до бараку, где было може 20 другых солдатов. Всі весело витаются со мном, а притом говорят много меже собом. Гдеякы слова напоминают мні латинский язык, то и я пробую уживати отдільны латинскы слова. Они порозуміли, што я русский и втюк из австрийской армии, но не могли выйти из того, чому русский перешол к ним в австрийском мундурі. Но меже собом начинают сваритися и вымахуют гнівно руками. Што тут може быти? Але за хвилю пришол до бараку итальянский солдат, котрый говорил трохи по-німецки. Так теперь было легко сговоритися. Я объяснил йому, кто я и чого перешол к итальянцам, а потом пытаюся, чого тоты солдаты перегваряются так остро меже собом. Он сказал:

— Не можут рішити, котрый из них взял тебе в плін, бо єсть таке правило в итальянской армии, што солдат, котрый захватит австрийского плінного, достае один місяц урльопу.

За пару минут пришол старший сержант и бере мене под свою опіку. Он так само говорил по-німецки. Каже другым солдатам, што он бере мене до капитана. Але тоты солдаты, котры мене взяли в плін и привели до бараку, кричат, што и они хотят идти до капитана разом со мном, бо то они взяли мене. Сержант дост долго перегварялся с ними по-итальянски, так они успокоились.

Сержант взял мене до капитана, тот трохи поговорил и зараз веде до батальона. Там было уж полно офицеров. Всі приходят смотріти на мене, говорят, выпытуются, котры знали по-німецки, а иншым переводят мои слова. Взяли мене до офицерского касино на вечерю. Там поставили вино, и говориме и говориме. Они сказали мні, што русскы войска в Галичині гдесь коло Городенки зробили офензиву и взяли в плін много австрийцев.

Я переспал там в офицерской квартирі. На другий день пришол офицер, котрый старался вывідати всьо, што я знаю за расположение австрийскых войск на итальянском фронті, за их склады близко фронта, артиллерию и дух в армии. Я всьо охотно йому россказал и объяснил притом, што в Австрии мене держали рок в тюрьмі, як руссофила, и аж так взяли до войска, што в тюрьмі на моих очах росстріляли одного русского православного священника и вывезли тысячы нашых людей до концентрацийных таборов, то я мам причину ненавидіти австрийский режим и подрывати його, чым лем можу. Офицер спросился, ци я не был близко того місця, где уставленый тот тяжкий австрийский канон “42”, котрый от часу до часу обстрілює итальянскы укріпления и воєнны установкы за фронтом. Итальянцы не знают, ци там єсть один ци два такы каноны, но шкоды тоты каноны причиняют им много. Вышло так, што я за тоты два місяцы, коли находился в канцелярии батальона, то проходил часто коло того канона, бо был лем один на том фронті, а коло него понад 60 людей обслугы. Я сказал, што можу им точно указати на мапі місце того канона. Так зараз офицер достал мапы. Мапы мали дуже точны и подробны, даже маленькы поточкы были позначены на них. Я нашол місточко Маутен и показую: “Вот тут дорога иде на восток и тут первый поточок за містом, так австрийский “42” єсть над тым поточком около 200 метров на юг от дорогы.”

Потом тот офицер с командиром батальона и пару другыми офицерами взял мене ище на передову позицию и просил показати на австрийской стороні місця, где сидят австрийскы войска, скилько их, где уставлены машиновы гверы и т. д. Был ясный зимовый день, то австрийску гору было видно добре. Я собі подумал, што ище вчера я смотріл с тамтой горы на Италию, а теперь с итальянскых позиций смотрю на Австрию. На снігу и через далекозоры не можна было ничого дуже видіти. Я объяснил, где приблизительно єсть передова линия, в котрой стоит варта, где суть машиновы гверы, и сказал, што решта войска нашой компании єсть в тылу в сніжных туннелях зараз за верхом, а два цугы в резерві в бараках дальше под гором. На снігу видно было чорне пятно, то офицеры чудувались, што то може быти там. Я знал, што вчера там ничого не было, так певно сегодня рано кухар выльял на сніг каву. Они начали приглядатися ближе, и признали, што віроятно так и єсть.

Мы вернулись с передовой позиции. Дали ище полуденок и выпити вина, а так приставили одного итальянского солдата, котрый говорил по-німецки, и послали нас в тыл до штабу итальянской дивизии. Мы спустились в долину, а потом боком сусідньой горы ишли долго наліво. С нашой дорожкы ище долго видно было верхы тых гор, на котрых находились австрийскы войска. Но то было далеко, то никто не стрілял, хоц был солнечный день. Наконец мы вышли на верх той другой горы. Мой солдат сказал, што там уж скрыєся от нас Австрия. Я ище оглянулся на далекы австрийскы позиции и подумал о своих друзьях, котрых я там оставил. В голову мні пришло, што теперь я в пліну, то-єсть в неволі, но чувствуюсь як на свободі, а там в Австрии был на свободі, но чувствовался все, як в тюрьмі.

Жаль мні было лем одного приятеля — Михаила Нестерака, бурсака из Новосандецкой бурсы. Нам теперь было бы далеко приємнійше и тут в Италии, єсли бы мы были разом. Потом уж в Италии я узнал от другых дезертиров из сусідных компаний, што Нестерака и того чеха-однорочняка кликали на переслуханья до батальона и выпытувалися их, ци не можут объяснити, што со мном могло статися, ци я не говорил им дашто. Они сказали, што ничого не знают и ничого от мене не чули. Так написали, што я пропал без вісти в снігах — можливо был заваленый лавином. Видно, што и командир компании и командир батальона не хотіли объявляти мене дезертиром, бо тогды и они сами были бы замішаны в том, што мене рекомендовали до нового ассентерунку и регабилитации. И так осталось до конца войны. Цілый час моя мама дома получала войскову подпору за мене.

А за судьбу Нестерака я довідался аж по войні. Я перешол к итальянцам 16 марта 1916 року, а он погиб на итальянском фронті в августі того самого року. До офицерской школы його не послали, но на фронті зробили його кадетом-фельдфебльом. Перекидували их там на итальянском фронті с одного місця на друге. Як мні передавали потом, Нестерак был убитый артиллерийскым снарядом, котрый ударил му в голову и розбил всьо на части, так што похоронили лем тіло без головы там на фронті и поставили йому якийсь памятник. То был дуже способный, талантливый молодый человік, писатель и поет. За то тяжко його забыти.




[BACK]