Писарка Чурова (повість) — 'Ильо'

ПОВІСТЬ.

Меже двома великыми верхами Карпатскых гор на Спишу гніздится старинне русске село Якубяны. И историю одной якубянской родины, или лучше сказати, одной якубянской жены хочу тут передати.

То было одного літушнього дня вчас рано. Село выглядало, як колыска, повішенна с верхов бочных гор — Кечеры и Чертежа. Саме село и узку долину коло него покрывала, якбы мягка перина, чиста, біла мгла. Тишина стояла глубока — мир царил над хижами и полями.

Але сцена зачала быстро мінятися. Солнечко поднималось на небосклоні и через глубокы прорвы меже горными верхами уж пускало теплы лучы на село. И мгла зачала двигатися и быстро исчезала. Одна струя солнечных лучей озарила звоницу церкви, и в окамінью ціле село, як порушаный улей, выроилось из хиж.

Пастухы, протераючи заспалы очы, гнали коровы и другу скотину до поля на пасвиско. Газдове запрягали кони, кто был заможнійший, меньше заможны запрягали волы, а худобнійшы уж лем коровы. Каждый шлол в свою сторону до роботы.

Солнце было уж высоко, як вдова Анна Чурова вывела свою єдину коровку Кешулю, а при свойом боку ласкала малого хлопца и радила му:

— Заведь, Ильюсю, нашу кешульку там за ярок, то она скоро напасеся коло дорогы и стодолы.

Так поученный, обласканный и поцілованный матерьов сирота Ильо пошол Кешульку пасти, а Анна Чурова спішила назад до дому ку своим другым двоим дітом, бо их охабила ище на спанью. Приходит к свойой хижі и видит там много людей. Престрашенна, летит, як лем ногы выстают, и думат: “Што там ся стало?.. Може дашто с дітьми?” Так прилетіла к хижі и до людей говорит, што ся тут стало.

— Ой Ганьо, Ганьо, што ты наробила! Та пришли по тя шандаре с міста...

Приступил присяжный и росказал єй собратися и идти с шандарями до міста — до Старой Любовни.

И так умильна утрення тишина и мирне пробуждение літушнього дня перемінились в страшне волнение. Анна Чурова мусіла идти с шандарями, оставляючи свои дробны діти на произвол судьбы и милосердных людей.

Вдова Ганя Чурова, або ліпше знама як “писарка Чурова”, была надзвычай схопна до писанья. Писма єй были чисты и легкы в читанью, бо не лем буквы, но и стиль составления были чисты, ясны и понятны. Она прославилась в писании листов до людей, котры выіхали из села до Америкы. В том часі ище барз мало было в Якубянах людей, котры знали писати, про то люде, котры мали родных або приятелей в Америкі, запрошали писарку Чурову писати им писма. Люде привыкли к ней, а она к людям. Люде знали, што она худобна, то пише за мало, што кто даст, або и цілком задармо. Знали и то, же погарик палюнкы подвигнє єй духа, порушат розум, и потом треба лем перо и папір єй дати. Не треба было єй много повідати, онто писати, бо она не лем писала, но и читала писма, приходящы из Америкы, то знала ліпше што писати, як тоты, про кого она писала.

Были случаи, где молода жена, оставленна мужом поіхавшым до Америкы, погнівала даяк свого мужа, бо новина о вшитком скоро полетіла к мужови за море, и тогды не лем доллары, но и писма престали приходити от мужа из Америкы. В таком припадку призывали на помощь писарку Чурову, а єй богатый талант умолительного краонорічия мягчил затяты, зимны и закаменілы сердца. Она дуже умістно знала ужити и вытягы из священного Писания. Як треба было, то споминала отпущение гріхов Марии Магдалины Іисусом Христом. Так под пером писаркы Чуровой и преступивша жена сповідалась: “Сердечно каюся, николи веце не преступлю, падам на коліна пред тобом, любенький мужичку, омывам твои любенькы ногы моими сокрушенными и кающымися слезами и обтерам их своим волосьом. Лем отпусти мні, то буду до смерти твои ногы ціловати” и т. д.

Слава писаркы Чуровой постоянно ширилась, но то приносило єй веце горя, як радости. Сама назва “писарка Чурова” означала больше унизительну посмішку, як славу. Были и такы в селі грубианы, котры як скоро збачили єй на улиці, то дораз начинали посмішкы с ней робити. Кричали: “Там иде Гусар! Там иде писарь!”

Але пред людьми Ганя Чурова показовала вид, што нич не дає на тоты прозывкы и посмішкы. Повідала, же люде лем зо своих уст ся сміют. Ходила пышно и весело, якбы хотіла показати лукавым посмішникам, же их поругания не мают для ней ниякого значения. Но як пришла до свого дому, где никто, лем милостивый Господь Бог и єй діти виділи, она часто горько заплакала.

Шандаре повели писарку Чурову до Старой Любовни пред панов. Там обжаловали єй в обкрадении шпоркассы. Представили пред ню вексель, на котрый ктось выбрал грошы из шпоркассы, и силили єй под тяжком присягом признатися, же то она го подписала и грошы выбрала. А на векслю было фальшиво подписане имя одного почтенного газды из Якубян. Як скоро шпоркасса выплатила на векслю означенну сумму, то вексель послали подписанному газдови. Газда спротивился, пошол до міста и пояснил панам, же он вексель никому не давал, а имя його на векслю єсть сфальшоване, бо то не його руками писано. Подпись газды была так ловко подроблена, што тяжко было вынайти розлуку меже правдивым и фальшивым писанием. Конечно привели експертов из Будапешту, котры подтвердили, што подпись на векслю не газдова, лем фальшиво подроблена.

Настрашена, уморена, панами окружена писарка Чурова отповідала на вопросы, писала вшелячину, яку от ней пожадовали експерты из Будапешту. Заставляли єй повторительно писати имя так, як было написано на векслю, но нияк не могли єй в ничом злапати. Хоц была полумертва, она не поддалася, постоянно твердила, што она не виновата в том ділі и ничого за вексель не знає. Панове пробовали всіми способами зламати єй отпорность и примусити признатися до подписания вексля, але она стояла нерушимо на свойом, што то не єсть єй робота. И так в конці концов бідна вдова побідила. Шпоркасса стратила тоту сумму грошей, яку выплатила на фальшиву подпись, а писарка Чурова вернулась до свого бідного, но любимого гнізда, в объятия своих дітей.

Такых діл было мало в Якубянах. Люде были заняты тяжкыми роботами при добывании хліба насущного, то не было у них часу ани охоты думати о том, як ошукати другых. А впрочем, кто мал бы отвагу и смілость, до того ище и способность, зарывати с кламством высокоученых панов в Старой Любовні! Но факт остался фактом: была вытягнена больша сумма грошей из кассы на фальшиво подписанный вексель. Однако не было выяснено, кто то обокрал Старолюбовенску шпоркассу такым хитрым подступом.

А теперь беру собі смілость заглянути ближе. и глубже в жизнь писаркы Чуровой, понеже из жизни той бідной вдовы можеме много поучитися.

Родне єй имя было Анна Лобода. Не знам напевно, но думам, што то была дівка Осифа Лободы, котрый бывал в нижньой части села, на переді. Лобода мал пять дівок и одного сына. С пятьома дівками на селі было много старунку, як их поотдавати. И Осиф мусіл мати аж за много такого старунку, понеже Анну ище молоду отдал за вдовца Илью Чуру, котрый был уж в глубокых роках.

Причином супружества пары так неровного віка был страх, же Анна останеся самотном на карку отца про великы передніи зубы, якыми жестока судьба єй обдарила. Анна была среднього росту, мудра, приязна и аж за много симпатична, но зубы у ней были ненормально великы.

Ильо и Анна жили в любви и были обдарены четверыми красными дітьми. Хоц не было у них великых достатков, но они были спокойны тым, што мали. Старый Ильо робил тяжко, штобы выховати свою фамелию. Но пришол час, коли пришлось йому розлучитися со своими дітьми и женом. Так осталась Анна вдовом. Она была интеллигентна и дуже доброго сердца. Хоц сама бідна была, но все готова была помочи другым. Мала лем одну коровку, але и так молоком ся ділила — давала тым, котры не мали. Так помагала, чым лем могла. Але як уж спомянуто, єй талант розума и милосердне сердце приносили єй много горя.

Один раз она пошла нащивити знакомых єй людей и добрых приятелей. Приходит к хижі, а там страшный йойк, крик и плач жены. Побігла до хижы и нашла, што муж бил свою жену. Настрашена, же он може забити жену, Анна вштурилася меже них и зачала його умоляти, жебы ся змиловал и престал жену бити. Жена тым часом вымклася и втекла вон, а Анна осталася одна в його руках, Розъяреный муж успокоил свою злость тым, што побил Анну аж на чудо. Потом она часто людям радила так: где ся свои псы кусают, най ся чужы не мішают.

Иншым разом розберали у сельского рыхтаря якусь справу, в котрой и писарка Чурова была заинтересована, так она хотіла штоси повісти йому потаємно на ухо. Тот рыхтарь был и єй родина с дальшого поколіния, за то она была певна, же рыхтарь буде єй уважати. Пришла ку столу, нагнулася к нему и зачала штоси шептати. А рыхтарь розъяренно встал, руками писарку Чурову от собе одопхнул и пред всіми собранными людьми криком єй сказал:

— Идь-же ты от мене, бо моя жена може подумати, же дашто с тобом мам!

Страшно потуплена и заганьблена Анна цофлася назад и больше ани одного слова не сказала.

Але Анна штурила свой нос до всякого рода чужых діл. В Якубянах наш пан превелебный был дуже добре обеспеченый духовно и материально, бо в церкви мал много людей, а на другой стороні широкы обшары земли, котру селяне обрабляли — сіяли, садили, косили, копали, собирали и на фару звозили. А сверх того, селяне и от свого урожаю давали часть пану превелебному. Стада фарского статку паслися на богатом камінцу, а коло фары было всьо красно устроєно, много цвітов насаджено. На заді фары был красный сад овочевых стромов. Діти и подросткы ходили гев и там коло саду и завистливо смотріли на дозрілы овочы. Тяжко было дашто вкрасти, бо вокруг сада был высокий мур, а по верха мура ище другы перешкоды. Ту и там конари стромов вырастали понад ограду и згиналися на другу сторону мура. Но овочей на них не было, бо діти то ище зелене поотбивали. Часто сильный дождь и вітер отрясли яблока со стромов, што росли при малом ярку, а вода из того ярку вытекала из саду через замережену діру под плотом, то часом приносила и то, што упало до ярку. Діти уж на то нетерпезливо чекали, штуряли рукы через мережи и выберали, што могли.

Одного красного осеннього дня Чураня ишла комусь писати, и треба єй было пройти коло фарского саду. Приходит, а там при фарской ограді стоит толпа дітей и несколько жен, всі с отворенными устами націлюют свои очы на трясущыся стромы в загороді. Чути было веселы бесіды, сміх и радостны воскликы там за муром. То был день собирания овочей, то в загороді собрался весь фарский кружок.

Пришла к загороді писарка Чурова, поняла зараз в чом діло, и зачала голосно бесідовати до дітей. Она росповіла, як добрый и милостивый єсть Господь Бог, як Он нас дозирає и як дає нам вшитко добре, напримір, и тоты яблока, грушкы и сливы там в той фарской загороді. Бог то дає про каждого як про богатых, так и про худобных.

Таку проповідь она вела дальше. А в саду настала мертва тишина. За хвилю зачали яблока перебіговати понад мур к дітям и то так быстро и густо, што стоявшы там мусіли закрывати головы. Был то радостный день не лем для дітей, котры обладованны яблоками росходилися до своих домов, но и там в саду сам пан превелебный може чувствовал тоту блаженну радость, котра происходит от добрых учинков, о якых они постоянно проповідуют другым.

Вот то был один из добрых учинков писаркы Чуровой, котрый кончился радостно для всіх.

Окрем єдиной коровы, котру Илько водил на ланцуху поза углы стодол, были от ней рочно и телята, котры ходили с писарком Чуровом по селі. Закля теля было мале, то діти сбіговалися к нему и смішно с ним забавлялися. Натурально діти мало помалы научили його бости, и скоро теля в такой наукі подросло, то зачало до дітей бухати, и то так сильно, што превертало их наліво и направо и так их пострашило, же потом, як виділи писарку Чурову с телятом, то крылися и лем так из-за углов закуковали, як теля и писарка Чурова проходилися по селі.

Живот там в Якубянах не был барз легкий, о чом свідчит массовый выізд людей до Америкы. Особенно тяжко было жити вдові и єй трьом сироткам. Нашлися потворы грубианской натуры, котры робили им пакости вшелякыми способами. Не было отца, то не было кому заступитися за малых дітей. Мати заступалася за них, але яке то было єй заступление! Сміялися с ней, часто и каменями метали и побили лем прото, што поставилася заступити свои діточкы. Одного разу заліпили єй окна гнойом в ночи, так рано бідна вдова не могла дочекатися дня, бо в хижі было темно.

Мало помалы и діти повырастали и поросходилися по службах. Не было кому коровку пасти, то Анна дала єй попови до фарского пасвиска за исту часть молока. То зробило велику радость Анні, бо пасвиско было коло потока, где было довольно красной травы. Но той радости не было долго, понеже коли Анна свою скромну коровку отдала фарскому пастуху, и он загнал єй до громады красного, толстого фарского стада, где были и буякы, то дораз пришол и смуток. Кешульку зачали бухати фарскы коровы с каждой стороны, а горше всего буякы єй непокоили. Сполошенна Кешулька біжала гев там, желаючи избігнути буяков. Часто побігла в запрещенну сторону, што и пастуха назлостило. Он зачал кричати на корову всякыми прозывками, як то звычайно у пастухов водится, а камінья отскаковало от рогов и клубов бідной Кешулькы. Коли вечерами Анна доила коровку, то погласкала єй покаліченный хребет и часто сама горько заплакала. Но иншого выхода не было.

Дівка Анна уж подросла, а яка красна и способна! На службах у жидов она уже научилась добри бесідовати по-німецки. В тот час уже много людей вышло до Америкы. Письма штоденно приходили от них до села. Приходили и грошы, и люде верталися домой на визит, або заберали жены, дітей и с ними отходили обратно в Америку. Из всего того люде в селі дознавалися о легком житью в свободной Америкі. Писарка Чурова зачала розмышляти, бо сама она была найлучше поинформована о житью там за морем. Покрутилася гев там и нашла газду, котрый пристал пожичити грошы на шифкарту до Америкы єй дівкі Анні. Так Анна выіхала до Америкы, там нашла скоро роботу, отдала пожиченны грошы и усиловно посылала што могла матери. В Америкі дівка познакомилася и с другыми краянами, бо мати знала всіх адресы, то єй посылала.

В том часі уже были в Америкі сестры писаркы Анны — Ева и Лиза с их мужами и дітьми. Лиза померла и охабила по собі мужа Андра Гребика с четверыми малыми дітьми. Бідный Гребик не мог собі дати рады, бо мусіл тяжко робити. Тогды робили десять годин на день, а плаца была один и пол доллара на день. Коли дівка Анна дозналася о смерти свойой теты Лизы, то приіхала из Нью Йорку до Кливланду, где Гребик бывал. Там она помагала йому дозерати дітей. Но молода дівка Анна не могла так долго помагати, то порадилися и рішили притягнути до Америкы маму Анну с хлопцами.

Приіхала писарка Чурова до Америкы, до великого міста Кливлэнду. На вікы розлучилася со своим родным селом Якубянами, высокыми горами, густыми лісами, с чистым, черствым воздухом и с том чудесно смачном водом. Хоц жестокость поєдных людей в родном селі тяжко было єй переносити, всетаки с сердечным жалем прощалася с приятелями, котры єй потішали и, як могли, то єй помагали.

Тяжко было отвдячитися такым, як был сусід Ильо Гуляший. Двери його хижы всегда были широко отворены про Чуровы, сироты. Гульяшов домик был в средньом рангу якубянскых домов. Он состоял из узкых сіней и лем одной комнаты с одными дверьми и двома окнами. На правом боку дверей, як ся входит до хижы, был в куті звычайный пец, мурованый из цеглы и глины-матицы, смішаной с соломом. На боку пеца, дораз при дверьох, был комин, где ся варило ідло. Комин был высоко мурованый, так што можна было варенье дозерати, под котлы дерево подкладати настоячи, не треба было сгинатися. Такий крайовый комин можна зровнати с тым, што в Америкі называют “Файер-плейс”. Нижня часть комина выходила понад цілу ватру, а потом схилялась к стіні. Внука комина была діра на дым, котрый выходил на под, где в зимі висіли шункы, колбасы и другы смачны мяса. Люде выходили по драбині на под и запыховали діру комина бабком, жебы тепло не втікало вонка, але ишло до хижы єй огрівати. За пецом было місце, где одно, а даколи двое и трое дітей могли спати. Коло пеца были лавкы, на котрых дньом сідали, а в ночи спали. Задня часть пеца была съужена и преходила через стіну до сіней. В сінях палили до пеца, а дым ишол в гору на под. Як в пецу дерево ся спалило, то пец заперли, и ярке угля гріло пец в хижі, а хижа грілася от пеца. В противоположном куті от пеца была постіль. Кедь было дзецко, то пред постельом висіла колыска с трагара. Дальше было веце лавок коло стіны, а на стінах висіли образы, збанкы и другы украшения. В третьом куті стоял стол и веце лавок, потом приходили окна, а в послідньом куті были поличкы, где складали посуду-граты и другы приборы до ідла. В хижі не было дыль, лем земля. Земля в том куті была высша, што вызерало на малый горбок. Тут была лавка, на котрой стояло відро с водом для напитку и умыванья. На середині горбка стоял шафель, до котрого зливалися помыи, и он тоже служил в ночи за выходок.

Такий был образ хижы Ильи Гульяшого — часть земной, дочасной нищеты. Можна, што тот домик уж давно перемінился в порох, но милосердны учинкы його господаря живут в благодарных сердцах тых, котрых он так ласкаво приютил в трудны минуты.

Так попрощалася писарка Чурова с родным крайом и начала новый живот в Америкі. Утомленна долгым путешествием пришла она с хлопцами ку своим до Кливланду. Привезли их там на Минкон стрит. Была то найнисша часть Кливланду. Двокомнатный домик майже перегинался понад желізну дорогу. Трены літали гев там, звонили, трубіли, грохотали и чорным, густым дымом наполняли комнату. Тота часть міста лежала на берегу, котрый сходил на дно узкой долины рікы Кайагога. Улицы были короткы. На одной стороні просто в гору ишла т. зв. Коммершиал стрит. На нижньой части той стриты и при концу Минкон была велика пивоварня. От пивоарни в гору, аж на Гилл стрит, на правой стороні, як ся иде в гору, бывали нашы люде на Минкон, Берг и Гилл стритах, а другу сторону заселяла мішанина вшелякых подкупных жен. Чорны вершили. Налево от Гребиковой хижы был возвышеный желізный мост, по котром преходила желізна дорога Никел Плейт. В решті узкой долины коло рікы находилися всякого вида фабрикы. На вышньой части рікы стояла велика желізна фабрика, с котрой постоянно выбухал густый дым и покрывал цілу околицу.

Што робилося, як краяне сходилися привитати новых пришельцов и дознатися о свойой родині в старом краю — тяжко описати. Чураня знала о всіх и о всем там в Якубянах и не была скупа росповідати. Она преходила из рук до рук: обнимали, ціловали, сміялися и с радости каждый плакал. То ишло так день за дньом. Хлопы мусіли идти до роботы, а жены ся посходили и при напитку пива знакомилися и бесідовали.

Город, Кливланд в том часі мал дуже нездорову воду, котру помповали из озера Ири. Коли озеро было бурне, то вода была коломутна, и немож было єй пити. Люде говорили, што кливландска вода лем про жабы, то пили пиво, до котрого занурили и Чураню. В таком омраченнью она привыкла к смердячому дыму и грохоту пробігающых тренов.

С позволением церковной верхности, Анна Чурова отадалася за Андра Гребика, и так зачался для ней новый живот. Не была то для ней легка робота обходити мужа, його четверо и своих двое дітей. Андро робил в “фаундрі” 10 годин на день. Його плаца выросла на $1.50 за 10 годин роботы. Неборак Андро, як приходил вечером с роботы, то звычайно зашол до рогового салону и купил малу фляшечку виски. Пришол домой, ногавицы на нем подіравлены отпырсом ростопленного желіза, котре в “молды” розливал — сідал и выпивал из фляшечкы, а так мало оживленный умывался, бо вызерал як негр, и сідал істи. Никто не спросился його, ци он може свою велику фамелию выховати, приодіти и под стріхом заховати на такой пейді. Ніт, никто тым не журился. Но пришол час, што тоты хлопцы подросли, то “Онкел Сем” их забрал и до битвы загнал, где прославилися геройскыми подвигами в боях с неприятелем. И так отвдячилися и отплатили свой долг за свободу, за таку роботу отца и таке житье.

Настали переміны и у Гребика. Діти выроилися во всі стороны. Аннин сын Ильо был первым, котрый поднялся на свои крыла и фуркнул до широкого світа. Молодший Стефо оженился и жил на фармі недалеко Кливланду. И Андровы хлопцы по воєнной службі поженилися. Старший из них, Стивен, оставил, дом ище в малолітстві и при свойой усилвности и при помощи добрых людей выучился на скульптора. Коли служил при войску, то был и в Лондоні, где познакомился с английском дівчином и оженился. Його сестра Мария отдалася за велико-русса, мала трьох хлопцев — два умерли, а третий оженился и живе с фамелиом в Кливлендской околиці. Из другых дітей сын Иван умер, а наймолодший Андро, уж вдовец, жиє со своим хлопцом при сестрі, Марии.

Старый Андро Гребик мал смутный конец свойой земной жизни, бо в роботі покалічило йому око. Його зріние ставало постоянно слабшым и кончилось темном сліпотом. Был то незавидный живот про Андра, але про його жену Анну был майже невыносимый тягар. Она обходила сліпого, а скоро и цілком беспомощного мужа аж до смерти. И так осталась она знова вдовом.

Але смуткам и несчастьям уже пристарілой писаркы Чуровой, здавалося, не было конца. Верх страшных ударов, якы сыпалися на Анну Чурову, был такий: одного разу єй сын Штефо с женом и троими дітьми переізжали на свойом автомобилі через желізну дорогу, котра проходила крижом через автомобильну дорогу, аж тут наремно показался трен со страшном быстротом, ударил до автомобиля и розбил всьо на малы фалаткы и розметал по цілой околиці. Осталось лем Двое их дітей, котры на тот час были при теті Анні.

При помощи блукающого по світу Ильи брат Стефо и сестра Анна купили свои фармы и домы, то стара писарка мала где жити. И нужды на ню не было, бо сын Ильо был самотный гдесь в світі, то не лем о матери, но и о родных старался и им помагал. Але старой писаркі Чуровой было тяжко помочи. Она ходила в дуже худобном убранью и с хустом на голові — так по старокрайовому. А грошами нияк не можна было єй помочи, бо скоро их достала, то пошла до міста своих приятелей угощати. Ходила от одных до другых и с напитковым угощением заморочила свой острый розум, што помагало єй смягчити и на час забыти трагичны события.

Про зубы, котры легко можна было поправити, но никто тым не клопотился, талантлива женщина впала до багна отчаяния. Не было возможности подкріпити и розвити начинающий квитнути талант. Ище як мала дівчинах она ганьбилася своих стырчавшых зубов и закрывала уста руком. Так зубы заслонили солнце єй жизни. Там в старом краю человек с чым ся родил, то с тым и умирал. Не так сейчас, особенно тут в Америкі. Тут кедь зубы выходят криво, то их дентисты выпростят, а кедь выходят тісно, то непотребны вытягнут, прото тут ніт выгваркы, коли діти роснут с неблагообразными зубами. Тут кедь родиче не дбают, то школьны власти постараются таку хибу поправити.

Тераз, дорогы Якубянцы, кедь ся будете над тым писанном журити и отгадовати, же кто то знал так на папері описати и старе, мертве порушовати, то будьте исты, же никто другий, лем сам он — писаркы Чуровой сын.


Ильо.



[BACK]